Ярче адского пламени

1. Город мёртвых. Полдень, которого нет.

Солнце висело над руинами Лос-Анджелеса как тусклая лампочка в пустой комнате — оно светило, но не грело. Небо было цвета старой крови, и пыль стояла в воздухе такая плотная, что каждый вдох казался глотком песка. Вики вела свой отряд через то, что когда-то было Голливудским бульваром. Теперь здесь торчали только рёбра разрушенных зданий, остовы машин и кости — человеческие, демонические, чьи-то ещё. Пятеро бойцов шли за ней: трое мужчин, две женщины. Все вооружены до зубов, все смотрят на неё как на последнюю надежду. — Командир, — сказал Маркус, её заместитель, низкорослый крепыш с автоматом наперевес, — до убежища ещё километров десять. Если мы пойдём через центр, можем нарваться на засаду. Вики остановилась, вытирая пот со лба. Её карие глаза обвели горизонт. — Мы нарвёмся на засаду в любом случае, Маркус. Там, в центре, есть аптека. Нам нужны лекарства. Дети болеют. — Дети, — мрачно усмехнулась Кира, высокая блондинка с татуировкой дракона на шее, — это всегда наш слабый пункт. — Это наш единственный пункт, — отрезала Вики. — Мы идём в центр. Быстро и тихо. Она не знала, что её уже ждут.

2. Собор. Западня.

Собор Святой Марии стоял на холме, чудом уцелевший среди всеобщего хаоса. Его витражи были выбиты, статуи святых обезглавлены, но стены — толстые, каменные, вековые — ещё держались. Внутри пахло гарью, гнилью и чем-то сладковатым, что Вики не могла идентифицировать. Она вошла первой, жестом приказав остальным ждать у входа. — Чисто? — шепнула Кира. — Чисто, — ответила Вики, осматривая неф. И тогда за спиной у неё раздался звук — мягкий, почти деликатный. Звук падающего тела. Она обернулась. Маркус лежал на полу с перерезанным горлом. Его глаза ещё смотрели на неё, но в них уже ничего не было. — Марк... — выдохнула Вики. Остальные двое мужчин схватились за оружие, но в ту же секунду их сбила с ног невидимая волна. Они рухнули как куклы. Кира выстрелила в пустоту, и пуля застыла в воздухе — на мгновение, прежде чем упасть на пол. Из тени за алтарём вышел Люцифер. Он был босой. Его камзол из тёмно-бордового бархата, когда-то шитый золотом, висел на нём как лохмотья — порванный, обгоревший, местами пропитанный запёкшейся кровью. Его чёрные волосы спутались, на скулах — въевшаяся грязь. Он выглядел как нищий, как беглец, как последний из падших. Но его глаза горели. В них всё ещё был Ад. — Вики, — сказал он тихо, почти нежно. — Ты пришла. Кира рванулась к нему с ножом, но Люцифер даже не взглянул на неё. Он щёлкнул пальцами, и Кира замерла, пригвождённая к стене невидимой силой. Она хрипела, пытаясь дышать. — Не трогай её! — закричала Вики, выхватывая пистолет. Люцифер поднял бровь. — Ты будешь стрелять в меня, Вики? В меня? После всего, что мы пережили? Он сделал шаг вперёд. Ещё один. — Остановись, — прошептала она, но пистолет дрожал в её руках. — Ты не выстрелишь, — сказал он, подходя так близко, что его дыхание коснулось её лица. — Ты никогда не могла причинить мне боль. Только я — тебе. И я устал это делать. Он взял пистолет из её ослабевших пальцев и отбросил в сторону. Затем коснулся её лица — грязными, тонкими пальцами, которые всё ещё помнили нежность. — Я потерял Ад, Вики, — сказал он, и в его голосе не было горечи, только усталость. — Я потерял свой трон, своих демонов, свою власть. Я потерял всё, что строил тысячелетия. Он наклонился ближе, и его губы почти касались её губ. — Я не потеряю тебя. Ты — единственное, что я создал правильно.

3. Ярость и нежность. Алтарь.

Его поцелуй обжёг её губы как огонь. Он был грубым, голодным, почти звериным — Люцифер целовал её так, будто хотел выпить из неё жизнь. Вики чувствовала вкус собственной крови: он прикусил её нижнюю губу, и металлический привкус смешался с солёным вкусом слёз, которые она не замечала, пока они не потекли по щекам. — Скажи, что помнишь, — шептал он между поцелуями, вплетая пальцы в её растрёпанные волосы и оттягивая их назад, заставляя её смотреть вверх. — Скажи, Вики. Ты помнишь ту ночь? Он прижал её к каменному алтарю, холодному и шершавому. Она упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее — не физически, а волей. Его руки скользнули под её куртку, касаясь кожи, оставляя за собой дорожки мурашек. — Ты помнишь, как я держал тебя? — продолжил он, опуская голову к её шее, целуя ямку за ухом. — Как я целовал каждый дюйм твоего тела, потому что боялся, что если я остановлюсь, ты исчезнешь? — Люцифер... — выдохнула она, и в этом одном слове было столько боли, столько гнева, столько желания, что её собственный голос показался ей чужим. — Я молился на тебя, Вики, — сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза. В его взгляде не было лжи. Только безумие. — Я, который предал Бога, молился тебе. Потому что ты была моим единственным доказательством того, что я не пустота. Он снова поцеловал её, и на этот раз она ответила. Она вцепилась в его порванный камзол, притягивая его к себе с такой силой, что он чуть не потерял равновесие. Она целовала его с той же яростью, с которой хотела убить его минуту назад. Потому что это был единственный язык, на котором они умели говорить — на языке боли, страсти и конца света. Его руки расстегнули её джинсы, и она не остановила его. Он опустился на колени перед алтарём, целуя её живот, бёдра, внутреннюю сторону колен — и когда его губы нашли то место, где её тело жаждало прикосновений больше всего, она застонала так громко, что эхо разнеслось по пустому собору. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, запрокидывая голову и вцепляясь в его волосы. — Я знаю, — ответил он, не останавливаясь. — Но ты любишь меня. И это важнее. Он поднялся, подхватил её под бёдра и усадил на алтарь. Его движения были быстрыми, жадными — он вошёл в неё так, будто она была его последним глотком воздуха перед смертью. Вики вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя следы на бледной коже. — Посмотри на меня, — приказал он, двигаясь ритмично, глубоко. — Ты должна видеть, кто тебя берёт. Ты должна помнить, кто тебя любит. Она смотрела. В его глазах отражался свет свечей, которых не было, и в этом свете она видела своё прошлое — ту ночь, когда он держал её в своей постели за месяц до войны. Когда он говорил ей, что сделает всё, чтобы защитить её. И когда он ушёл, сломав обещание. Она кончила с криком, в котором смешались его имя и проклятие. Он последовал за ней, зарычав что-то на языке, которого она не понимала — но в этом рыке звучала вся его потерянная душа. Они лежали на алтаре в руинах мира, и Вики ненавидела себя. Ненавидела за то, что снова сдалась. За то, что её тело не умело врать, даже когда сердце было разбито.

4. Утро. Побег.

Вики проснулась от холода. Собор был серым, как пепел, и солнечный свет сочился сквозь разбитые витражи, рисуя на полу радужные пятна, в которых не было радости. Люцифер спал рядом, притянув её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет во сне. Его лицо было расслабленным — впервые за всё время он выглядел почти мирным. Он походил на того Люцифера, которого она знала до войны: красивого, уязвимого, способного на нежность. Вики осторожно высвободилась из его объятий. Её одежда валялась на полу, и она одевалась в тишине, стараясь не шуметь. На её губах ещё чувствовался вкус его поцелуев — и этот вкус был одновременно сладким и горьким. Она подошла к выходу. Остановилась. Обернулась. Люцифер всё ещё спал. Его рука лежала там, где только что была она, и его пальцы слегка подрагивали во сне, будто он искал её. Вики вышла в мир, где солнце не грело, и пошла в пустоту. Она не знала, что уронила свою куртку — или что Люцифер не спал, когда она ушла. Он просто закрыл глаза, позволяя ей уйти, потому что знал: если он попытается остановить её, она возненавидит его окончательно. Он поднял её куртку. Кожа, ещё хранящая её запах. Он долго смотрел на неё, затем зажёг в ладони маленькое пламя — и сжёг куртку дотла. Пепел упал на каменный пол, смешиваясь с пылью. Люцифер сел на алтаре, запустив пальцы в волосы. — Ты вернёшься, — сказал он пустому собору. — Ты всегда возвращаешься. И в его голосе не было уверенности. Только надежда. Самая опасная из всех эмоций.

5. Ключевой образ. Пепел.

Вики шла по пустынным улицам и чувствовала на губах вкус крови и пепла. Она прикусила щёку изнутри, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно текли — тихо, беззвучно, как дождь в пустыне. Она ненавидела себя. За то, что сдалась. За то, что хотела его. За то, что, уходя, оставила часть себя там, на том алтаре, в руинах любви, которая была ярче адского пламени. Она знала: он будет ждать. Он всегда ждал. Но она не знала, что за поворотом её уже ждёт Война.