«Олененок»

Райан Блэквуд всегда просыпался ровно за секунду до того, как на его запястье коротко, едва ощутимо вибрировали умные часы. Его внутренние биологические ритмы, как и всё остальное в его жизни, были подчинены идеальной, математически выверенной дисциплине. Пять часов утра. Время, когда Манхэттен еще спал, окутанный сизой предрассветной дымкой, а финансовые рынки Европы только начинали свое пульсирующее движение. Это было время, которое Райан традиционно посвящал своему телу — изнурительным, безжалостным тренировкам в личном спортзале этажом ниже, где он сжигал кортизол и превращал свою мышечную массу в стальную броню. Но сегодня, когда часы на его запястье издали беззвучный импульс, Райан не пошевелился. Он лежал на спине посреди колоссальной кровати, застеленной черным шелком, и смотрел в высокий, скрытый в полумраке потолок спальни. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным терпким, глубоким запахом сандала, ванили, остывшего массажного масла и того специфического, животного аромата, который оставляет после себя многочасовой, исступленный секс. Райан опустил взгляд. На его широкой, обнаженной груди, прямо там, где под ребрами ровно и мощно билось сердце миллиардера, спал Оливер. Мальчик свернулся калачиком, инстинктивно ища максимальной близости к источнику тепла. Его левая щека покоилась на ключице Райана, а тонкая рука по-хозяйски, с бессознательной собственнической уверенностью, обхватила Блэквуда поперек торса. Правое колено Оливера было закинуто на бедро мужчины, переплетая их ноги в тугой, неразрывный узел. Золотистые волосы парня растрепались, мягкими волнами рассыпавшись по темной коже Райана. Блэквуд не двигался, чтобы не потревожить этот сон. Его аналитический мозг, способный обрабатывать гигабайты финансовых данных за доли секунды, сейчас работал в совершенно ином, непривычном для него режиме. Райан занимался сканированием собственной уязвимости. Он медленно, стараясь не сбить дыхание, поднял левую руку и кончиками пальцев невесомо коснулся открытой спины Оливера. Кожа мальчика была прохладной и безупречно гладкой, за исключением тех мест, где Райан вчера оставил свои метки. Блэквуд нащупал едва заметные, красноватые контуры остывших восковых капель, которые он с таким трепетом снимал ночью. Затем его пальцы скользнули выше, к левой лопатке, и наткнулись на плотный медицинский пластырь. Под этим пластырем находился микрочип. Инородное тело, кусок кремния и меди, который Райан насильно, пользуясь своим тотальным психологическим превосходством, внедрил в живую плоть этого парня. Миллиардер смотрел на умиротворенное, расслабленное лицо спящего Оливера. Губы мальчика были приоткрыты, дыхание вырывалось ровными, тихими толчками, согревая кожу на шее Райана. В этом сне не было ни капли страха. Оливер доверял ему абсолютно, тотально, до самоубийственной слепоты. Вчерашний день, закончившийся в абсолютной тьме под шелковой повязкой, сломал последнюю стену между ними. Райан выпотрошил его гордость, уничтожил его старую личность и заполнил образовавшуюся пустоту собой. Синдром Бога был удовлетворен. Архитектор завершил свой проект. Кукла ожила, признала своего создателя и добровольно отдала ему ключи от собственного разума. Но почему тогда внутри самого Райана Блэквуда не было ожидаемого триумфа? Почему вместо холодного, расчетливого спокойствия победителя он чувствовал, как в его венах пульсирует липкая, черная, разъедающая внутренности паранойя? Райан медленно закрыл глаза, погружаясь в ледяной анализ своего собственного состояния. Он был социопатом. Клиническим, высокофункциональным психопатом. Люди всегда были для него лишь функциями, цифрами в таблицах, переменными в уравнениях власти. Он никогда не испытывал эмпатии, не знал, что такое чувство вины, и воспринимал человеческие эмоции как слабость, которую можно и нужно использовать для манипуляций. Любовь, в том виде, в котором её воспевали поэты и романтики, казалась ему химической иллюзией, сбоем нейромедиаторов, делающим человека глупым и уязвимым. Но то, что он испытывал к Оливеру Хейзу, не было романтикой. Это была болезнь. Это был вирус, который пробил все его защитные файрволы, проник в самую основу его операционной системы и переписал её базовый код. Райан открыл глаза и снова посмотрел на спящего мальчика. «Ты зависим», — констатировал его внутренний голос с пугающей, математической холодностью. Ирония ситуации была настолько же гениальной, насколько и чудовищной. Райан потратил колоссальные усилия, чтобы сделать Оливера абсолютно, тотально зависимым от себя. Финансово, психологически, физически. Он замкнул весь мир мальчика на своей персоне. Но в процессе этого поглощения произошел процесс обратного осмоса. Парадокс абсолютной власти заключался в том, что когда ты становишься всем для одного человека, этот человек становится твоим единственным смыслом. Если бы кто-то сейчас забрал у него империю «Блэквуд Индастриз», Райан бы просто построил новую. Если бы его счета обнулили, он бы вернул всё с процентами за год. Но если бы прямо сейчас сердце Оливера, бьющееся о его ребра, остановилось... Райан Блэквуд перестал бы существовать. Конструкция его психики рухнула бы внутрь себя, оставив лишь выжженный кратер. Оливер Хейз, двадцатилетний студент с долгами и дерзким языком, стал единственной уязвимой точкой на броне самого могущественного человека Уолл-Стрит. Эта мысль не вызывала в Райане желания оттолкнуть мальчика или исцелиться. Напротив, она вызывала в нем первобытный, звериный собственнический голод. Если любовь — это болезнь, то Райан не собирался искать от нее лекарство. Он собирался превратить её в оружие. Он собирался забронировать эту свою слабость так, чтобы ни один закон физики, ни один человек на планете не смог до неё добраться. Райан осторожно, чтобы не разбудить Оливера, потянулся правой рукой к прикроватной тумбе. Его длинные пальцы нащупали прохладный металлический корпус смартфона. Сенсор считал отпечаток его пальца. Экран вспыхнул тусклым светом, который Райан тут же убавил до минимума, чтобы не потревожить спящего парня. Блэквуд открыл скрытое приложение, иконка которого была замаскирована под системную утилиту. Программа, написанная Элиасом Вудом и его лучшими криптографами специально для одного-единственного объекта. На темном экране смартфона появился детализированный интерфейс. В центре мигала зеленая точка геолокации, показывающая, что объект находится на Манхэттене, в координатах пентхауса Блэквуда. Чуть ниже бежали ровные, графические волны биометрических показателей. Температура тела: 36.6 градусов. Идеальная норма. Спит. Уровень кортизола: критически низкий. Нет стресса. Нет страха. Частота сердечных сокращений: 62 удара в минуту. Райан смотрел на эту цифру — 62 удара — и чувствовал, как его собственное сердце начинает биться в унисон с этим ритмом. Это было абсолютное цифровое подтверждение его божественного статуса. Он владел не просто телом Оливера, он владел его физиологией в режиме реального времени. Блэквуд провел большим пальцем по экрану, открывая подробный лог за прошедшую ночь. Он видел всплески пульса, когда Оливер кричал его имя. Видел скачки температуры, когда на его кожу падал горячий воск. Он мог пересматривать их оргазмы в виде математических графиков. Но даже этого было мало. Райан заблокировал телефон и сжал его в кулаке с такой силой, что металл корпуса тихо скрипнул. Вживленный чип был гениальным решением для контроля физического пространства. Пентхаус с бронированными стеклами и частной охраной был неприступной крепостью. Камеры с распознаванием лиц в офисе гарантировали отсутствие нежелательных контактов. Но Райан, как архитектор корпоративных империй, знал одну непреложную истину: физическую преграду всегда можно разрушить, а технологию — взломать. Что, если Оливер всё-таки попытается сбежать? Стокгольмский синдром надежен, но человеческая психика — это хаотичная, нелинейная система. Вчера Оливер прошел тест на открытую дверь, он не стал писать своему другу Майку, он выбрал остаться. Но что произойдет, если Майк сам найдет его? Что произойдет, если здоровье матери Оливера внезапно ухудшится, и кто-то извне попытается использовать это как рычаг давления, чтобы вырвать парня из рук Райана? Блэквуд смотрел в темноту. Его глаза превратились в узкие, хищные щели. Государство. Закон. Общество. Все эти институты имели свою власть. Если вдруг, по какому-то фантастическому стечению обстоятельств, в дело вмешается полиция или федералы... У Райана не было никаких легальных прав на Оливера Хейза. Юридически Оливер был свободным гражданином США. И этот юридический факт зиял в безупречной архитектуре контроля Блэквуда как колоссальная, смертельно опасная дыра. Райан ненавидел дыры в безопасности. Симбиоз должен был стать абсолютным. Оливер должен был принадлежать ему не только физически и эмоционально, но и документально. Райан должен был стать его хозяином на уровне государственных реестров, чтобы любой полицейский, любой родственник или любой друг, который попытается подойти к Оливеру, столкнулся бы с монолитной стеной федерального законодательства. В голове миллиардера, подобно строкам программного кода, начал выстраиваться новый, беспрецедентный план. Ему нужен был документ. Не просто контракт о неразглашении или фальшивый договор найма. Ему нужна была абсолютная юридическая власть над жизнью, здоровьем и активами этого мальчика. Генеральная доверенность. Право подписи. И, самое главное — медицинское и юридическое опекунство (Medical & Legal Power of Attorney). Райан хотел, чтобы по закону он был единственным человеком на планете, имеющим право принимать решения за Оливера Хейза, если тот окажется «недееспособным». А дееспособность — понятие растяжимое, особенно когда у тебя в кармане лучшие психиатры Нью-Йорка. Райан хотел, чтобы даже в случае комы, болезни или аварии, ни мать Оливера, ни кто-либо другой не имел права даже войти в его палату без письменного разрешения Блэквуда. Более того, Райан собирался интегрировать Оливера в свою финансовую систему. Он сделает его совладельцем нескольких подставных трастов. Снаружи это будет выглядеть как щедрость богатого любовника. Но изнутри — это будет золотой капкан. Финансовая структура будет выстроена так, что если Оливер попытается разорвать отношения, он автоматически попадет под перекрестный огонь налоговых служб и обязательств на сотни миллионов долларов, которые он никогда не сможет выплатить. «Ты хочешь быть моим партнером, Олененок? — мысленно обратился Райан к спящему парню, медленно поглаживая его по обнаженной лопатке, прямо поверх пластыря с чипом. — Ты хочешь играть на моей доске? Я дам тебе эту возможность. Но цена этой игры — твое имя. Твоя личность. Твоя свобода, задокументированная на гербовой бумаге». Райан знал, что Виктория Хейл, его главный юрист, будет в ужасе от этой затеи. Передавать право подписи и ключи от трастов какому-то двадцатилетнему студенту было актом корпоративного самоубийства. Она попытается отговорить его. Она будет ссылаться на риски. Но Райану было плевать на риски. Его империя больше не имела ценности без этого мальчика. Оливер тихо застонал во сне и чуть пошевелился, плотнее прижимаясь к Райану. Рука парня скользнула по животу миллиардера. Взгляд Блэквуда мгновенно смягчился, холодная сталь в глазах уступила место той самой больной, разрушительной нежности, которая так пугала его самого. Он наклонил голову и прижался губами к золотистым волосам на макушке Оливера. — Никто тебя не заберет, — прошептал Райан в тишину огромной, изолированной от всего мира спальни. — Я закую тебя в такие цепи, которые не сможет разорвать даже смерть. Райан отложил смартфон обратно на тумбу. Тренировка была отменена. Корпоративные отчеты могли подождать. Сегодня утром у альфа-хищника Уолл-Стрит была задача поважнее, чем увеличение капитала. Ему предстояло оформить юридические документы на владение человеческой душой. И он знал, что Оливер подпишет каждую страницу, даже не читая. Потому что Оливер больше не хотел видеть мир вне этой клетки. Ровно в десять часов утра панорамные окна на девяностом этаже башни «Блэквуд Индастриз» заливал холодный, слепящий нью-йоркский свет. Гроза окончательно ушла, оставив после себя лишь вымытые до блеска стеклянные фасады небоскребов. Райан Блэквуд сидел во главе своего монументального стола из черного гранита. Внешне он выглядел так же, как и каждый день своей жизни: безупречный темный костюм-тройка, галстук, завязанный идеальным виндзорским узлом, ни единой лишней складки на ткани, ни единой эмоции на высеченном из мрамора лице. Он излучал ту самую привычную, подавляющую ауру абсолютной власти, заставляющую людей опускать глаза в его присутствии. Но внутри него работал совершенно иной, нетипичный для альфа-хищника Уолл-Стрит алгоритм. Его мозг, обычно занятый макроэкономическими прогнозами и стратегиями поглощения конкурентов, сейчас был сфокусирован на строительстве идеальной, неразрушимой клетки. Райан нажал кнопку селектора на панели связи. — Виктория. В мой кабинет. Немедленно. Главный юрист корпорации, Виктория Хейл, вошла ровно через сорок секунд. Идеально уложенные светлые волосы, строгий серый костюм, холодные голубые глаза, в которых отражались параграфы корпоративного права и ледяной расчет. Она была единственным человеком в здании, чья безжалостность хотя бы отдаленно могла сравниться с безжалостностью самого Блэквуда. Именно поэтому Райан держал её рядом. Она подошла к столу, положив перед собой тонкий планшет, готовая к обсуждению последних деталей азиатской сделки. — Сингапурцы прислали обновленные драфты контрактов, Райан, — начала она своим ровным, лишенным интонаций голосом. — Ричард Стерлинг и его отдел всю ночь выверяли цифры. Дыра в бюджете действительно оказалась иллюзией, как и сказал... твой ассистент. Они готовы подписывать. — Сингапур может подождать, — жестко, отрезая любые дискуссии на эту тему, произнес Райан. Он откинулся на спинку кресла и сцепил длинные пальцы в замок. — Ты здесь не для этого. Виктория замерла. Её тонкие брови едва заметно дрогнули. Она знала этот тон. Это был тон, которым Блэквуд обычно объявлял о начале войны. — Слушаю, — коротко отозвалась юрист, откладывая планшет. — Мне нужен пакет документов, Виктория. Эксклюзивный, железобетонный и не подлежащий оспариванию ни в одном федеральном суде США, — Райан смотрел на неё немигающим взглядом, его голос был холоднее жидкого азота. — Объектом документов выступает Оливер Хейз. Виктория чуть прищурилась, но промолчала, ожидая инструкций. — Первое, — Райан начал загибать пальцы. — Генеральная доверенность. Оливер Хейз должен получить право подписи от моего имени в ряде операционных счетов. Второе: ты интегрируешь его в структуру моих закрытых трастовых фондов на Каймановых островах и в Делавэре. Глаза Виктории расширились. Её профессиональная, ледяная маска дала глубокую трещину. — Райан... — она запнулась, не веря своим ушам. — Ты хочешь сделать его бенефициаром? Студента, который работает здесь неделю? Это колоссальный риск. Ты открываешь ему доступ к части своей личной ликвидности. — Я не закончил, — рык Блэквуда мгновенно заставил её замолчать. — Он не будет просто бенефициаром. Структура должна быть выстроена как перекрестная ловушка. Его имя будет фигурировать как совладельца, но без права вывода средств без моей подписи. Если он когда-либо попытается выйти из состава траста или разорвать со мной любые юридические отношения, на него автоматически перейдет налоговое бремя в размере... скажем, ста пятидесяти миллионов долларов. Обязательство, которое он не сможет аннулировать даже через процедуру банкротства. Виктория сглотнула. Она была блестящим юристом и мгновенно поняла дьявольскую архитектуру этой схемы. Райан не просто давал мальчику деньги. Он приковывал его к себе золотыми цепями, которые в любой момент могли превратиться в финансовую гильотину. Это была идеальная юридическая тюрьма. — Это... агрессивно, но выполнимо, — осторожно произнесла Виктория, лихорадочно прокручивая в голове прецеденты. — Но это еще не всё, верно? — Далеко не всё, — Райан наклонился вперед, опираясь предплечьями о гранит. Его взгляд стал темным, пропитанным тяжелой, маниакальной одержимостью. — Третье, и самое главное. Медицинское и юридическое опекунство. Я хочу получить полный Medical and Legal Power of Attorney над Оливером Хейзом. В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Виктория Хейл, женщина, которая хладнокровно банкротила целые корпорации и оставляла тысячи людей без работы, смотрела на своего босса с неприкрытым, откровенным ужасом. — Райан... ты сейчас в своем уме? — голос главного юриста дрогнул. Она впервые за много лет позволила себе задать ему подобный вопрос. — Это не передача корпоративных прав. Это передача прав на человеческую жизнь. Ты хочешь стать его единственным опекуном? Если он попадет в аварию, если он окажется в коме, если ему потребуется переливание крови или отключение от аппаратов... ты хочешь, чтобы закон признавал только твое решение? — Именно этого я и хочу, — каждое слово миллиардера падало на стол, как свинцовая гиря. — Ни его мать, ни его гипотетические родственники, ни штат Нью-Йорк не будут иметь права даже посмотреть на его медицинскую карту без моего письменного разрешения. Его жизнь, его тело, его дееспособность — всё это должно принадлежать мне. Задокументировано. С печатями и подписями. — Но суды не выдают POA просто так здоровым двадцатилетним парням, Райан! — Виктория всплеснула руками, её профессионализм начал сдавать позиции перед лицом этого психопатического абсурда. — Для передачи таких прав нужны веские основания. Если кто-то попытается оспорить этот документ в будущем, они заявят, что ты принудил его! Это подсудное дело. Ты ставишь под удар свою репутацию, ты... — Виктория, — голос Райана был тихим. Настолько тихим, что женщине пришлось напрячь слух. Но в этой тишине было столько концентрированной, смертоносной угрозы, что воздух в кабинете, казалось, замерз. Блэквуд медленно поднялся со своего кресла. Он не стал обходить стол. Он просто возвышался над ней, как темный, неумолимый монолит. — Ты забываешься, — произнес Райан, его черные глаза впились в неё, высасывая весь кислород из её легких. — Ты работаешь на меня не для того, чтобы оценивать мои моральные или репутационные риски. Ты работаешь на меня, чтобы легализовать мою волю. Ты найдешь лазейку. Ты наймешь лучших нотариусов. Если нужно, ты купишь судей. Меня не интересует слово «невозможно». Женщина побледнела. Она сделала инстинктивный шаг назад. — Райан... он же просто мальчишка. Зачем тебе это? Ты и так контролируешь каждый его вздох. Зачем давать ему власть над счетами и одновременно забирать у него право на собственное тело? Это безумие. Это паранойя! — Это моя собственность, — рыкнул Райан, и этот рык отразился от стен кабинета первобытным, звериным эхом. — И я закрою все юридические бреши, через которые кто-либо сможет попытаться её у меня отобрать. Если ты не в состоянии составить эти документы к трем часам дня... я найду юриста, который сможет. А ты вылетишь из этой башни с таким волчьим билетом, что не устроишься даже помощником адвоката в бесплатную консультацию. Виктория Хейл поняла, что дискуссия окончена. Она видела перед собой не расчетливого бизнесмена, а обезумевшего от собственной одержимости монстра, готового сжечь дотла весь мир ради своей игрушки. Она судорожно кивнула, сглотнув ком в горле. — Документы будут готовы к трем часам, мистер Блэквуд. Я... я свяжусь с нотариальной конторой, которая обслуживает наши самые деликатные сделки. Они не задают вопросов. — Свободна, — ледяным тоном отрезал Райан, возвращаясь в свое кресло. Когда за главным юристом закрылась матовая дверь, Райан выдохнул. Его сердце билось ровно, пульс оставался идеальным. Он только что запустил процесс окончательного, тотального поглощения Оливера Хейза. Три часа дня. В кабинете царила полутень, жалюзи на панорамных окнах были слегка опущены, создавая интимную, замкнутую атмосферу. Оливер сидел за своим рабочим местом — стеклянным столом, который теперь находился в одном помещении с Райаном. Мальчик что-то быстро печатал на планшете, его лицо было сосредоточенным, золотистые волосы слегка падали на лоб. Двери бесшумно открылись. Вошла Виктория Хейл. За ней следовал сухонький, неприметный мужчина в очках — нотариус. Райан поднял взгляд. Он кивнул Виктории, подавая знак. Юрист подошла к стеклянному столу Оливера. В её руках была тяжелая папка из плотного картона. Лицо Виктории было бледным, губы плотно сжаты. Она смотрела на парня не с презрением, как раньше, а с глубокой, затаенной жалостью. Она принесла ему его собственный смертный приговор, оформленный по всем правилам юриспруденции. Оливер оторвался от экрана и вопросительно посмотрел на подошедших. — Мистер Хейз, — сухим, профессиональным голосом начала Виктория, выкладывая на стол перед ним три толстые стопки документов, испещренные мелким шрифтом. — Мистер Блэквуд поручил мне подготовить ряд юридических актов. Это доверенности. Первая стопка — финансовая интеграция. Вторая — внесение вас в структуру управления трастами. Третья... — её голос едва заметно дрогнул. — Это генеральная медицинская и юридическая доверенность. Передача прав. Оливер удивленно моргнул. Он перевел взгляд со стопки бумаг на Райана, который всё это время неотрывно, как удав за кроликом, наблюдал за ним со своего места. Райан медленно поднялся. Он обошел свой гранитный стол и подошел к Оливеру, встав у него за спиной. Миллиардер положил свои тяжелые, горячие ладони на плечи мальчика. Оливер мгновенно расслабился под этими руками. Его тело само подалось назад, инстинктивно ища опору в Блэквуде. — Что это значит, Райан? — тихо спросил мальчик, глядя на бумаги. Он даже не попытался прочитать первую страницу. Юридический язык был для него темным лесом. — Это значит, что ты больше никогда не будешь ни в чем нуждаться, Олененок, — голос Райана вибрировал низким, гипнотическим бархатом прямо у уха Оливера. Пальцы миллиардера мягко сжали ключицы парня. — Это значит, что мы теперь — единое целое. Никто не сможет заблокировать твои счета. И никто... абсолютно никто не сможет принимать решения о твоей жизни, кроме меня. Я буду защищать тебя. Всегда. Виктория Хейл отвела взгляд. Её тошнило от этого откровенного, психопатического манипулирования, замаскированного под заботу. — Здесь указано, что мистер Блэквуд получает эксклюзивное право принимать все медицинские решения, если вы окажетесь не в состоянии это сделать, — деревянным голосом пояснила юрист. — А также право представлять ваши интересы в любых государственных органах. Вы отказываетесь от части своей автономии в его пользу. Райан достал из внутреннего кармана пиджака свою тяжелую, инкрустированную платиной ручку. Ту самую ручку, которой он подписывал сделки, разрушающие судьбы тысяч людей. Он наклонился, его щека почти коснулась щеки Оливера, и вложил ручку прямо в тонкие, подрагивающие пальцы мальчика. Рука Райана накрыла руку Оливера, сжимая её. — Ты доверяешь мне? — прошептал Райан, его черные глаза смотрели на профиль парня, фиксируя каждое малейшее изменение в его мимике. Оливер замер. Он посмотрел на стопку бумаг. Это была ловушка. Любой здравомыслящий человек на этой планете понял бы, что подписание этих документов означает добровольное рабство. Это был контракт на продажу души, оформленный по законам штата Нью-Йорк. Но Оливер Хейз больше не был здравомыслящим человеком. Его разум был перепрограммирован болью, страхом и той больной, всепоглощающей нежностью, которую Райан обрушил на него вчера ночью. Райан дал ему власть над Ричардом Стерлингом. Райан заботился о его кофе. Райан сжимал его плечи так, словно Оливер был единственной ценностью в этой ледяной вселенной. Мальчик медленно, словно находясь в глубоком трансе, повернул голову и посмотрел прямо в черные глаза своего создателя. В глазах Оливера не было страха. Там была лишь слепая, пугающая, самоубийственная преданность. — Да, — тихо, но абсолютно твердо ответил Оливер. — Я доверяю вам. И он отвернулся к столу. Не читая ни единой строчки, не пытаясь вникнуть в пункты о трастовых капканах или передаче прав на собственное тело, Оливер Хейз прижал платиновое перо к бумаге. Чернила заскользили по плотной, хрустящей поверхности. Оливер ставил свою размашистую подпись на каждом листе, где нотариус услужливо показывал галочкой место. Вжик. Вжик. Вжик. Звук царапающего пером по бумаге эхом разносился по кабинету. Для Виктории Хейл этот звук был сродни звуку забиваемых гвоздей в крышку гроба свободы этого парня. Но для Райана Блэквуда этот звук был симфонией. Райан стоял за спиной мальчика, всё так же держа руки на его плечах, и чувствовал, как внутри него разворачивается, расцветает темный, абсолютный, ни с чем не сравнимый психологический катарсис. Это было острее, ярче и глубже любого оргазма. Каждая поставленная Оливером подпись была для Блэквуда извращенной версией обручального кольца. С каждым росчерком пера золотая цепь, начавшаяся с укуса на шее и продолженная микрочипом под лопаткой, становилась всё крепче, превращаясь в монолитный сплав. Оливер подписывал свою жизнь ему. Добровольно. С улыбкой на губах. Когда последняя страница была подписана, Оливер отложил платиновую ручку. Он откинулся на спинку кресла, и его затылок уперся в живот Райана. — Всё, — тихо сказал мальчик. Нотариус быстро, механическими движениями проштамповал каждый лист своей личной печатью, собрал документы в папку и, не поднимая глаз, поспешил к выходу. Виктория Хейл задержалась лишь на секунду. Она бросила последний взгляд на Оливера, в котором смешались ужас и непонимание, после чего молча развернулась и покинула кабинет. Двери закрылись. Райан медленно провел руками по груди Оливера, спускаясь к его животу, и крепко, властно прижал мальчика к себе. — Мой, — выдохнул Райан, утыкаясь носом в золотистые волосы парня. В этом слове больше не было попытки доказать свою власть. Это была констатация юридического, физического и абсолютного факта. Оливер Хейз больше не принадлежал себе. Он был задокументированной, официально оформленной собственностью Райана Блэквуда. Райан Блэквуд стоял в кабине скоростного лифта, намертво впечатав Оливера спиной в зеркальную стену. Тяжелые, жадные поцелуи обрушивались на губы, челюсть и шею мальчика. Райан не мог остановиться. Он был опьянен, одурманен тем, что произошло в лобби. Тот ледяной, безжалостный тон, с которым Оливер уничтожил своего лучшего друга, та высокомерная стать, с которой он отдал приказ охране — всё это стало для Блэквуда самым сильным наркотиком из всех существующих. Его творение оказалось идеальным. Оливер не просто надел предложенную ему корону, он вплавил её в свой череп. Мальчик тяжело дышал, отвечая на поцелуи с первобытной, отчаянной страстью. Его тонкие пальцы путались в волосах Райана, сжимали лацканы его дорогого пиджака, притягивая миллиардера еще ближе, словно пытаясь слиться с ним на клеточном уровне. Двери лифта разъехались, впуская их в полумрак пентхауса. Райан подхватил Оливера на руки. Мальчик мгновенно обвил ногами его талию, утыкаясь горячим, влажным лицом в изгиб шеи своего бога. Блэквуд нес его через огромную гостиную, сбивая на ходу какие-то предметы, не обращая внимания на летящие на пол пиджаки и галстуки, которые он срывал с себя и с Оливера прямо на ходу. Они ввалились в спальню. Но вместо того, чтобы, как обычно, властно бросить свою жертву на черные шелковые простыни и нависнуть сверху, подавляя своим весом, Райан сделал то, чего не делал никогда в жизни. Ни перед кем. Ни перед конкурентами, ни перед советом директоров, ни перед самой смертью. Райан Блэквуд поставил Оливера на ноги в центре комнаты. А затем альфа-хищник, человек, управляющий судьбами континентов, медленно опустился перед ним на колени. Оливер, тяжело дышащий, с растрепанными волосами и наполовину расстегнутой рубашкой, замер. Его зеленые глаза, всё еще полыхающие темным огнем их недавнего триумфа, расширились от абсолютного, парализующего шока. — Райан... — прошептал мальчик, его голос дрогнул, когда он посмотрел на миллиардера сверху вниз. — Что вы... Райан не ответил. Он смотрел снизу вверх на это хрупкое, бледное божество, которое он сам же и создал из крови, слез и сломанной гордости. Блэквуд поднял руки и благоговейно, с пугающей, религиозной трепетностью обхватил стройные бедра Оливера. Внутри Райана рушился его монументальный Синдром Бога. Но на его руинах возводился новый храм. Храм, в котором богов было двое. Райан прижался губами к животу Оливера, прямо через тонкую ткань расстегнутой рубашки. Мальчик судорожно выдохнул, его пальцы инстинктивно, ища опоры, зарылись в темные волосы стоящего на коленях мужчины. «Я выжег твое прошлое, — думал Райан, покрывая горячими, влажными поцелуями кожу парня, спускаясь ниже, к линии ремня. — Я стер твое имя. Я заковал тебя в цепи. Но теперь эти цепи держат нас обоих». Райан расстегнул ремень на брюках Оливера. Его движения были лишены той привычной, агрессивной спешки. Это был акт поклонения. Он медленно стянул с парня одежду, оставляя его абсолютно обнаженным в тусклом свете спальни. Блэквуд прижался лицом к паху Оливера, вдыхая его запах, чувствуя, как мальчик мелко, бесконтрольно дрожит под его руками. Оливер издал тихий, надломленный стон, когда язык Райана коснулся его плоти. Это не было похоже на их предыдущие ночи. Райан не доминировал. Он служил. Он отдавал дань уважения своему равному партнеру, своему самому жестокому и прекрасному творению, которое сегодня доказало, что готово убить свое прошлое ради их общего будущего. Мальчик запрокинул голову, его ногти впились в плечи Райана. Оливер плавился, сгорал в этом акте абсолютного, немыслимого поклонения со стороны человека, который держал в страхе весь мир. Когда ноги Оливера окончательно подогнулись, Райан подхватил его и поднялся с колен. Он уложил парня на край колоссальной кровати, нависая над ним. — Ты мой король, — хрипло, вибрирующим от одержимости голосом произнес Райан, глядя в затуманенные похотью зеленые глаза. — Ты моя единственная религия, Оливер. — А вы — моя, — ответил мальчик, сам потянувшись навстречу, обхватывая шею Блэквуда, притягивая его к себе для глубокого, скрепляющего клятву поцелуя. Секс, который последовал за этим, был лишен садистского подавления. Это было жесткое, властное, но пропитанное темным равенством слияние двух монстров. Райан вошел в него единым, глубоким толчком, вырывая из груди Оливера сорванный, счастливый крик. Они двигались в унисон. Оливер больше не был пассивной жертвой, принимающей наказание или наслаждение. Он отвечал на каждый выпад Блэквуда, его бедра с силой бились навстречу, его руки оставляли красные царапины на литой спине миллиардера. Райан вбивался в него, глядя ему прямо в глаза, читая в них свое собственное, искаженное безумием отражение. Каждый толчок был утверждением их новой, страшной реальности. Райан чувствовал, как пульсирует кровь в венах мальчика, чувствовал жар его тела, и его собственное сознание растворялось в этом огне. Когда оргазм накрыл их обоих одновременно, Райан закричал, впиваясь зубами в плечо Оливера, изливаясь в него, маркируя свою территорию, свою собственность, свою душу. Они рухнули на черные шелковые простыни, тяжело, хрипло дыша, переплетенные так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Спустя полчаса, когда их дыхание выровнялось, а тела остыли, Райан приподнялся на локте. Оливер лежал с закрытыми глазами, его грудь мерно вздымалась, а на губах блуждала слабая, умиротворенная полуулыбка. Блэквуд провел тыльной стороной ладони по влажной от пота щеке парня. — Ты голоден? — тихо спросил Райан. Оливер приоткрыл глаза. В них светилась спокойная, теплая ласка, совершенно неуместная для пленника, но абсолютно естественная для человека, нашедшего свой дом в эпицентре шторма. — Да, — Оливер потянулся, его мышцы слабо, приятно заныли. — Я бы съел слона. И, желательно, запил бы его чем-то холодным. Райан чуть заметно усмехнулся. Еще вчера он бы просто приказал личному шеф-повару приготовить стейк из мраморной говядины и подал бы его Оливеру на серебре, не спрашивая его мнения. Но сегодня всё изменилось. Райан хотел, чтобы этот мальчик улыбался. Он хотел баловать свое божество. — Иди в душ, Олененок, — Райан мягко поцеловал его в лоб. — Я закажу нам еду. Что ты хочешь? Оливер на секунду задумался. Его глаза лукаво блеснули. — Китайскую еду. В коробочках. С огромным количеством глутамата натрия, сладким соусом чили и жирной лапшой. Вы же не заставите своего повара готовить это в десять вечера? Райан Блэквуд, чье меню обычно состояло из блюд мишленовского уровня с белыми трюфелями и фуа-гра, даже не моргнул. — Я куплю тебе весь Чайна-таун, если ты попросишь, — серьезно, без тени иронии ответил миллиардер. — Иди в душ. Оливер рассмеялся — тихо, искренне, и этот звук стал для Райана музыкой, ради которой он был готов разрушать города. Они приняли душ вместе. Это не было ритуалом очищения от грехов. Это был ритуал смывания «крови врагов» — остатков того внешнего мира, который они сегодня победили. Райан стоял под тугими, обжигающими струями воды, обнимая Оливера со спины, намыливая его тело дорогим гелем с запахом озона. Руки миллиардера бережно огибали свежий пластырь на левой лопатке парня, под которым прятался микрочип. Для Райана этот бугорок под кожей был самым красивым шрамом на теле Оливера. Доказательством того, что их связь теперь закреплена не только юридически, но и физически. Когда они вышли из ванной, укутанные в белоснежные махровые халаты, в гостиной пентхауса их уже ждал Маркус. Начальник охраны молча, не поднимая глаз, поставил на стеклянный журнальный столик большой крафтовый пакет, от которого исходил одуряющий запах жареного кунжута, соевого соуса и горячего мяса. Маркус коротко кивнул Райану и бесшумно растворился в тенях коридора. Они устроились на огромном, мягком кожаном диване в гостиной. За панорамными окнами раскинулся ночной, переливающийся огнями Нью-Йорк, но внутри их бронированной капсулы царил абсолютный, сюрреалистичный уют. Райан достал из пакета картонные коробочки и деревянные палочки. Он передал одну порцию Оливеру, а вторую оставил себе. Миллиардер посмотрел на дешевый картон в своих руках, на жирную лапшу со свининой, и внутри него шевельнулось странное, забытое чувство. Он не ел подобную еду со времен колледжа, когда еще только начинал строить свою империю и питался ненавистью к миру. Но сейчас, сидя рядом с Оливером, который с жадным, детским аппетитом уплетал лапшу, Райан находил в этой ситуации глубокое, извращенное очарование. — Мы не будем просто есть в тишине, — вдруг заявил Оливер, прожевав кусок. Он посмотрел на Райана своими огромными, ясными глазами. В его голосе не было ни капли страха. Он командовал. И Райану это чертовски нравилось. — Включите телевизор, Райан. Блэквуд удивленно изогнул бровь. — Телевизор? У меня есть плазменная панель, но она подключена к терминалам Bloomberg и новостным финансовым каналам. Я не смотрю развлекательные программы. Это нерациональная трата времени. Оливер закатил глаза. Этот жест был настолько естественным, настолько дерзким и нормальным, что Райан на секунду замер, любуясь им. Оливер больше не боялся его гнева. Он знал, что Райан не ударит его за эту дерзость. Он знал, что он неприкосновенен. — Дайте мне пульт, — потребовал мальчик, протягивая руку. Райан молча подчинился. Он наблюдал, как Оливер с профессиональной ловкостью переключает каналы на смарт-ТВ, выходит из корпоративной сети Блэквуда и заходит на стриминговую платформу. — Какие фильмы вы вообще любите? — спросил Оливер, листая бесконечные списки. — Кроме тех, где люди в костюмах делят деньги и режут друг другу глотки? — Я не смотрю фильмы, Оливер. Вымышленные страдания людей с низким IQ меня не возбуждают. Реальность гораздо интереснее, — честно, с ледяной надменностью ответил Райан, отправляя в рот кусок острой курицы. Оливер снова закатил глаза и фыркнул. — Боже мой. Вы безнадежны, мистер Блэквуд. Хорошо. Мы будем смотреть классику. То, что смотрели нормальные люди, пока вы порабощали планету. Мальчик нажал на кнопку, и на колоссальном, во всю стену, плазменном экране, который стоил дороже спорткара, появились титры старого, затертого до дыр ситкома «Друзья». Раздалась знакомая, бодрая музыка из заставки. Райан Блэквуд, человек, чье имя заставляло рынки дрожать, сидел на диване в махровом халате, ел китайскую лапшу из картонки и смотрел, как шестеро вымышленных людей танцуют в фонтане. Ситуация была настолько абсурдной, настолько вырванной из контекста его жизни, что мозг миллиардера на секунду завис. Он повернул голову и посмотрел на Оливера. Мальчик сидел, подтянув под себя босые ноги, ел лапшу и смотрел на экран. И вдруг Оливер засмеялся. Это была какая-то дурацкая шутка одного из персонажей, но смех Оливера был громким, чистым, заливистым и абсолютно свободным. Он откинул голову назад, его глаза превратились в щелочки, а грудь сотрясалась от хохота. Райан замер. Кусок лапши так и остался зажатым в его палочках. Он смотрел на смеющегося Оливера, и его черное, социопатическое сердце сжималось от невыносимой, болезненной нежности. Этот смех был доказательством его абсолютной победы. Он сломал его, стер его прошлую жизнь, изолировал от общества, заковал в юридические и физические цепи... и в результате создал мир, в котором этот мальчик мог сидеть рядом с ним, есть дешевую еду и смеяться так, словно у него не было ни единой проблемы. Райан стал для него всем: богом, тюремщиком, любовником и щитом. Оливер, почувствовав на себе тяжелый взгляд, повернулся к Райану. Его лицо всё еще светилось от смеха. Он увидел непонимающее, застывшее выражение на лице миллиардера. — Райан, неужели вы ни разу в жизни это не видели? — сквозь смех спросил Оливер. — Нет, — тихо ответил Блэквуд. Оливер расхохотался еще громче. Он потянулся и ткнул Райана пальцем в твердое плечо. — Боже, Райан. Ты такой динозавр. Тебя нужно сдать в музей, — Оливер произнес это без приставки «мистер», без «вы», с той самой легкой, дразнящей интонацией, с которой люди общаются с равными себе. «Ты такой динозавр». Любой другой человек, посмевший назвать Блэквуда динозавром или ткнуть его пальцем, был бы немедленно уничтожен, лишен работы, денег и репутации. Но из уст Оливера эти слова прозвучали как высшая награда. Это была безопасность. Это было доверие, выросшее на пепелище страха. Райан не разозлился. Внутри него разлилось горячее, собственническое тепло. Он отложил свою коробочку с едой на столик. — Динозавр, значит? — голос Райана стал ниже, приобретая опасные, бархатные нотки хищника, который решил поиграть со своей добычей. Оливер ойкнул, но не успел отстраниться. Райан стремительным движением перехватил его поперек талии и повалил на диван, нависая сверху. Коробочка Оливера полетела на ковер, но никого из них это уже не волновало. — Райан! Моя лапша! — смеясь, запротестовал мальчик, пытаясь оттолкнуть тяжелое, как гранитная скала, тело миллиардера. — Я куплю тебе новую, — прорычал Райан, впиваясь губами в чувствительную кожу на шее Оливера, прямо рядом со своим старым укусом. — Я куплю тебе всё, что ты захочешь, мой наглый, идеальный мальчик. Они дурачились на диване, переплетаясь конечностями, кусая друг друга, смеясь и тяжело дыша. Телевизор продолжал фоном транслировать глупые шутки из девяностых, но для Райана единственным важным звуком во Вселенной был смех Оливера. Этот смех принадлежал только ему. Никто другой больше никогда его не услышит. Ближе к полуночи Оливер окончательно выбился из сил. Эмоциональные качели этого безумного дня — от подписания рабских контрактов и столкновения с Майком до секса и смеха над ситкомом — истощили его нервную систему. Мальчик уснул прямо на диване, уткнувшись лицом в грудь Райана. Блэквуд не стал будить его. Он выключил телевизор голосовой командой, погрузив гостиную в полумрак. Ночные огни Нью-Йорка мягко освещали их сплетенные фигуры. Райан лежал на спине, обнимая спящего Оливера. Миллиардер поднял правую руку и медленно, с хирургической точностью опустил её на спину парня. Его широкая, горячая ладонь легла ровно на левую лопатку Оливера. Подушечки пальцев Райана нащупали гладкую поверхность медицинского пластыря и твердый, крошечный бугорок микрочипа под кожей. Райан закрыл глаза. Он чувствовал, как под его ладонью ровно, спокойно бьется сердце Оливера. Этот ритм передавался в его собственное тело, синхронизируя их пульс. «Ты назвал меня монстром, когда мы встретились, — думал Райан, поглаживая спину своего спящего бога. — Твой друг назвал меня монстром сегодня. Они правы. Но они не понимают одного. Я не просто сломал тебя. Я переплавил нас обоих в нечто новое. Мы больше не два отдельных человека, Оливер. Мы — единый, смертоносный организм». Райан Блэквуд знал, что завтра Уолл-Стрит проснется, чтобы продолжить свои бесконечные, кровавые игры. Конкуренты будут плести интриги, рынки будут падать и расти. Но Райану больше нечего было бояться. Его единственная слабость была закована в броню его параноидальной, всепоглощающей любви, задокументирована юристами и защищена технологиями. Он лежал в темноте, слушая дыхание Оливера, и улыбался. Это была улыбка дьявола, который наконец-то нашел своего ангела, оторвал ему крылья и привязал к себе навсегда, чтобы они вместе могли править адом. И этот ад был прекрасен. Эпилог. Идеальная клетка из морской воды Солнце над Эгейским морем было безжалостным, ослепительно белым, стирающим границы между сапфировой водой и раскаленным горизонтом. Оно плавило воздух, превращая его в дрожащее марево, но на верхней палубе стодвадцатиметровой суперъяхты «Эребус» царил идеальный, искусственно поддерживаемый микроклимат. Легкий бриз, охлажденный скрытыми системами кондиционирования, нежно касался обнаженной кожи. Оливер Хейз полулежал на широком белоснежном шезлонге под навесом из плотной парусины. На нем были лишь плавки от Тома Форда и солнцезащитные очки. В одной руке он держал высокий бокал с ледяной водой и долькой лимона, а в другой — тонкий планшет, на экране которого мелькали графики квартальных отчетов азиатского филиала «Блэквуд Индастриз». Прошло четыре месяца с того дня, как он поставил свою подпись на документах, навсегда отрезавших его от прошлой жизни. Четыре месяца с тех пор, как золотая цепь на его горле защелкнулась, превратившись в монолитный сплав. Оливер сделал глоток воды, не отрывая взгляда от цифр. Его мозг, натренированный Райаном, теперь работал с пугающей, машинной эффективностью. За эти месяцы он перестал быть просто красивым мальчиком-ассистентом. Он стал полноправным продолжением Райана Блэквуда. Тенью Короля. На заседаниях совета директоров одно лишь присутствие Оливера по правую руку от миллиардера заставляло седых, увенчанных регалиями топ-менеджеров покрываться холодной испариной. Они знали: если этот юноша чуть нахмурится, глядя в их отчет, Райан уничтожит их карьеры не задумываясь. Виктория Хейл теперь обращалась к нему исключительно на «вы» и старалась не смотреть в глаза. Элиас Вуд отдавал ему честь, словно младшему командиру. Оливер получил власть, о которой не мог мечтать ни один двадцатилетний студент в мире. Но Оливер прекрасно знал цену этой власти. Мальчик отложил планшет на столик из тикового дерева и плавно потянулся. Его левая рука привычным, бессознательным жестом скользнула за спину, к лопатке. Кончики пальцев нащупали под идеально загорелой кожей крошечный, твердый бугорок. Микрочип. Он всё еще был там. Райан не соврал — он никогда не отключал систему отслеживания. Даже здесь, посреди Эгейского моря, где до ближайшего населенного пункта были десятки морских миль, Райан знал его пульс, его температуру и его точные координаты. В первые недели после вживления чипа Оливер иногда просыпался в холодном поту, ощущая приступы клаустрофобии. Но человеческая психика — удивительный, гибкий механизм, способный адаптироваться к любой форме безумия. Постепенно этот крошечный кусок кремния и меди перестал быть символом рабства. Он стал символом принадлежности. Теперь, когда Оливеру было тревожно, он касался этого бугорка под кожей, и его накрывало тяжелое, густое чувство абсолютной безопасности. Он знал: пока этот чип бьется в унисон с его сердцем, Райан Блэквуд разорвет в клочья любого, кто посмеет причинить ему вред. Даже его мать, чье лечение Райан полностью оплатил и перевел её в лучшую клинику Швейцарии, оставалась на безопасной дистанции. Оливер звонил ей раз в неделю по защищенной линии. Она была счастлива, она шла на поправку, но она понятия не имела, что её сын больше не принадлежит себе. Оливер выстроил для неё идеальную иллюзию своей успешной карьеры, навсегда отгородив её от той восхитительной тьмы, в которой он теперь обитал. Тихий, едва уловимый звук шагов по деревянной палубе вывел Оливера из задумчивости. Даже не оборачиваясь, мальчик почувствовал, кто к нему приближается. Воздух мгновенно стал плотным, наэлектризованным, искрящимся от того темного, тяжелого притяжения, которое связывало их двоих. Запах морской соли смешался с ароматом озона и горького дерева. Райан Блэквуд вышел из кондиционированной прохлады внутренних помещений яхты. На нем были свободные льняные брюки черного цвета, сидящие низко на бедрах, и расстегнутая на несколько пуговиц темная рубашка. Его литое, покрытое ровным загаром тело излучало первобытную, животную мощь. Миллиардер подошел к шезлонгу. Он не стал спрашивать разрешения. Он не стал здороваться. Райан просто наклонился и плавным, властным движением вытащил из пальцев Оливера планшет, который тот снова успел взять в руки. Блэквуд бросил устройство на соседний пуф экраном вниз. — Твой рабочий день закончился три часа назад, Оливер, — голос Райана был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, от которой у мальчика по позвоночнику мгновенно побежала сладкая дрожь. Оливер снял солнцезащитные очки и посмотрел на своего бога снизу вверх. Зеленые глаза парня были ясными, чистыми и полными такого концентрированного, неразбавленного обожания, что любой посторонний человек счел бы это сумасшествием. — Сингапурские логисты прислали уточнения по транзитным пошлинам, — с легкой, лукавой полуулыбкой ответил Оливер. — Я просто хотел убедиться, что они не пытаются снова сыграть с нами в ту же игру, что и полгода назад. Стерлинг всё еще слишком доверяет алгоритмам. — Стерлинг получает свои два миллиона в год за то, чтобы разбираться с логистами, — Райан оперся обеими руками о подлокотники шезлонга, нависая над парнем, запирая его в клетку из своих рук. — А ты здесь для того, чтобы принадлежать мне. Я привез тебя в Грецию не для того, чтобы ты смотрел на таблицы. В этот момент стеклянные двери на палубу бесшумно разъехались. Появился стюард — молодой, вышколенный итальянец в безупречной белой форме. В руках он нес серебряный поднос с ведерком для льда и бутылкой ледяного шампанского. Стюард сделал шаг к шезлонгу, но внезапно замер, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену. Райан даже не повернул головы. Он просто чуть скосил взгляд своих черных, бездонных глаз на вошедшего. В этом мимолетном взгляде было столько ледяной, смертоносной угрозы, столько первобытной собственнической ярости, что стюард побледнел. Никто на этой яхте не имел права смотреть на Оливера Хейза. Никто не имел права подходить к нему, когда Райан был рядом. Весь экипаж «Эребуса» прошел жесточайший инструктаж службы безопасности Элиаса Вуда: зрительный контакт с партнером мистера Блэквуда был строжайше запрещен. Оливер был неприкосновенной святыней, за осквернение которой полагалась немедленная расправа. — Оставь это на столе и исчезни, — процедил Райан сквозь зубы, не повышая голоса. Стюард судорожно кивнул, торопливо поставил поднос на дальний столик и буквально испарился, бесшумно закрыв за собой двери. Оливер тихо, довольно рассмеялся. Этот звук был чистым, лишенным страха. — Вы запугали всю команду, Райан, — промурлыкал мальчик, потянувшись вверх. Его изящные руки обвились вокруг массивной шеи миллиардера. — Бедный парень даже не дышал в мою сторону. — И правильно делал, — Блэквуд перевел взгляд обратно на Оливера, и лед в его глазах мгновенно растаял, уступив место темной, поглощающей одержимости. — Если бы он посмотрел на тебя дольше двух секунд, я бы приказал выбросить его за борт. Ты мой, Оливер. Твое тело, твой смех, твой взгляд — всё это принадлежит только мне. Я не делюсь тем, что мое. — Я знаю, — прошептал Оливер. Он потянул Райана на себя, заставляя миллиардера опуститься на шезлонг прямо поверх него. Тяжесть крупного, мускулистого тела прижала Оливера к мягким подушкам, выбивая из легких воздух, но это было самое сладкое чувство в мире. Райан зарылся лицом в золотистые волосы парня, вдыхая запах солнца, морской соли и дорогого крема. Его жесткие, горячие губы скользнули по виску Оливера, спустились к скуле и остановились на линии челюсти. Там, на бледной коже шеи, виднелся тонкий, серебристый шрам. След от укуса, который Райан оставил в тот самый день в лифте музея Гуггенхайма. Кровоподтек давно сошел, но Блэквуд не позволял этой метке исчезнуть полностью. Каждую ночь, в моменты наивысшего экстаза, Райан снова впивался зубами в это место, обновляя свое клеймо, доказывая себе и Оливеру, что их связь нерушима. Миллиардер прижался губами к этому шраму, его язык медленно, дразняще прошелся по нежной коже. Оливер тихо, прерывисто выдохнул, его спина рефлекторно выгнулась, подаваясь навстречу альфа-хищнику. — Мой идеальный мальчик, — прошептал Райан прямо в кожу Оливера, его рука собственнически скользнула по гладкому животу парня вниз, сжимая бедро. — Мой умный, безжалостный Олененок. Ты скучаешь по своей свободе? По тому времени, когда ты принадлежал самому себе? Этот вопрос Райан задавал ему время от времени. Это была форма их извращенной игры. Проверка прочности золотых цепей. Оливер открыл глаза. Он посмотрел на идеальное, высеченное из мрамора лицо человека, который разрушил его жизнь, чтобы построить на её руинах свой собственный храм. В глазах Оливера не было ни тени сомнения. Стокгольмский синдром мутировал в абсолютную, чистую форму поклонения. Мальчик поднял руку и кончиками пальцев нежно коснулся острых скул Райана. — Свобода — это иллюзия для слабых людей, Райан, — голос Оливера звучал искренне и глубоко. — Какая мне польза от свободы, если в ней нет вас? Я был никем, пока вы не забрали меня. Вы заставили меня увидеть мою собственную силу. Вы дали мне мир. Оливер чуть приподнялся, сокращая последние миллиметры между ними. — Я не хочу принадлежать себе, — прошептал мальчик прямо в губы миллиардера. — Я хочу быть вашей тенью. Вашим оружием. Вашей собственностью. До последнего вздоха. В глазах Райана вспыхнул темный, первобытный пожар. Синдром Бога, который диктовал ему контролировать каждую молекулу во Вселенной, находил свое абсолютное, парализующее успокоение только в этих зеленых глазах. Оливер был единственным человеком на планете, который видел монстра без маски и полюбил каждую его грань. Блэквуд властно накрыл губы мальчика сокрушительным, жадным поцелуем, заявляя свои права на каждый его выдох. Оливер ответил мгновенно, с той же исступленной страстью, вплетая пальцы в темные волосы своего бога. Они сплелись на белоснежном шезлонге, окруженные бесконечным синим морем, недосягаемые для всего остального мира. Два сломанных монстра, нашедшие свое пугающее, извращенное совершенство друг в друге. Оливер закрыл глаза, чувствуя тяжесть тела Райана и легкую пульсацию чипа под своей кожей. Он знал, что эта клетка заперта навсегда. Он знал, что ключи уничтожены. Но, утопая в горячих поцелуях своего психопата, Оливер Хейз улыбался. Потому что для всего мира это был ад. Но для них двоих это был самый идеальный, безупречный рай.