«Олененок»

Оливер проснулся от того, что солнечный свет, мягкий и золотистый, щекотал его закрытые веки. Он не вскочил в панике, судорожно хватая ртом воздух, как это было каждое утро на протяжении последней недели. Его сердце не колотилось о ребра в бешеном, загнанном ритме, ожидая очередного удара судьбы или ледяного приказа. Напротив, пробуждение было медленным, тягучим и невыразимо сладким. Словно он выныривал со дна глубокого, теплого океана, где не существовало ни гравитации, ни тревог, ни концепции времени. Мальчик медленно, лениво потянулся, зарываясь лицом в соседнюю подушку. Ткань наволочки из плотного, прохладного черного шелка мгновенно окутала его до боли знакомым ароматом. Морозный озон, горькое дерево и едва уловимые нотки дорогого коньяка. Запах Райана. Запах абсолютной, бескомпромиссной власти, который еще вчера вызывал у Оливера животный ужас, а сегодня... сегодня этот запах действовал как самое сильное в мире успокоительное. Оливер приоткрыл глаза. Вторая половина огромной кровати была пуста. Ткань хранила лишь легкую помятость в том месте, где спал Блэквуд. Юноша перевернулся на спину, и по его телу мгновенно прокатилась волна тупой, тянущей боли. Мышцы бедер ныли так сильно, словно он пробежал марафон, поясница отзывалась тяжестью при каждом движении, а внутри, в самом центре его естества, пульсировало горячее, саднящее напоминание о том, кому он теперь принадлежит. Райан взял его ночью. Взял жестко, глубоко, выжигая из него остатки прошлого и заполняя собой до самых краев. Но парадокс заключался в том, что эта физическая боль не приносила Оливеру страданий. Наоборот, она служила якорем. Каждая вспышка дискомфорта в теле была физическим доказательством того, что вчерашний день не был сном. Что Райан действительно слушал его в кабинете. Что Райан действительно целовал его шрамы с той парализующей, сбивающей с ног нежностью. Оливер медленно поднял руку и коснулся багрового клейма на своей шее. Синяк всё еще был горячим и болезненным на ощупь. Но если вчера утром мальчик готов был содрать с себя кожу, лишь бы смыть эту метку, то сейчас его пальцы оглаживали контуры укуса с пугающей, извращенной гордостью. Райан пометил его, чтобы защитить. Райан встал на его сторону перед акулами Уолл-Стрит. Райан признал его ум. Оливер улыбнулся. Это была слабая, сонная, но абсолютно искренняя улыбка. Он лежал в огромной, залитой утренним солнцем спальне пентхауса, и его переполняла пьянящая, одурманивающая легкость. Это было чувство человека, с плеч которого внезапно сняли бетонную плиту весом в тонну. Ему больше не нужно было бороться. Ему больше не нужно было выживать. Все его проблемы, которые еще месяц назад казались непреодолимыми горами, исчезли, стертые в пыль одним росчерком платиновой ручки Блэквуда. Долги за учебу? Их больше не существовало. Арендная плата за убогую квартирку в Квинсе с протекающим потолком? Ему больше никогда не придется считать центы, чтобы расплатиться с вечно недовольной хозяйкой. Болезнь матери? Оливер вспомнил вчерашний телефонный разговор, вспомнил чистый, здоровый смех миссис Хейл и то, как легко она дышала в своей элитной палате. Всё это сделал Райан. Да, он сделал это методами монстра. Он загнал Оливера в угол, шантажировал его, сломал его гордость и лишил свободы. Но сейчас, лежа на этих шелковых простынях, пропитанных их общим запахом после ночи безумного секса, Оливер впервые признался себе: эта клетка была лучшим, что случалось с ним в жизни. Свобода, за которую он так отчаянно цеплялся, была иллюзией. Что давала ему свобода? Бессонные ночи, страх перед завтрашним днем, отчаяние у постели задыхающейся матери и перспективу закончить жизнь клерком в третьесортной конторе. А здесь... здесь он был божеством. Божеством, запертым в хрустальном саркофаге, но всё же божеством. Человек, перед которым трепетал весь Нью-Йорк, целовал ему руки и спрашивал, что он хочет на обед. Оливер заставил себя сесть. Шелк соскользнул с его обнаженного торса, открывая бледную кожу, покрытую красноватыми следами от жестких пальцев и губ Райана. Мальчик спустил босые ноги на мягкий, пушистый ворс белого ковра и поежился от контраста температур. В пентхаусе царила идеальная, звенящая тишина. Никаких звуков сирен, никакого гула машин, только приглушенный, мерный шум системы климат-контроля. Оливер знал расписание Райана. Блэквуд всегда просыпался в пять утра и отправлялся в свой личный тренажерный зал, расположенный на уровень ниже. У Оливера был как минимум час абсолютного одиночества. Он неспешно направился в ванную комнату. Огромное пространство черного мрамора, хрома и зеркал, которое вчера утром казалось ему пыточной камерой, где Райан методично ломал его волю, сегодня выглядело просто роскошной комнатой. Оливер подошел к раковине и посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него смотрел совершенно другой человек. Исчезли лиловые, болезненные тени под глазами. Впалые щеки приобрели здоровый, теплый оттенок. Губы припухли от долгих, жадных поцелуев. Но главное изменение было во взгляде. Зеленые глаза больше не были мутными озерами страха. В них светилась спокойная, темная уверенность человека, который принял свою судьбу и нашел в ней извращенную красоту. Он включил воду в душевой кабине, настроив приятную, расслабляющую температуру. Шагнув под упругие струи, Оливер позволил воде смыть с себя остатки сна. Он потянулся к полке и без колебаний взял флакон с гелем для душа Райана. Тем самым гелем с запахом озона и горького дерева. Оливер намылил кожу, щедро втирая этот запах в себя. Он хотел пахнуть им. Он хотел, чтобы Райан, вернувшись с тренировки, почувствовал этот аромат и понял, что Оливер добровольно, осознанно принимает его власть. Это больше не было клеймением — это был симбиоз. Добровольное растворение в своем хозяине. Закончив водные процедуры, Оливер вытерся тяжелым полотенцем и нашел в шкафчике белоснежный махровый халат. Он был ему велик, полы путались в ногах, а рукава приходилось подворачивать несколько раз, но ткань была такой мягкой и уютной, что Оливер с наслаждением закутался в нее, завязав пояс на тонкой талии. Мальчик вышел из спальни в колоссальную, залитую светом гостиную. Вчерашний шторм ушел, оставив после себя кристально чистое, пронзительно-голубое нью-йоркское небо. Панорамные окна открывали вид на Центральный парк, зелень которого казалась умытой и яркой. Оливер прошел на кухню. Она напоминала космический корабль: хромированные поверхности, черный гранит, встроенная техника, которая стоила больше, чем Оливер заработал бы за всю свою прошлую жизнь. На кухонном острове стояла ультрасовременная кофемашина. Рядом с ней, на салфетке, лежал планшет Райана, а под ним — небольшой лист плотной кремовой бумаги. Оливер подошел ближе. Его сердце дрогнуло в сладком предвкушении. Он вытащил записку. Почерк Райана был таким же, как и он сам — жестким, размашистым, с острыми углами букв, не терпящим возражений. «Олененок. Твой завтрак в холодильнике (контейнер с зеленой маркировкой). Кофемашина настроена на твой латте, просто нажми кнопку. Жди меня. Р.» Оливер провел кончиком пальца по заглавной букве «Р», чувствуя, как внутри разливается горячая, медовая волна. В этой короткой, сухой записке заботы было больше, чем Оливер видел за все свои двадцать лет. Райан не просто оставил ему еду — он позаботился о том, чтобы Оливеру не пришлось разбираться с настройками сложной техники. Он запрограммировал всё сам. «Жди меня». Это не звучало как угроза. Это звучало как обещание. Оливер нажал кнопку на кофемашине. Аппарат тихо зажужжал, наполняя огромную кухню ароматом свежемолотых зерен арабики. Пока кофе готовился, мальчик открыл огромный, встроенный в стену холодильник. На стеклянной полке действительно стоял стеклянный контейнер с зеленой наклейкой. Внутри были приготовленные личным поваром Райана идеальные яйца бенедикт с лососем и авокадо. Оливер достал завтрак, взял свою чашку горячего, идеально взбитого латте и направился к панорамному окну в гостиной. Он сел в глубокое кожаное кресло, подтянув под себя босые ноги, и посмотрел вниз, на просыпающийся мегаполис. Там, внизу, на улицах, которые казались отсюда тонкими серыми нитями, копошились люди. Крошечные, неразличимые муравьи. Они спешили на работу, давились в метро, пили дешевый кофе на бегу, нервничали из-за неоплаченных счетов и боялись увольнений. Они боролись за выживание каждую секунду своей жизни. Оливер сделал маленький глоток из своей чашки. Вкус был божественным. Он посмотрел на этих людей и впервые не почувствовал с ними ничего общего. Он был возвышен над ними. Отделен от этого грязного, суетливого мира толстым слоем бронированного стекла и миллиардами долларов Блэквуда. Райан забрал его из этой грязи, отмыл, одел в шелк и посадил на самую вершину пирамиды. «Я продал душу дьяволу», — пронеслась в голове Оливера ленивая, совершенно не пугающая мысль. — «Но в аду оказалось слишком комфортно». Он откусил кусочек своего завтрака, наслаждаясь тишиной. Рациональная, здоровая часть его мозга, та самая часть, которая еще сопротивлялась в первые дни, сейчас находилась в глубокой коме. Стокгольмский синдром завершил свою мутацию. Оливер оправдал своего палача. Он оправдал его жестокость, его манипуляции, его тотальный контроль, потому что взамен получил нечто, чего у него никогда не было — абсолютную уверенность в том, что его защитят. Да, Райан монстр. Да, он может быть безжалостным. Да, он отрезал Оливера от Майка и запер его в этой золотой клетке. Но разве Майк мог дать ему то, что давал Райан? Разве Майк смог бы вытащить его мать с того света? Нет. Райан Блэквуд был единственным человеком, который увидел в Оливере не просто смазливую мордашку, а интеллект. Райан был единственным, кто бросил ради него всё и признал его правоту перед советом директоров. Райан был его богом. И Оливер был готов молиться этому богу до конца своих дней. Тихий звук открывающихся дверей главного лифта нарушил безмолвие пентхауса. Оливер мгновенно выпрямился в кресле. Его сердце сделало радостный, судорожный кульбит. Он поставил полупустую чашку на журнальный столик и повернул голову в сторону холла. Райан Блэквуд переступил порог своей квартиры. Он только что вернулся с тренировки. На миллиардере были черные спортивные штаны и облегающая, влажная от пота компрессионная футболка, которая идеально подчеркивала колоссальный, литой рельеф его мышц. В одной руке он держал спортивное полотенце, перекинутое через плечо, а другой на ходу проверял что-то в своем телефоне. В таком виде, без костюма-тройки и галстука, Райан казался еще более опасным. В нем было больше животной, первобытной силы, больше неприкрытой, хищной сексуальности. От него исходила аура человека, чье тело является таким же смертоносным оружием, как и его банковские счета. Райан поднял глаза от экрана смартфона. Его взгляд мгновенно, словно по радару, нашел Оливера, сидящего в кресле. Блэквуд замер. Черные глаза пробежались по фигуре мальчика. По белому, слишком большому махровому халату, по босым ногам, по влажным после душа золотистым волосам и, наконец, по лицу, на котором цвела мягкая, искренняя, приветливая улыбка. Оливер не отвел глаз. Он смотрел на Райана прямо, с открытым, ничем не замаскированным обожанием. Атмосфера в огромной гостиной мгновенно изменилась. Воздух стал плотным, наэлектризованным, искрящимся от того темного, тяжелого притяжения, которое связывало их двоих невидимыми стальными тросами. Райан бросил телефон и полотенце прямо на банкетку в холле и медленным, хищным шагом направился к креслу. Оливер сидел неподвижно, затаив дыхание. Он смотрел, как играют литые мышцы под влажной, облегающей тканью компрессионной футболки Райана, и чувствовал, как низ живота привычно стягивает тугим, горячим узлом. Вчера ночью этот человек раздвигал его бедра, вколачиваясь в него с первобытной яростью, а сегодня утром шел к нему по залитой солнцем гостиной, словно они были обычной парой. Иллюзия была настолько сладкой, настолько совершенной, что Оливер хотел утонуть в ней без остатка. Райан подошел вплотную. Он оперся обеими руками о подлокотники кресла, запирая мальчика в ловушку из своих рук, и наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Оливера. Блэквуд втянул носом воздух, сканируя запахи. Черные, бездонные глаза хищника блеснули темным, собственническим удовлетворением. — Ты пахнешь мной, — низко, с вибрирующей хрипотцой произнес Райан. Это не было вопросом. Это была констатация факта, который приносил ему извращенное удовольствие. — Я взял ваш гель для душа, — прошептал Оливер. Он не прятал взгляд. Напротив, он чуть приподнял подбородок, позволяя Райану увидеть багровое клеймо на шее, которое теперь не казалось ему уродливым. — Вы... вы не против? Уголок губ Райана дрогнул в едва заметной усмешке. — Всё, что есть в этом доме, теперь твое, Олененок. Потому что ты — мой. Миллиардер наклонился еще ниже и накрыл губы мальчика властным, требовательным поцелуем. Оливер мгновенно ответил, приоткрывая рот, позволяя горячему языку Блэквуда проникнуть внутрь, слизывая с его губ кофейную пенку. Это был поцелуй хозяина, который проверяет свою собственность и убеждается, что она всё так же сладка и покорна. Оливер закрыл глаза, его руки инстинктивно легли на влажные от пота, твердые предплечья Райана, цепляясь за них, как за спасательный круг. Когда Райан нехотя оторвался от его губ, Оливер тяжело дышал. Его щеки снова покрылись густым румянцем. — Доедай свой завтрак, — приказал Блэквуд, выпрямляясь и проводя рукой по своим влажным волосам. В его голосе появились те самые деловые, металлические ноты, которые Оливер уже научился безошибочно распознавать. — И переоденься во что-нибудь свободное. Через пятнадцать минут к нам поднимется гость. Оливер моргнул, выныривая из сладкого, одурманивающего тумана. — Гость? — переспросил он, чувствуя легкий, едва заметный укол тревоги. В эту золотую клетку никогда не допускались посторонние. Пентхаус был их изолированным космосом. — Кто-то из корпорации? — Нет, — Райан отвернулся и направился в сторону коридора, ведущего в его гардеробную и ванную. — Это доктор Эванс. Мой личный врач. Небольшой профилактический осмотр и одна необходимая мера предосторожности. Ничего серьезного. Жди его в гостиной. Райан скрылся за дверями, оставив Оливера наедине со стынущим кофе. Тревога, которая секунду назад казалась лишь легким уколом, теперь начала медленно, ядовитой змеей сворачиваться в животе. Медицинский осмотр? Оливер был абсолютно здоров. Зачем Райану понадобилось вызывать врача прямо в пентхаус субботним утром? Рациональная часть мозга мальчика, та самая, которая спала с момента его утреннего пробуждения, вдруг приоткрыла один глаз. Но стокгольмский синдром мгновенно включил свои защитные механизмы. «Он просто заботится о тебе», — прошептал внутренний голос Оливера. — «Ты ведь его ассистент. Его партнер. Вчера ты спас ему сделку на миллиарды. Логично, что он хочет убедиться в твоем здоровье. Богатые люди всегда параноики в вопросах медицины. Не накручивай себя». Оливер послушно доел остывшие яйца бенедикт, хотя аппетит куда-то испарился. Он поднялся, одернул на себе слишком длинные полы белого махрового халата и решил не переодеваться. Халат был достаточно свободным, как и приказывал Райан. Ровно через пятнадцать минут мелодичный звон возвестил о том, что створки главного лифта открылись. Оливер обернулся. В гостиную вошел мужчина лет пятидесяти, с аккуратной сединой на висках, в безупречном темно-сером костюме. В его облике не было ничего от типичного врача из поликлиники. Он больше походил на высокооплачиваемого юриста или швейцарского банкира. В руках доктор Эванс держал небольшой, плоский кейс из матового авиационного алюминия. За его спиной маячил Маркус, начальник службы безопасности Блэквуда, который проводил гостя и тут же бесшумно ретировался, оставив их одних. — Доброе утро, мистер Хейз, — голос доктора был тихим, вкрадчивым и абсолютно профессиональным. Он не выказал ни капли удивления, увидев молодого парня в халате Блэквуда посреди его пентхауса. Люди, работающие на Райана, умели быть слепыми и глухими, когда это требовалось. — Я доктор Эванс. Мистер Блэквуд предупредил вас о моем визите? — Да... здравствуйте, — Оливер неуверенно кивнул, плотнее запахивая на груди полы халата. Райан появился в гостиной минуту спустя. Он уже успел принять душ и переодеться в черные кашемировые брюки и тонкий темный джемпер, который подчеркивал каждую линию его хищного тела. Волосы миллиардера всё еще были влажными. — Рад видеть вас, Эванс, — Блэквуд коротко кивнул врачу, даже не подав ему руки. Для Райана все эти люди были лишь обслуживающим персоналом. Его взгляд мгновенно переключился на Оливера. Глаза Райана стали мягче, но в этой мягкости скрывалась стальная, несгибаемая воля. — Проходи на диван, Олененок. Оливер послушно подошел к огромному кожаному дивану в центре гостиной и сел на самый край. Доктор Эванс положил свой алюминиевый кейс на прозрачный стеклянный столик перед ним. Щелкнули зажимы. Мальчик вытянул шею, пытаясь рассмотреть содержимое. Он ожидал увидеть стетоскоп, тонометр, возможно, пробирки для забора крови. Но то, что он увидел, заставило кровь застыть в его венах. Внутри кейса, в стерильной, заполненной синим поролоном форме, лежал пластиковый блистер. В блистере находился шприц-аппликатор — пугающе толстый, с широкой иглой, предназначенной явно не для простой инъекции витаминов. А рядом с иглой, в крошечной стеклянной капсуле, поблескивал на свету металлический цилиндр размером чуть больше рисового зернышка. Сквозь прозрачное стекло капсулы Оливер разглядел микроскопические медные катушки. Это был микрочип. GPS-трекер с биометрическими датчиками. Технология, которую использовали для отслеживания элитных скаковых лошадей, редких животных или особо ценных военных грузов. Рациональный разум Оливера, который до этого лишь лениво подавал голос, внезапно проснулся и закричал от первобытного, животного ужаса. Иллюзия нормального утра, иллюзия партнерства и заботы разлетелась на миллион острых осколков, полоснув его по самому сердцу. «Он чипирует меня. Как собаку. Как вещь». — Что это? — голос Оливера сорвался на сдавленный, хриплый шепот. Он вскочил с дивана, инстинктивно пятясь назад, подальше от столика, подальше от этого серебристого кейса. Его глаза, огромные и полные паники, метнулись к Райану. — Райан... что это такое?! Доктор Эванс замер, натягивая черные нитриловые перчатки, и вопросительно посмотрел на своего работодателя. Блэквуд не выглядел удивленным или разозленным. Его лицо оставалось маской холодного, божественного спокойствия. Он медленно подошел к Оливеру, который вжался спиной в спинку кресла. — Это трекер, Оливер. Биометрический микрочип с функцией зашифрованной геолокации, — ровным, будничным тоном ответил Райан, словно речь шла о покупке новых часов. — Он синхронизируется с моей личной закрытой сетью. Я буду знать твои координаты с точностью до полуметра в любой точке земного шара. Кроме того, он передает данные о твоем пульсе и температуре тела. — Нет... — Оливер замотал головой. Его губы дрожали. Румянец удовольствия, который украшал его щеки полчаса назад, сменился мертвенной бледностью. Он схватился руками за ворот халата, словно пытаясь защитить свое тело от вторжения. — Вы не можете этого сделать... Это незаконно! Я не животное, Райан! Вы не можете просто вживить в меня датчик! Стокгольмский синдром трещал по швам. Оливер мог оправдать грубость, мог смириться с изоляцией, мог даже находить больное удовольствие в подчинении в постели. Но физическое, несмываемое клеймо внутри его собственного тела, превращающее его в промаркированный товар, вызывало в нем тошнотворный ужас. Это была золотая цепь, которую невозможно снять. Райан сделал знак доктору Эвансу. Врач молча отступил на пару шагов, растворившись в фоне, давая им пространство. Миллиардер сократил последние сантиметры между ним и парнем. Он не стал хватать Оливера за горло, не стал применять грубую физическую силу, чтобы уложить его на диван. Райан знал, что физическое принуждение сейчас только укрепит страх. А Райану нужно было добровольное согласие его раба. Блэквуд поднял руки и мягко, но непреклонно обхватил трясущееся лицо Оливера. Ледяные пальцы миллиардера зарылись в золотистые волосы на висках мальчика. Райан наклонился, его глаза — две черные, поглощающие свет бездны — оказались прямо напротив зеленых глаз парня. — Послушай меня, Олененок. Внимательно послушай, — голос Райана превратился в гипнотический, бархатный шепот, который вибрировал прямо в черепе Оливера, подавляя его волю. — Ты помнишь, что произошло вчера в кабинете? Оливер судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от лица своего бога. Слеза сорвалась с его ресниц и скатилась по бледной щеке, впитываясь в пальцы Райана. — Я... я нашел ошибку... — пролепетал он. — Ты не просто нашел ошибку. Ты спас мою империю от удара, — Райан чуть сильнее сжал его лицо, подчеркивая важность каждого слова. — Ты показал всем в той комнате, кто ты есть. Ты больше не мальчик, проливший кофе в лобби. Ты — мой голос. Ты — мой мозг. А на Уолл-Стрит нет ничего ценнее и опаснее, чем слабое место Райана Блэквуда. Райан придвинулся еще ближе. Его горячее дыхание обжигало губы Оливера. — Мои враги вчера поняли, что ты имеешь надо мной власть. Они поняли, что я слушаю тебя. Знаешь, что происходит с такими людьми в моем мире? — шепот Райана стал темным, ядовитым, пропитанным абсолютной, психопатической паранойей. — Их похищают. Их покупают. Их ломают, чтобы добраться до меня. А я не могу позволить, чтобы кто-то прикоснулся к тому, что принадлежит мне. Оливер задыхался. Логика Райана была больной, извращенной, но она работала. Блэквуд рисовал перед ним картину внешнего мира как агрессивной, смертельно опасной среды, от которой только он, Райан, мог его спасти. — Я хочу знать, где ты находишься каждую секунду твоей жизни, — продолжал шептать Райан, и в его голосе проступила настоящая, обнаженная одержимость. Большие пальцы миллиардера стирали слезы со щек мальчика. — Я хочу смотреть на монитор и видеть, как бьется твое сердце. Я хочу знать, что ты жив, даже когда меня нет рядом. Это не ошейник, Оливер. Это моя защита. Если ты исчезнешь с радаров хотя бы на минуту, я сожгу этот город дотла, чтобы найти тебя. Но для этого ты должен впустить меня. Рациональный разум Оливера бился в агонии, из последних сил крича о рабстве и нарушении прав. Но этот крик тонул в густом, черном, липком океане больной привязанности. Оливер смотрел в глаза Райана и видел в них не просто желание контролировать. Он видел там всепоглощающую, сумасшедшую потребность владеть. Райан Блэквуд был настолько одержим им, что физически не мог перенести мысли о том, что Оливер может потеряться. Эта мысль вызывала в Оливере извращенное, пугающее возбуждение. Человек, перед которым трепетал мир, сейчас стоял перед ним и признавался в своей тотальной зависимости от его, Оливера, сердцебиения. Стокгольмский синдром одержал окончательную, безоговорочную победу. Оливер понял, что он хочет этой одержимости. Он хочет быть настолько ценным, чтобы ради него выжигали города. Он хочет, чтобы часть Райана навсегда осталась под его кожей. Мальчик издал тихий, надломленный всхлип. Его руки, до этого сжимавшие ворот халата, медленно, безвольно опустились вдоль туловища. Капитуляция была принята. Райан медленно, торжествующе улыбнулся. Он прижался губами к мокрому от слез лбу Оливера. — Умница. Мой идеальный, послушный Оливер, — прошептал он, и эти слова были сладким ядом, парализующим последние остатки воли. Райан мягко развернул мальчика спиной к себе и подвел его обратно к дивану. Оливер двигался как во сне. Его тело казалось ватным, невесомым. Блэквуд надавил ему на плечи, заставляя сесть. — Приспусти халат, — приказал Райан. Оливер трясущимися пальцами развязал пояс. Он позволил белоснежной махровой ткани соскользнуть с его левого плеча, обнажая лопатку. Бледная, покрытая легкой испариной кожа покрылась мурашками. Оливер сидел, сгорбившись, подставив спину своему богу, как жертвенный агнец. Райан сел на диван рядом с ним вплотную. Левая рука миллиардера легла на обнаженную талию парня, крепко и надежно фиксируя его на месте. Правой рукой Блэквуд взял ледяную, дрожащую ладонь Оливера и переплел их пальцы. — Доктор, — Райан даже не повернул головы, его взгляд был прикован к бледной коже лопатки Оливера. Доктор Эванс подошел бесшумно. Оливер услышал шуршание разрываемого пластика. Затем резкий, резкий запах медицинского спирта ударил ему в нос. Влажный, холодный тампон описал круг на его коже прямо под левой лопаткой. — Расслабьтесь, мистер Хейз. Сейчас будет небольшой укол местного анестетика, — ровно произнес Эванс. Оливер вздрогнул, когда тонкая игла проткнула кожу. Легкое, жгучее чувство расползлось под лопаткой. Пальцы мальчика судорожно сжали руку Райана. Блэквуд в ответ сжал его ладонь так крепко, что у Оливера хрустнули костяшки, но эта боль была заземляющей. Она напоминала ему, что Райан здесь, что он держит его. — Ш-ш-ш, я с тобой, — бархатный шепот Райана коснулся его уха. Горячие губы миллиардера прижались к его виску. — Дыши со мной. Анестезия подействовала быстро, заморозив участок кожи, но она не могла заморозить глубокие ткани. Оливер услышал металлический щелчок взводимого аппликатора. Затем тупая, раздвигающая плоть сила вдавилась в его спину. Толстая игла пробила эпидермис, погружаясь в мышечную ткань. Оливер задохнулся. Широко распахнув рот, он издал беззвучный, задушенный крик. Это было больно. Это было омерзительно. Чужеродный, металлический предмет насильно вталкивался в его тело. Райан притянул его к себе еще сильнее. Блэквуд покрывал поцелуями его висок, щеку, шею, впитывая его боль и его покорность. Глухой, пластиковый щелчок аппликатора прозвучал в тишине гостиной как звук захлопывающейся тюремной двери. Доктор Эванс вытащил иглу. Крошечная стеклянная капсула осталась внутри. Под кожей Оливера Хейза. — Всё готово, — констатировал Эванс, прижимая к месту прокола стерильный марлевый тампон, а затем заклеивая его плотным, прозрачным медицинским пластырем. — Возможно легкое воспаление в течение суток. Чип активируется через сеть Блэквуд Индастриз в течение часа. Доктор начал собирать свои инструменты обратно в алюминиевый кейс. Оливер сидел неподвижно. Его грудь тяжело вздымалась. Он физически не чувствовал чипа из-за анестезии, но его мозг кричал о том, что эта крошечная металлическая деталь теперь является частью него. Это была золотая цепь, заклепанная намертво. Он больше никогда не сможет исчезнуть. Даже если он сбежит на другой конец света, Райан найдет его. Райан всегда будет знать, как бьется его сердце. Слезы текли по лицу Оливера, капая на его обнаженные колени. Но сквозь эту истерику потери собственной телесной автономии, глубоко внутри, зарождалась темная, извращенная эйфория. Он принадлежал ему. Абсолютно. Тотально. Физически и юридически. Райан отпустил его руку, но лишь для того, чтобы двумя пальцами мягко прикоснуться к пластырю на лопатке мальчика. Это прикосновение было исполнено такого глубокого, собственнического благоговения, словно Блэквуд касался священного Грааля. — Теперь ты действительно мой, Оливер, — прошептал Райан, и в его глазах полыхал огонь абсолютного безумия. — Навсегда. Оливер всхлипнул, закрыл глаза и, повинуясь инстинкту, откинулся назад, укладывая голову на плечо своего бога. Действие местного анестетика неумолимо, с каждой прошедшей минутой, сходило на нет. Пока скоростной экспресс-лифт с тихим, утробным гудением возносил их на девяностый этаж небоскреба «Блэквуд Индастриз», Оливер физически ощущал, как под левой лопаткой начинает пульсировать тупая, ноющая боль. Крошечный, едва заметный бугорок под плотным, прозрачным медицинским пластырем. Микрочип. Биометрический трекер военного образца, который теперь был зашит глубоко в его мышечную ткань, превратив его из человека в живую, дышащую точку на радаре службы безопасности Райана Блэквуда. Рациональная часть сознания Оливера, та самая, которая еще помнила вкус свободы и независимости, всё еще слабо, по инерции, билась в истерике где-то на задворках разума. Она кричала о том, что он только что позволил заклеймить себя как породистый скот. Что он добровольно и навсегда потерял право на уединение, на личную жизнь, на саму базовую концепцию человеческой свободы. Но этот голос тонул, бесследно захлебываясь в густом, темном сиропе абсолютного, мутировавшего стокгольмского синдрома, который окончательно и бесповоротно поглотил его разум. Оливер стоял в кабине лифта рядом с Райаном. Его левое плечо почти касалось предплечья миллиардера. На мальчике был безупречный, сшитый по его меркам темно-синий костюм от Франсуа и белоснежная рубашка из плотного египетского хлопка. Воротник был застегнут так, чтобы надежно скрывать багрово-черный след от зубов хозяина на его бледной шее. Внешне Оливер выглядел как идеальный, высокооплачиваемый ассистент генерального директора. Но Райан не просто стоял рядом — его тяжелая, обжигающе горячая ладонь по-хозяйски лежала на пояснице юноши, сминая дорогую шерсть пиджака. Блэквуд контролировал его даже здесь, в этом закрытом зеркальном кубе, летящем сквозь шахту со скоростью звука. И, к своему собственному, извращенному и пугающему ужасу, Оливер ловил себя на мысли, что если Райан прямо сейчас уберет эту властную руку, он просто задохнется от невыносимого, разрывающего грудь чувства пустоты и покинутости. Боль под лопаткой и жар чужой ладони на пояснице стали для него новыми точками опоры в разрушенном мире. Двери лифта плавно, с мягким звоном разъехались. Девяностый этаж встретил их своей привычной, выверенной до децибела стерильной тишиной. Но сегодня, едва Оливер переступил порог приемной, эта тишина имела совершенно иную, осязаемую текстуру. Он мгновенно почувствовал кардинальное изменение атмосферы. Десятки взглядов скрестились на нем. Секретари за своими белоснежными стойками, помощники, младшие аналитики, снующие по коридорам с планшетами и документами — все они замерли, словно кто-то нажал кнопку паузы на пульте управления реальностью. В прошлые дни, когда Оливер только появился здесь, они смотрели на него с плохо скрываемой, презрительной жалостью. Для них он был лишь очередной красивой, но бесправной игрушкой босса, чьи дни в этой башне сочтены. Жертвой, которая будет выброшена на улицу, пережеванная и выплюнутая, как только наскучит ненасытному хищнику. Но сегодня в их расширенных глазах плескался чистый, неразбавленный животный ужас. Слухи в корпорации такого запредельного уровня распространялись со скоростью степного пожара. Все до единого клерка на этом этаже уже знали во всех подробностях о том, что произошло вчера днем в кабинете для совещаний. Они знали, что безымянный мальчишка без диплома Лиги Плюща за десять минут разгромил многомесячную работу элитного отдела аналитики. И самое главное — они знали, что Райан Блэквуд, человек, который никогда и никого не слушал, человек с Синдромом Бога, встал на сторону этого мальчишки и безжалостно уничтожил Ричарда Стерлинга, основываясь исключительно на словах своего ассистента. Оливер понял это по тому, как секретарша за главной стойкой судорожно сглотнула и отвела взгляд, стоило ему лишь скользнуть по ней глазами. Он больше не был мальчиком для битья. Он больше не был просто красивым трофеем, купленным за долги больной матери. Оливер Хейз стал тенью Короля. Его полноправным голосом. Его единственной слабостью и, одновременно, его самым опасным, непредсказуемым оружием. Райан убрал руку с его поясницы, коротко, почти незаметно кивнул и направился к тяжелым матовым дверям своего колоссального кабинета. Оливер сделал глубокий вдох и пошел за ним следом, направляясь к своему прозрачному стеклянному столу в центре приемной. Но путь ему преградила массивная, грузная фигура. Ричард Стерлинг. Вице-президент отдела слияний и поглощений стоял прямо у стеклянного стола Оливера, судорожно сжимая в побелевших пальцах толстую кожаную папку с логотипом «Кросс-Азия». Человек, который еще вчера смотрел сквозь Оливера, как через пустое место, человек с благородной сединой на висках, безупречной родословной и зарплатой с шестью нулями, сейчас выглядел так, словно его привели на эшафот и зачитывали смертный приговор. Под его глазами залегли глубокие, болезненные тени, дорогой костюм-тройка казался помятым и сидел мешковато. Он явно не спал всю ночь, пытаясь спасти остатки своей репутации. Когда Оливер подошел ближе, Стерлинг... сутулился. Он физически стал меньше в размерах, покорно и обреченно склоняя голову перед двадцатилетним студентом-недоучкой из Квинса. — М-мистер Хейз, — голос могущественного вице-президента дрогнул, дав позорную петушиную ноту. Он обращался к Оливеру на «вы», с такой подобострастной, липкой вежливостью, от которой у парня по спине побежала ледяная дрожь. — Доброе утро. Я... мы не спали ночь, но закончили полный перерасчет рисков по сделке. Как вы и указывали вчера... мы учли дедушкину оговорку для их терминалов в свободной экономической зоне. Он протянул Оливеру папку. Его руки заметно тряслись. — Вы были абсолютно правы, — добавил Стерлинг, едва ли не задыхаясь от унижения, страха и осознания собственной некомпетентности. — Никакой дыры в бюджете нет. Новые, скорректированные условия уже отправлены в Сингапур, они подтвердили получение час назад и готовы подписать контракт на наших, обновленных условиях. Я принес финальные документы на утверждение. Не могли бы вы... если вас не затруднит... передать их мистеру Блэквуду на подпись? Оливер замер. Он смотрел на сломленного топ-менеджера, и его внезапно накрыла волна головокружительной, темной, пьянящей эйфории. Вот она. Власть. Настоящая, осязаемая, физически ощутимая власть, от которой пьянеет рассудок и учащается пульс. Этот взрослый, состоявшийся мужчина до одури боялся его. Стерлинг понимал, что одно лишь слово Оливера, небрежно брошенное Райану за обедом или в постели, может окончательно и бесповоротно похоронить его карьеру на Уолл-Стрит. Оливер мог бы прямо сейчас уничтожить его. Мог бы швырнуть эту папку ему в лицо. Мог бы сказать ему какую-нибудь жестокую, хлесткую фразу, чтобы отыграться за все те брезгливые и презрительные взгляды, которые этот сноб бросал на него раньше. Но Оливер также четко, с пугающей ясностью понимал, что эта власть не принадлежит ему по праву сильного. Она была одолжена. Взята в аренду. Оливер был лишь проводником воли Блэквуда, обернутым в дорогую шелковую упаковку и чипированным, словно редкая птица, чтобы не потеряться. Мальчик медленно, с холодным достоинством взял папку из трясущихся рук вице-президента. — Я передам, Ричард, — холодно и ровно ответил Оливер. Он сам испугался того, насколько точно он скопировал ту самую безэмоциональную, пугающую, мертвую интонацию, которую всегда использовал Райан. — Вы можете идти. Мистер Блэквуд ознакомится с вашими расчетами, когда сочтет нужным. Стерлинг судорожно сглотнул, нервно кивнул, пробормотал слова благодарности и буквально сбежал в сторону лифтов, всем своим видом излучая облегчение от того, что остался жив и не был уволен прямо на месте. Оливер обошел свой стеклянный стол и опустился в эргономичное кресло. Его новый трон. Едва он успел положить кожаную папку на столешницу и открыть первую страницу, как двери в приемную снова тихо открылись. Вошла молодая девушка-ассистент из отдела внутреннего обеспечения. Она шла на цыпочках, стараясь не издавать ни единого звука стуком своих туфель, её глаза были намертво опущены в серый ковер. В руках она бережно несла небольшой серебряный поднос. Она подошла к столу Оливера и предельно аккуратно, словно обезвреживая ядерную боеголовку, поставила перед ним большую керамическую кружку, от которой исходил густой, сладковатый пар. — В-ваш утренний кофе, мистер Хейз, — пролепетала она, краснея до корней волос и даже не смея поднять на него глаза. — Как распорядился лично мистер Блэквуд. Оливер удивленно моргнул, оторвавшись от бумаг. — Но я ничего не просил, — тихо ответил он, с подозрением глядя на кружку. Райан знал, что он уже выпил латте дома. — Мистер Блэквуд оставил четкие, детализированные инструкции для службы кейтеринга, сэр, еще ночью. Мы... мы нашли точный рецепт. Это сироп лесного ореха с органическим миндальным молоком и двойным шот-эспрессо. Подано именно такой температуры, как указано в протоколе мистера Блэквуда. Если что-то не так, только скажите, я немедленно переделаю! Сердце Оливера пропустило болезненный, тяжелый удар. Он опустил взгляд на кружку. Лесной орех с миндальным молоком. Это был его любимый, почти забытый вкус из той маленькой, тесной, пропахшей корицей дешевой кофейни в трех кварталах от его старого, обшарпанного дома в Квинсе. Он не пил этот кофе уже больше полугода, потому что в его бюджете просто не было лишних пяти долларов на подобную роскошь. Все деньги уходили на лекарства для матери. И самое главное — он никогда не говорил об этом Райану. Ни единого раза. Оливер с леденящим душу осознанием понял, как именно эта кружка оказалась здесь. Служба безопасности Блэквуда, повинуясь приказу своего параноидального хозяина, вероятно, проанализировала все банковские транзакции Оливера за последние несколько лет. Они отследили его маршруты, вычислили ту самую кофейню, возможно, даже послали туда агента, чтобы опросить бариста и воссоздать этот конкретный напиток с пугающей, маниакальной точностью. Девушка-ассистент исчезла из приемной быстрее, чем Оливер успел хотя бы открыть рот, чтобы сказать «спасибо». Мальчик обхватил кружку обеими руками, чувствуя приятное тепло керамики. Запах мгновенно перенес его в прошлую жизнь, вызвав фантомную боль ностальгии, но реальность, окружавшая его сейчас, была совершенно, радикально иной. Оливер медленно поднял глаза. Через прозрачные стеклянные перегородки он видел Райана. Миллиардер сидел в своем монументальном кабинете, слушая утренний доклад Виктории Хейл, которая раскладывала перед ним графики. Но, даже ведя напряженный разговор с главным юристом корпорации, Райан чуть повернул голову и посмотрел прямо на Оливера. Их взгляды встретились сквозь толстое пуленепробиваемое стекло. Райан не улыбнулся. Он лишь едва заметно, на миллиметр, приподнял бровь. В этом микроскопическом жесте читалось послание, от которого у Оливера перехватило дыхание: «Тебе нравится то, как я владею каждой секундой твоей жизни?» Оливер не отвел взгляд. Он поднес кружку к губам и сделал глоток. Кофе был идеальным. Он был вкуснее, чем всё, что мальчик пил раньше, потому что этот сладкий вкус лесного ореха был насквозь пропитан абсолютным, всепоглощающим, тоталитарным контролем. Райан окутывал его своей параноидальной заботой так плотно, что Оливер не мог пошевелиться, не наткнувшись на неё. Мальчик вдруг осознал, что температура воздуха в его части приемной была настроена ровно на те 22 градуса, которые были ему физиологически комфортны. Его вчерашнее офисное кресло было заменено за ночь на более эргономичную, дорогую модель, которая идеально поддерживала спину. Рядом с рабочим планшетом лежал крафтовый квадрат его любимого горького темного шоколада, о котором он тоже никогда и словом не обмолвился Блэквуду. Хищник знал о нем абсолютно всё. Райан создал для него идеальный, стерильный, высокотехнологичный террариум, в котором Оливеру не нужно было даже открывать рот, чтобы получить желаемое. Его потребности удовлетворялись еще до того, как он успевал их осознать. Оливер был полностью, тотально парализован этим гиперконтролем, который Райан гениально замаскировал под заботу. И самое страшное, самое разрушительное для психики мальчика заключалось в том, что, глотая этот кофе, он чувствовал себя абсолютно, до одури счастливым и защищенным. Его гордость умерла, уступив место больной, слепой, собачьей преданности. Двери в приемную распахнулись с характерным, громким и вальяжным грохотом, заставив Оливера вздрогнуть. Идеальную тишину, в которой мальчик растворялся, разрезал тяжелый стук армейских ботинок. Элиас Вуд. Начальник службы безопасности вошел в приемную так, словно это он, а не Райан, владел всем этим зданием. Темный, расстегнутый плащ, легкая, колючая небритость и вечная, циничная полуулыбка хищника, которому с рождения чужды любые моральные рамки и ограничения. Элиас прошел мимо вжавшихся в свои кресла секретарей и направился прямиком к прозрачному столу Оливера. Вуд не стал церемониться и соблюдать субординацию. Он тяжело, по-хозяйски облокотился обеими руками на стекло прямо перед Оливером, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Его серые, льдистые глаза, в которых, казалось, никогда не было ни капли человеческого сострадания, пронзили парня насквозь, препарируя его заживо. Элиас внимательно посмотрел в глаза Оливера, затем перевел насмешливый взгляд на кружку с кофе, а затем... его взгляд медленно, со знанием дела и откровенным цинизмом, скользнул по левому плечу мальчика. Он знал о чипе. Разумеется, он знал. Именно его служба, вероятнее всего, настраивала протоколы отслеживания и подбирала оборудование для доктора Эванса. — Вижу, золотой ошейник сел идеально, — тихо, чтобы никто из посторонних сотрудников в приемной не услышал, произнес Элиас. В его хриплом голосе не было явной издевки или злости. Там была лишь холодная, математическая констатация жестокого факта. — Ты выглядишь слишком сытым и довольным для человека, которому сегодня утром зашили под кожу кусок кремния и меди. Оливер вздрогнул, словно от пощечины. Боль под лопаткой тут же напомнила о себе острым, жгучим уколом, откликаясь на слова безопасника. Пальцы мальчика крепче сжали горячую кружку, побелев в костяшках. Он попытался собрать остатки своей гордости и напустить на себя тот самый холодный, высокомерный вид, который только что с таким успехом использовал против Стерлинга. — Это необходимая мера безопасности, — ответил Оливер, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал уверенно. — Я... я теперь ценный актив корпорации. На меня могут выйти конкуренты. Элиас тихо, хрипло рассмеялся. Этот звук был лишен веселья и походил на скрежет ржавого металла по стеклу. — Ценный актив? Господи, Хейз, ты действительно сам в это веришь, да? — начальник безопасности покачал головой, глядя на Оливера с извращенным подобием клинической жалости, густо смешанной с восхищением перед масштабами чужого безумия. — Стокгольмский синдром во всей своей цветущей, терминальной красе. Вчера ты доказал, что у тебя есть яйца и мозги. Я, признаться честно, был впечатлен твоей выходкой на совещании. Но сегодня... сегодня утром ты добровольно перешел черту невозврата. Элиас наклонился еще ближе над столом. Густой, резкий запах дорогого сигарного дыма, черного кофе и оружейной смазки, который всегда сопровождал Вуда, ударил Оливеру в нос, перебивая аромат лесного ореха. — Райан Блэквуд не защищает тебя от жестокого внешнего мира, малыш. Он защищает тебя от тебя самого. От любой твоей потенциальной мысли о побеге, — шепот Элиаса стал резким, как удар скальпеля. Он резал иллюзии Оливера в клочья. — Теперь ты в моей базе данных. Твой пульс, твоя температура, твои точные гео-координаты до сантиметра — всё это теперь выводится на отдельный экран в моем кабинете 24/7. Я вижу, когда ты спишь, когда ты злишься и когда у тебя учащается пульс от того, что босс тебя трогает. Ты больше не можешь даже в туалет сходить без того, чтобы мой спутник не зафиксировал твое перемещение. Добро пожаловать в ад, Оливер. Искренне надеюсь, что этот блядский кофе с ореховым сиропом того стоил. Вуд дважды похлопал широкой ладонью по стеклу стола, оттолкнулся от него и вальяжной походкой направился в кабинет Райана, оставив Оливера один на один с его ядовитыми, разрушительными словами. Слова Элиаса, словно бронебойные пули, пробили огромную брешь в сладком дурмане, в который Оливер погрузил сам себя с самого утра. Иллюзия идеальной, романтичной заботы на секунду треснула, обнажив чудовищный, бесчеловечный механизм технологического контроля, который за ней стоял. Оливер сглотнул вязкую слюну. Он поставил кружку на стол, потому что его руки начали мелко, бесконтрольно дрожать. Он попытался отвлечься. Попытался сосредоточиться на документах Стерлинга. Открыл кожаную папку, вчитываясь в сухие строчки исправленного контракта. Но черные буквы расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленные пятна. Оливер внезапно почувствовал странное, давящее, зудящее ощущение между лопаток. Словно кто-то непрерывно, не моргая, тяжелым и холодным взглядом сверлил его спину. Мальчик медленно, словно боясь того, что сейчас увидит, поднял голову и посмотрел в правый верхний угол огромной приемной. Там, под самым белоснежным потолком, скрытая в черном матовом полусферическом корпусе, висела камера службы безопасности. Оливер прекрасно знал о её существовании с самого первого своего дня на этом этаже. Но раньше она была для него просто элементом дорогого интерьера, слепым электронным оком, механически фиксирующим общий поток людей. Но сейчас... Оливер, не сводя глаз с темной полусферы, чуть сдвинулся в своем эргономичном кресле влево. С едва уловимым, тихим жужжанием высокоточного сервопривода, которое он бы никогда в жизни не услышал в привычном шуме офиса, если бы не был сейчас так параноидально, до предела напряжен, объектив камеры сдвинулся следом за ним. Сердце Оливера остановилось на целый такт. Он медленно отклонился вправо. Крошечный красный диод на корпусе камеры мигнул, и моторизированная линза плавно, бесшумно повернулась вправо, безошибочно удерживая лицо юноши точно в мертвом центре своего кадра. Алгоритм слежения больше не был общим. Он был настроен лично и эксклюзивно на него. Камера больше не фиксировала приемную или секретарей. Она маниакально фокусировалась только на лице Оливера, анализируя его мимику, считывая каждый вздох, каждое нервное движение. Воздух в помещении внезапно стал слишком плотным, тяжелым, лишенным кислорода. Легкие Оливера болезненно сжались от приступа острой, удушающей клаустрофобии, которая накатила на него ледяной волной. Он сидел за своим красивым прозрачным столом, одетый в дорогой шелк и эксклюзивную шерсть, с чашкой идеального, приготовленного по его вкусу кофе, находясь в самой высокой и недоступной башне всего Нью-Йорка. Все люди вокруг до дрожи в коленях боялись его. Все подчинялись его слову. Он был неприкосновенным божеством этого этажа. Но он был божеством, навечно запертым в прозрачном хрустальном саркофаге, из которого откачали весь воздух. Оливер поднял руку и сквозь ткань дорогого пиджака коснулся своей левой лопатки. Легкая, пульсирующая боль от чипа прошила тело, напоминая о его абсолютной, тотальной, необратимой принадлежности. Часы на стене показывали половину четвертого, когда идеальная тишина кабинета нарушилась короткой, резкой вибрацией личного смартфона Райана. Блэквуд бросил взгляд на экран, и его идеальное, мраморное лицо слегка помрачнело. Звонил Элиас Вуд. Райан сбросил вызов, не отвечая, и плавно поднялся со своего гранитного кресла. Он застегнул среднюю пуговицу пиджака, бросил быстрый взгляд на Оливера, который тут же оторвался от своего планшета, и направился к выходу. — Служба безопасности обнаружила утечку в протоколах связи с азиатскими серверами, — бросил Райан, проходя мимо стола юноши. В его голосе звучало холодное, смертоносное раздражение. — Мне нужно спуститься на семьдесят первый этаж, в серверную Элиаса. Это займет пятнадцать минут. Оливер послушно кивнул, опуская глаза. — Да, сэр. Я дождусь вас здесь. — Никуда не выходи, — приказал Райан, уже берясь за ручку двери. И добавил, чуть понизив голос, так, что по спине Оливера пробежала сладкая дрожь: — Я скоро вернусь, Олененок. Двери из матового стекла захлопнулись. Щелкнул электронный замок. Оливер остался в кабинете абсолютно один. Тишина, обрушившаяся на огромное помещение, показалась оглушительной. Мальчик выдохнул, расслабляя плечи, и откинулся на спинку своего эргономичного кресла. Он посмотрел в окно на серый нью-йоркский дождь, а затем его взгляд инстинктивно, по привычке метнулся к пустующему столу Райана. И в этот момент сердце Оливера остановилось. Личный, сверхсекретный ноутбук Райана Блэквуда, устройство, защищенное лучшими криптографами мира, лежал на гранитном столе. Он был открыт. И он не ушел в спящий режим. Экран светился мягким, белым светом, отображая пустую вкладку браузера. Оливер замер, не смея даже моргнуть. Его дыхание перехватило. Райан Блэквуд — человек, который зашивал в людей микрочипы ради безопасности, человек, чья паранойя была легендарной на всей Уолл-Стрит — никогда в жизни не оставлял свой компьютер разблокированным. Даже отходя налить себе кофе, он механически закрывал крышку или нажимал комбинацию блокировки. Это не было случайностью. Такие люди, как Райан, не совершают подобных ошибок. «Это тест», — с леденящей, кристальной ясностью понял Оливер. — «Это чертов, больной психологический тест». Оливер знал, что где-то под потолком на него прямо сейчас смотрит объектив скрытой камеры. Он знал, что Райан, возможно, даже не спускался на семьдесят первый этаж, а стоит сейчас в соседней комнате наблюдения, глядя на монитор и ожидая, как поведет себя его игрушка. У Оливера был доступ. Доступ к нефильтрованному, открытому интернету. В его собственном планшете и телефоне, выданных Блэквудом, были заблокированы все мессенджеры, социальные сети и поисковики. Он мог заходить только на корпоративные порталы и новостные финансовые сайты. Он был отрезан от мира. Но сейчас перед ним лежал портал на свободу. Мальчик сглотнул вязкую слюну. Его руки начали мелко дрожать. Пятнадцать минут. Райан сказал, что его не будет пятнадцать минут. Оливер медленно, словно находясь под гипнозом, поднялся со своего места. Его ноги казались ватными, налитыми свинцом. Он обошел свой стол и сделал несколько неуверенных шагов к монументальному столу Блэквуда. Запах Райана здесь был невыносимо густым. Мальчик остановился перед открытым ноутбуком. Экран манил его. Он мог сделать всё, что угодно. Он мог зайти в свою старую электронную почту. Мог написать в полицию. Мог отправить анонимное сообщение в ФБР с координатами и рассказом о том, что его удерживают силой, что его шантажируют долгами матери и что сегодня утром ему насильно вживили трекер под кожу. Но мысль о полиции тут же была отброшена, погребенная под слоем липкого, животного ужаса. Райан владел полицией. Если Оливер напишет им, Блэквуд узнает об этом через три минуты. И тогда Райан не просто накажет его. Райан отключит аппарат ИВЛ его матери. Райан уничтожит всех, кого Оливер когда-либо знал. Но был еще один человек. Майк. Лучший друг, которого Оливер собственными руками, давясь слезами, прогнал прочь, назвав неудачником. Майк, который, возможно, всё еще искал его. Майк, который не спал ночами, не понимая, как его друг мог превратиться в такую бессердечную дрянь за одни сутки. Оливер опустился в огромное кожаное кресло Райана. Оно сохранило тепло тела миллиардера, и это тепло обожгло бедра мальчика сквозь ткань брюк. Трясущимися, влажными от пота пальцами Оливер коснулся тачпада. Курсор на экране ожил. Он кликнул на адресную строку. Пальцы зависли над клавиатурой. Он мог написать ему. Просто сказать, что он жив. Сказать, что всё то, что он наговорил тогда в кафе — это ложь. Что он скучает. Что ему страшно. Оливер быстро, сбиваясь и опечатываясь, набрал адрес анонимного почтового сервиса, которым они с Майком пользовались в университете для обмена дурацкими мемами. Сайт открылся. Никаких блокировок. Никаких фаерволов. Он нажал «Создать сообщение». Поле «Кому». Оливер по памяти ввел старый адрес Майка. Поле «Текст». Мальчик смотрел на мигающий курсор, и перед его глазами всё расплывалось от подступающих слез. Что написать? Как объяснить то, что с ним произошло? «Майк, это я», — напечатал Оливер. Звук клавиш казался ему грохотом выстрелов в пустом кабинете. — «Пожалуйста, прости меня за всё. Я не хотел говорить тех слов. Меня заставили. Я попал в беду». Оливер остановился. Грудь болезненно сжалась, воздух не поступал в легкие. Он смотрел на написанные строчки. «Я попал в беду». Действительно ли он попал в беду? Разум Оливера, изломанный, перепрограммированный долгими днями психологических пыток, дрессировки и извращенной нежности, начал свой жестокий анализ. Если он отправит это письмо, Майк пойдет в полицию. Майк поднимет шум. Возможно, он даже найдет способ пробиться сквозь армию адвокатов Блэквуда. Возможно, Оливера спасут. Вытащат из этого пентхауса, снимут дорогие костюмы, вырежут чип из-под лопатки. И что тогда? Оливер вернулся бы в свою старую, гниющую квартиру. Вернулся бы к неоплаченным счетам. Вернулся бы к страху, что завтра его мать умрет в дешевой государственной клинике просто потому, что у него не хватило денег на нужную сыворотку. Вернулся бы к тому Оливеру, который был никем и звали его никак. Но самое страшное было не это. Самым страшным было то, что Оливер понял: он больше не хочет возвращаться в мир, где нет Райана Блэквуда. Пальцы мальчика замерли над клавиатурой. Серебристая капля слезы сорвалась с его ресниц и упала на черный пластик между клавишами. Оливер вспомнил вчерашнюю ночь. Вспомнил, как ледяные руки Райана бережно мыли его в душе. Вспомнил, как миллиардер целовал его багровые шрамы, прося прощения без единого слова. Вспомнил то чувство абсолютной, божественной защищенности, когда он засыпал на груди монстра, зная, что этот монстр готов разорвать глотку любому, кто посмеет на него взглянуть. Да, Райан был психопатом. Да, он чипировал его как собаку. Но этот психопат любил его так, как никто и никогда в этом пустом, холодном мире не смог бы полюбить. Райан сделал его своим равным партнером в бизнесе. Райан слушал его. Райан дал ему власть, о которой Оливер не мог даже мечтать. Если он нажмет «Отправить», он предаст своего бога. Он разрушит этот идеальный, страшный, но такой прекрасный симбиоз. Оливер поднял левую руку и коснулся спины, нащупывая сквозь пиджак плотный пластырь. Крошечный бугорок микрочипа слабо пульсировал под кожей. Еще пару часов назад этот чип казался ему символом рабства. Но сейчас, сидя в кресле Райана, вдыхая его запах, Оливер осознал пугающую истину. Это не был ошейник. Это была пуповина. Пуповина, которая неразрывно связывала его с источником жизни. Райан хотел знать, где он находится. Райан хотел владеть его пульсом. И Оливер, с содроганием абсолютного, больного счастья, понял, что он хочет принадлежать ему. Он хочет быть вещью Райана. Он хочет быть его тенью, его мальчиком, его сломанной игрушкой и его гениальным ассистентом. Внешний мир был ему не нужен. Внешний мир был холодным и равнодушным. А здесь, в этой клетке, горел огонь, ради которого стоило сгореть заживо. Оливер посмотрел на экран. Он поднес палец к клавише Backspace. И нажал её. Буквы начали исчезать. Одна за другой. «Меня заставили». Удалено. «Пожалуйста, прости меня». Удалено. «Майк, это я». Удалено. Поле сообщения стало девственно чистым. Пустым, как прошлая жизнь Оливера Хейза. Мальчик закрыл вкладку браузера. Он не стал удалять историю посещений. Он прекрасно знал, что на этом ноутбуке стоят десятки кейлоггеров и программ шпионажа. Райан, где бы он сейчас ни находился, уже видел каждое набранное им слово. Райан видел его сомнения. И Райан только что увидел его выбор. Оливер хотел, чтобы хозяин это увидел. Он хотел доказать ему свою верность. Он хотел показать Райану, что дверь клетки распахнута настежь, но птица сама, добровольно, закрывает её изнутри и выбрасывает ключ. Оливер медленно поднялся из кресла Райана. Его ноги больше не дрожали. Дыхание стало ровным, глубоким и спокойным. Слез больше не было. Их высушил жар той безумной преданности, которая сейчас окончательно выжгла в нем всё человеческое. Он обошел массивный стол и вернулся на свое рабочее место. Сел в кресло, взял в руки планшет со сводками и принялся читать, словно ничего не произошло. Прошло еще пять минут. Тяжелые матовые двери кабинета бесшумно открылись. Оливер не вздрогнул. Он медленно поднял голову. Райан Блэквуд стоял на пороге. Его лицо было всё такой же непроницаемой маской идеального, холодного спокойствия. На нем не было ни капли раздражения или усталости. Но его глаза... Черные, бездонные глаза Райана полыхали. В них горел такой концентрированный, темный, садистский и одновременно обожающий огонь триумфа, что Оливеру на секунду показалось, будто этот взгляд физически оставляет на нем ожоги. Райан не пошел к своему столу, где лежал открытый ноутбук. Ноутбук больше не имел значения. Тест был завершен. Миллиардер медленным, хищным шагом, от которого вибрировал пол, подошел к стеклянному столу Оливера. Он обошел его и остановился прямо за спиной юноши. Оливер замер, откинув голову назад, подставляя лицо. Тяжелые, ледяные руки Райана опустились на плечи мальчика. Пальцы миллиардера с силой, на грани боли, сжали ключицы Оливера, впиваясь в них через ткань пиджака. Блэквуд наклонился, и его горячие, сухие губы коснулись самого уха парня. — Мой хороший, идеальный мальчик, — прошептал Райан. Его голос был хриплым, сорванным, пропитанным абсолютным, всепоглощающим экстазом обладания. — Мой умный, верный Олененок. Эти слова были лучше любого наркотика. Оливер закрыл глаза, издавая тихий, прерывистый выдох. Его тело плавилось под этими руками. Райан знал всё. Он видел, как Оливер смотрел в бездну. И он видел, как Оливер шагнул обратно в его объятия. — Я твой, — так же тихо, одними губами, ответил Оливер, накрывая своими ладонями ледяные пальцы Райана на своих плечах. — Я никуда не уйду. — Я знаю, — Райан прижался губами к виску мальчика, вдыхая его запах. — Потому что за пределами этой комнаты тебя больше не существует. Оливер улыбнулся. Это была страшная, безумная улыбка человека, который только что добровольно подписал приговор собственной душе. Вечер опустился на Манхэттен тяжелым, влажным саваном. Нью-Йорк за панорамными окнами пентхауса переливался миллионами неоновых огней, но для Оливера этот город окончательно перестал существовать. Его вселенная сузилась до размеров огромной спальни, где царил полумрак, разбавляемый лишь слабым светом ночников, и где воздух был густым, как патока, от пропитавшего его запаха озона и горького дерева. Переход из офиса в пентхаус прошел в состоянии странного, звенящего транса. Оливер прошел свой тест. Он сделал выбор, который навсегда отрезал его от прошлого. И теперь всё его тело, каждая нервная клетка, каждый миллиметр его кожи дрожали в ожидании обещанной награды. Награды за абсолютную, добровольную покорность. Оливер стоял посреди спальни, босой, одетый лишь в тонкие кашемировые брюки. Рубашка уже была снята и небрежно брошена на кресло. Мальчик нервно сглатывал, глядя на Райана. Блэквуд не торопился. Он двигался с пугающей, гипнотической грацией сытого хищника. Миллиардер снял свой пиджак, расстегнул ворот черной шелковой рубашки и закатал рукава до локтей, обнажая сильные, покрытые легким загаром предплечья с проступающими венами. Лицо Райана оставалось непроницаемым, но в глубине его черных глаз полыхал такой темный, концентрированный огонь одержимости, что Оливеру становилось трудно дышать. Райан подошел к мальчику вплотную. В его руках скользила длинная, широкая лента из плотного черного шелка. — Ты сегодня закрыл ту дверь, Олененок, — голос Райана был низким, бархатным шепотом, который проникал прямо под кожу, минуя барабанные перепонки. — Ты доказал мне, что твой разум принадлежит мне так же безраздельно, как и твое тело. И за эту верность я покажу тебе, что значит быть моим. Полностью. До самого дна. Оливер завороженно смотрел на темную ленту в руках миллиардера. — Повернись, — приказал Райан. Мальчик послушно повернулся спиной. Сердце в его груди забилось так сильно, что казалось, вот-вот сломает ребра. Он почувствовал, как горячая грудь Блэквуда прижалась к его спине. Холодные, длинные пальцы скользнули по лицу Оливера, убирая золотистые пряди со лба. А затем мир погас. Черный шелк лег на глаза мальчика, отрезая его от любых источников света. Райан затянул узел на затылке крепко, но не причиняя боли. Потеря зрения ударила по Оливеру мгновенно. Первобытный инстинкт паники попытался поднять голову, но он тут же захлебнулся в волне темного, извращенного возбуждения. Оливер оказался в абсолютной, густой темноте. Он потерял последнюю иллюзию контроля. Теперь он был тотально, безнадежно зависим от монстра, стоящего позади него. С потерей зрения остальные чувства Оливера обострились до пугающего, болезненного предела. Тишина спальни внезапно наполнилась звуками. Мальчик слышал собственное рваное дыхание. Он слышал тихий шелест ткани, когда Райан отступил на шаг. Он слышал, как бьется его пульс. И он чувствовал каждый миллиметр своего тела. Боль от недавно вживленного чипа под левой лопаткой слабо пульсировала, напоминая о золотой цепи, а обнаженная кожа груди, казалось, улавливала малейшие колебания воздуха. — Райан... — неуверенно, хрипло позвал Оливер в пустоту. Тьма дезориентировала его, заставляя чувствовать себя крошечным и бесконечно уязвимым. — Я здесь, — раздался голос Блэквуда сбоку, гораздо ближе, чем ожидал мальчик. Ледяные пальцы миллиардера коснулись пояса брюк Оливера. Ткань скользнула вниз, оставляя парня абсолютно обнаженным. Воздух из климат-контроля коснулся влажной от испарины кожи, вызвав крупную дрожь. Сильные руки взяли Оливера за плечи и мягко подтолкнули вперед. Мальчик сделал несколько слепых шагов, пока его колени не уперлись в край кровати. Райан надавил на его плечи, заставляя опуститься на матрас. Оливер лег на спину, утопая в прохладном черном шелке простыней. Он раскинул руки, не зная, откуда придет следующее прикосновение. Его грудь тяжело вздымалась. Темнота давила на него, распаляя фантазию, доводя нервную систему до искрящегося перегруза. Внезапно до его слуха донесся тихий, сухой щелчок. Чиркнула спичка. В воздухе мгновенно разлился сладковатый, тяжелый аромат ванили и сандала. Запах плавящегося воска. Оливер судорожно сглотнул. Он никогда не пробовал ничего подобного. Его опыт ограничивался быстрыми, неловкими связями в тесных комнатах общежития. То, что предлагал ему Райан, было искусством разрушения границ. — Темнота пугает тебя, Оливер? — бархатный голос Райана прозвучал прямо над ним. Блэквуд навис над кроватью, его горячее дыхание коснулось живота мальчика. — Нет... — выдохнул Оливер, и это была правда. Он боялся не темноты. Он боялся того, насколько сильно он жаждет того, что последует дальше. — Пока вы здесь... мне не страшно. — Хороший мальчик, — прошептал Райан. — Во тьме не существует ничего, кроме того, что я позволю тебе почувствовать. Сейчас твой мир — это я. Твои ощущения — это мои ощущения. Оливер не успел осознать смысл этих дурманящих слов. Первая капля жидкого, раскаленного воска упала прямо на его впалый живот, чуть ниже ребер. Мальчик издал пронзительный, сдавленный вскрик. Его тело мгновенно выгнулось дугой, отрываясь от матраса. Боль была острой, обжигающей, она вспыхнула на бледной коже маленьким пожаром, но уже через долю секунды этот пожар трансформировался в сокрушительную, сладкую судорогу наслаждения. Оливер не видел источника боли, и от этого его мозг интерпретировал обжигающий жар как высшую форму прикосновения Райана. Не дав мальчику опомниться, вторая капля упала на его левую ключицу. Третья — на правое плечо. — А-а-ах! Райан! — Оливер заметался по шелковым простыням. Его пальцы судорожно вцепились в темную ткань, сминая её. — Жжется... Боже, как жжется... — Я знаю, — шепот Блэквуда вибрировал от садистского, темного экстаза. — Терпи. Прими это. Каждая капля — это моя метка на тебе. Мой огонь на твоей коже. Еще одна капля упала прямо на центр груди. Оливер захныкал, запрокидывая голову назад. Слепота обостряла рецепторы в сотни раз. Он не видел занесенной над ним свечи, поэтому каждая новая капля становилась шокирующим, взрывным сюрпризом, от которого его нервная система буквально плавилась. Но самым сводящим с ума был контраст. Сразу после того, как раскаленный воск падал на кожу, ледяные, длинные пальцы Райана касались этого места. Блэквуд проводил холодными подушечками пальцев по остывающим, твердеющим каплям, очерчивая их контуры. Жар и лед сталкивались на теле Оливера, ломая его рассудок, отправляя его в нокаут. — Кому ты принадлежишь во тьме, Оливер? — голос Райана гипнотизировал, затягивая в воронку безумия. Ледяные пальцы очертили каплю воска на животе, медленно спускаясь ниже, к пульсирующему, налитому кровью паху мальчика. — Вам... только вам, хозяин... — прорыдал Оливер, теряя связь с реальностью. Его бедра сами подались навстречу руке Райана, умоляя о прикосновении, но миллиардер лишь дразняще провел ногтями по внутренней стороне бедра и убрал руку. — Скажи это так, чтобы я поверил, — приказал Райан, капая горячим воском на бедро Оливера. Мальчик снова вскрикнул, его дыхание превратилось в сплошной, прерывистый стон. — Я ваш! Полностью! Я не хочу ничего, кроме вас! Делайте со мной всё, что хотите! — слова вырывались из него водопадом искренности. Он больше не фильтровал мысли. Тьма и обжигающая боль сорвали все блоки. Оливер Хейз был разобран на атомы и собран заново в идеального, сломанного любовника. Райан отложил свечу. Оливер услышал, как она стукнула о мрамор прикроватного столика. Тело мальчика было покрыто остывающими, багрово-красными пятнами от воска. Он тяжело дышал, ожидая продолжения. Раздался тихий плеск густой жидкости. Райан налил на ладони массажное масло. Миллиардер потер руки друг о друга, согревая субстанцию, а затем его ладони, скользкие, тяжелые и властные, опустились на бедра Оливера. Мальчик издал долгий, скулящий звук облегчения. Теплое масло контрастировало с обжигающим воском. Руки Райана начали свое медленное, методичное путешествие по телу парня. Движения Блэквуда были сильными, глубокими. Он разминал напряженные мышцы на бедрах Оливера, втирая масло в кожу, заставляя её блестеть в тусклом свете спальни. Оливер плавился. Он не видел этих рук, но он чувствовал их божественную, всепоглощающую силу. Масло делало прикосновения непрерывными. Райан скользил ладонями от коленей вверх, по внутренней стороне бедер, останавливаясь в миллиметре от напряженной плоти Оливера, заставляя мальчика выгибаться в немой мольбе, а затем снова уводил руки вверх, на живот. — Какой ты красивый под моими руками, — шептал Райан. Его губы скользили по шее Оливера, пока руки втирали масло в его ключицы и грудь. — Скользкий. Горячий. Дрожащий. Ты дрожишь только от моего голоса, Оливер. Ты осознаешь это? — Да... — выдохнул мальчик, поворачивая голову на звук голоса Райана, пытаясь поймать его губы вслепую. — Я чувствую только вас. Райан не дал ему поцелуя. Вместо этого он перевернул Оливера на живот. Мальчик уткнулся лицом в шелковые подушки. Слепая темнота стала еще более плотной. Райан налил еще масла. Его сильные руки легли на спину Оливера. Блэквуд массировал его лопатки, спускаясь вдоль позвоночника. Когда его пальцы коснулись свежего медицинского пластыря под левой лопаткой, Оливер вздрогнул. — Твое сердце бьется сейчас с частотой сто тридцать ударов в минуту, — дурманяще прошептал Райан, его руки скользнули на ягодицы мальчика, сминая их. — Я знаю это, потому что ты подключен ко мне. Ты — часть моей системы. Твоя кровь пульсирует по моим венам. — Райан... пожалуйста... — Оливер не мог больше выносить эту сладкую, затяжную пытку. Его пах, прижатый к прохладному шелку простыни, нестерпимо ныл от возбуждения. — Сделайте что-нибудь. Я сойду с ума. — Сходи, — Райан перевернул его обратно на спину. — Сходи с ума только для меня. Рука Райана, обильно смазанная теплым маслом, наконец-то обхватила твердую, пульсирующую плоть Оливера. Мальчик задохнулся. Широко распахнув рот под черной повязкой, он издал громкий, сорванный крик, который эхом отскочил от стен пентхауса. Контраст между долгим ожиданием и внезапной, сокрушительной стимуляцией был слишком велик. Райан начал двигать рукой. Медленно. Плавно. С убийственной, методичной точностью. Скользкое масло делало каждое движение его руки безупречным. Оливер не видел лица Райана, не видел его глаз, и от этого каждое движение руки миллиардера воспринималось как удар током. Мальчик не мог предугадать ритм. Он был абсолютно, беспомощно зависим от скорости, которую задавал Райан. Блэквуд ускорил темп, его большой палец жестко проходился по самой чувствительной точке, а затем он внезапно останавливался, оставляя Оливера балансировать на грани мучительной пустоты. — А-а-ах! Нет, не останавливайтесь! — кричал Оливер, его бедра судорожно, инстинктивно дергались навстречу руке Райана, пытаясь вернуть контакт. — Хозяин! Пожалуйста! — Проси меня, — хрипло, тяжело дыша, приказал Райан, возобновляя движения, но ровно настолько, чтобы поддерживать Оливера в состоянии агонии. — Умоляю! Я хочу кончить... Райан, умоляю вас! — Оливер плакал. Горячие слезы текли из-под черного шелка повязки, скатываясь по вискам и впитываясь в наволочку. Он утратил остатки гордости, остатки стыда. Он превратился в сгусток оголенных нервов, умоляющих своего создателя о милосердии. — Для кого ты это сделаешь? — шепот Райана был невыносимо близко. Горячие губы миллиардера прижались к уху мальчика. — Для вас! Только для вас! — прорыдал Оливер, выгибаясь дугой. Райан сжал руку крепче и задал бешеный, безостановочный ритм. Оливер потерял связь с физическим миром. Темнота перед его глазами взорвалась мириадами белых вспышек. Он закричал так громко, что сорвал голос, его тело натянулось, как натянутая струна, и его накрыло сокрушительным, разрывающим на части оргазмом. Он кончал долго, мучительно сладко, его бедра бились в крупных судорогах, а из горла вырывались лишь бессвязные, животные всхлипы. Райан не отпускал его, пока последняя капля не покинула измученное тело мальчика. Только когда мышцы Оливера превратились в жидкий свинец, Блэквуд убрал руку. Мальчик лежал на кровати, тяжело, со свистом глотая воздух. Он был полностью, тотально опустошен. Разрушен и собран заново в новой, пугающей форме. Райан медленно потянулся к затылку Оливера и развязал узел. Черный шелк соскользнул с глаз парня. Оливер заморгал. Тусклый свет ночников ударил по сетчатке, на секунду ослепив его. Когда зрение сфокусировалось, он увидел Райана. Миллиардер нависал над ним. Его лицо было влажным от пота, в черных глазах не было привычного арктического холода — там плескалась абсолютная, дикая, собственническая нежность. Райан смотрел на Оливера так, словно мальчик был самым драгоценным сокровищем во Вселенной. Райан не стал заставлять его вставать. Он не приказал ему идти в ванную. Блэквуд плавно поднялся с кровати и скрылся в темноте коридора. Оливер лежал неподвижно, не в силах даже пошевелить пальцем. Его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал липкий воск, остывший на своей коже, и масло, смешавшееся с потом. Райан вернулся через пару минут. В руках он нес небольшую серебряную чашу с теплой водой и несколько мягких, белоснежных полотенец из египетского хлопка. Миллиардер сел на край кровати. Он не произнес ни слова. Райан смочил полотенце в теплой воде, отжал его и с невероятной, парализующей бережностью начал обтирать тело Оливера прямо там, на черных шелковых простынях. Этот контраст был невыносим. Человек, который только что заставлял Оливера рыдать и умолять, который зашил ему под кожу чип и запер его в башне, сейчас сидел перед ним и бережно, как заботливая мать, отмывал его от последствий их страсти. Райан аккуратно, чтобы не причинить боли, снял остывшие капли воска с груди мальчика. Он смыл липкое масло с его бедер и живота, мягкими движениями вытер его промежность. Оливер смотрел на Райана, и слезы, на этот раз тихие, светлые и безмолвные, снова покатились по его щекам. Он любил его. Оливер Хейз, студент из Квинса, окончательно и бесповоротно влюбился в монстра, который его уничтожил. Это было больно, это было неправильно, это противоречило всем законам логики и самосохранения. Но, глядя на то, как миллиардер аккуратно вытирает воду с его колен, Оливер понимал, что он больше никогда не сможет жить без этих рук. Закончив, Райан отбросил мокрые полотенца на пол. Он лег рядом с Оливером, притянув его к себе. Блэквуд уложил голову мальчика себе на грудь, обняв его сильной рукой за плечи. Свободной рукой Райан натянул на них тяжелое одеяло. Оливер уткнулся носом в горячую кожу Блэквуда, вдыхая запах озона, который стал для него синонимом безопасности. Мальчик был чистым, вымотанным до предела и абсолютно спокойным. Страх, который терзал его все эти дни, исчез. Растворился во тьме под черной повязкой. Под левой лопаткой Оливера едва заметно пульсировал микрочип. И впервые за этот день Оливер подумал о нем не с ужасом, а с облегчением. Райан всегда будет знать, где он. Райан никогда его не потеряет. Золотая цепь была натянута, и Оливер сам, добровольно, защелкнул её на своем горле. Грудь Райана мерно поднималась и опускалась. Ледяные пальцы миллиардера медленно, убаюкивающе гладили золотистые волосы парня. — Спи, Олененок, — прошептал Райан в тишину спальни, целуя макушку Оливера. Мальчик закрыл глаза. Он провалился в глубокий, темный сон без сновидений, надежно защищенный в объятиях человека, который стал для него всем миром. Миром, из которого Оливер больше никогда не захочет сбежать.