Justice for George Russell

Джордж стоял на складе десять минут, осматривая результат погрома, который он устроил, помутневшими глазами. Он больше не чувствовал веса кувалды в руках. Она стала продолжением его самого — продолжением той части сознания, где уже не было ни сомнений, ни жалости, ни голоса разума. Каждый удар по металлу, каждый разорванный провод, каждая смятая деталь казались ему не разрушением, а исправлением. Будто мир наконец получал по заслугам. Внутри него всё горело. Ненависть больше не была вспышкой — она стала плотным, удушающим туманом, который забил собой каждую мысль. Лица Торгера, Макса, Кими всплывали перед ним не как лица реальных людей, а как символы всего, что он потерял: доверия, уважения, мечты, самого себя. Его разум цеплялся за эту картину, снова и снова прокручивая старые обиды, пока они не превращались в доказательство того, что месть — единственный выход. Но под этой яростью все же прятался страх. Глубокий, животный страх человека, который слишком долго чувствовал себя слабым, отвергнутым, униженным. Где-то внутри Джордж всё ещё понимал, что зашёл слишком далеко. Где-то там оставалась часть его самого, которая хотела остановиться, которая помнила, кем он был раньше. Но этот голос становился всё тише. Ярость заглушала боль. Она была проще. Она была сильнее. Ему не нужно было чувствовать отчаяние, одиночество и бессилие — достаточно было ненавидеть. Ненависть давала ему цель. Ненависть была понятна, давала ощущение власти. Давала понять, что если уничтожить тех, кого он считал виновными, то исчезнет и та боль, которая разрывала его изнутри. Он крепче сжал ручку кувалды. Пальцы дрожали не от усталости — от напряжения, от переполняющего его чувства, которое он уже не мог разделить на страх и злость. Рассел взглянул на сумку, оставленную у двери. Последняя черта, которую он когда-то считал невозможным перейти. Теперь он почти не видел этой черты. Он видел только цель и был уверен, что идёт не разрушать — а возвращать себе то, что у него отняли. Джордж пробрался сквозь обломки обратно к двери, поднял сумку и повесил обратно на плечо. Нажал на кнопку и ворота распахнулись.  Он снова шел по коридору, к лифту. Теперь нужно было подняться. Рассел достал телефон и снова открыл чат:  3-й этаж.  Он зашел в лифт, нажал кнопку «3». Двери за ним закрылись, и лифт плавно поехал вверх. Каждая секунда отдавалась в сердце громким ударом. Каждый проносящийся перед глазами этаж — приближение к неизбежному.  Лифт останавливается, звуковой сигнал оповещает: «третий этаж». Джордж делает шаг вперед. В конце коридора, за единственным поворотом — дверь, из-за которой слышно приглушенные голоса. Нужная дверь. Он продолжает идти уверено. Маска скрывает горячие губы, оставляя на обозрение лишь острые скулы исхудавших щек, холодные глаза, поблескивающие опасной искрой, и надпись: «JFGR».  Кувалда волочится по полу вслед за Джорджем. Они уже одно целое. Рассел подходит к двери и останавливается. Прислушивается.  Радость, веселье. У них праздник. Его праздник. А виновника не пригласили.  Джордж достает карточку, прикладывает к датчику и впервые слышит противный, режущий слух отрицательный звук. Доступа нет. Его не пускают именно туда, где он должен был находиться. Зря, ох зря.  Рассел швыряет пропуск об стенку, как уже бесполезный, совершенно ненужный предмет, достает из сумки пистолет, берет его в свободную руку. Откладывает кувалду на пол и громко стучится внутрь, после чего берет ее обратно. Снова прислушивается: разговоры за дверью утихают, приближаются неспешные шаги. По походке Рассел понимает, что к двери идет Тото. Отлично, то, что нужно. С него и начнет. Они все виноваты, но больше всех, безусловно, Торгер. И на нем нужно выместить всю злость. А двух новоиспеченных пилотов оставить на потом.  Шаги останавливаются. Датчик пикает. Створки медленно раздвигаются, впуская внутрь того, кто уже давно был гадко голоден до мести.  Лицо Тото появляется всего на мгновение. Он не успевает даже понять, кто стоит перед ним. Доли секунды оказывается недостаточно, потому что Джордж сгибает ногу, задирает высоко настолько, насколько может задрать, опускается подошвой прямо на чужой живот и со всей силы пихает внутрь. Вольфф почти отлетает назад, падая на гладкий деревянный пол, и ударяется головой. Джордж заходит следом и двери за ним закрываются. Ловушка. Серебряная клетка. И выхода отсюда уже нет. Как и пути назад. — Цсх… Что за…— стискивая зубы от тупой, резкой боли, произносит Тото, поднимая голову наверх. И лицо застывает в эмоции неподдельного, животного ужасе.  Перед ним Джордж. В левой руке — огромная кувалда, в правой — заряженный полуавтомат. На плече синяя спортивная сумка, бренчащая чем-то нехорошим от каждого его движения. А в глазах — натуральное неистовство. Они как будто светятся в полумраке комнаты, излучая холодный, бешеный гнев. Грудь тяжело вздымается под комбинезоном, волосы взъерошены. Так выглядит немая, жгучая ярость. Так выглядит «тот» Джордж. Тото даже вздрагивает. Смотрит с самым настоящим страхом.  «О, теперь-то вы видите меня, мистер Вольфф?» — Джордж?..— произносит он медленно, опасливо, уже совсем без недовольства. Он узнает его только по ботинкам с числом «63» и глазам. Глазам, которые вместо привычного восхищения смотрят с недовольным, резким отвращением. Не небесно-голубые. Темные от злости.  В другом конце комнаты — Кими и Макс. С бокалами шампанского. С хрустальными бокалами на тонких ножках, которые моментально выпадают из рук от увиденного, разбиваясь вдребезги.  — Заткнись,— злобно процеживает Джордж, направляя пистолет прямо в грудь Торгера, который моментально приподнимает руки. Сдается сразу. Жалкий.  Рассел бы мог выстрелить сразу, но это было бы не тем. Это всего секунда боли. Секунда, несравнимая с часами, сутками, месяцами, которые были для Джорджа адом.  Он должен почувствовать всю его боль. Все то, что испытал Рассел, должен испытать и его руководитель.  ВЕДЬ ОНИ СЕМЬЯ. Джордж смотрит ему в лицо и быстро дышит. Испуг. Страх. Это то, что чувствует хищник от жертвы, которую загнал в угол. Это то, что чувствовал Тото при виде Джорджа сегодня, смотря на него — вжавшегося в кресло за столом переговоров, униженного и брошенного. Это то, что сейчас чувствует Джордж при виде Тото, дрожащего от пистолета напротив его морды. Бумеранг существует. Карма существует. И существует справедливость. Нужно только бороться за нее.  Рассел резко поднимает голову на стоящих вдали Кими и Макса. Направляет пистолет на них. Они вздергивают руки наверх. Джордж чувствует издалека, как дрожат их пальцы, как подгибаются колени. И это доставляет непомерное удовольствие. Боится не он. Боятся его. — Вы оба. Сюда,— коротко и громко командует Джордж, кивая в сторону стола и стульев, стоявших сбоку от него. Ферстаппен и Антонелли медленно подходят к столу и садятся на два соседних стула.  Рассел рывком возвращается к Вольффу, все еще лежащему на полу, и смотрит на него с таким бешенством, с такой ледяной ненавистью, что Тото нервно сглатывает, крепче прижимая к себе поднятые руки. Он не ожидал. Это же его терпеливый Джордж.  Нет. Это уже не его терпеливый Джордж.  Это свой собственный Джордж. Не принадлежавший ему, «Мерседес», ни кому либо еще. Только себе.  — Лежать и не двигаться,— хрипло приказывает Джордж, опуская пистолет. Он засовывает его за пояс, наклоняется к сумке, расстегивает молнию. Затылком чувствует, с каким страхом за ним наблюдают Кими и Макс. Достает из сумки скотч. Движения чередуются с плавных на резкие: плавно достает, резко разворачивает. Плавно подходит к столу, резко отрывает кусочек плотной синей ленты.  — Журналистам уже давно нужно было сделать это, Макс. И как они тебя терпели?— говорит Джордж без намека на улыбку. Едко, ядовито. Злобно. Берет кусочек оторванной ленты и с силой впечатывает прямо в губы Ферстаппена, разглаживая его рукой, чтобы приклеить получше.  Макс получает метафорическую пощечину. Не от действия: от слов.  Ферстаппен боится. По-настоящему. Боится Рассела. Не видь Джордж этого сейчас собственными глазами — не поверил бы.  Он берет скотч и разматывает побольше. Приклеивает начало к спинке стула и обматывает вокруг Ферстаппена несколько раз. Скотч новый, липкий. Веревкой было бы надежнее, но разве Джордж думал об этом? Разве Макс бы рискнул сопротивляться, видя такого Джорджа? Вряд ли.  Он связывает Макса, плотно пригвождая его к стулу, так, чтобы он не мог нормально двигаться. Необходимости в том, чтобы отдельно привязывать ноги нет, и Джордж решает не тратить на это лишние метры. Поэтому, закончив с Максом, он переключается на Кими. И если Макс не начинает откровенно бояться и будет прятать страх настолько, насколько это возможно, потому что он — Макс Ферстаппен, в случае с Антонелли все немного по-другому. Кими видит, как Джордж подступает к нему, и начинает заметно дрожать. На глазах наворачиваются слезы. Он боится больше всех. Он самый младший, самый молодой. Ему есть, что терять. Ему еще есть, что обретать. И он боится лишиться всего этого вот так скоро. — Джордж… Не надо, пожалуйста…— шепчет он дрожащим голосом, наблюдая испуганными глазами за действиями Рассела, и руки вздрагивают, желая подняться, чтобы обнять Джорджа. Заставить его передумать. Дать ему немного той любви, которую он не получил.  Но уже поздно. Слишком поздно. Тело сковывает ужас, и Кими не может даже пошевелиться: лишь сильнее вжимается в стул, впиваясь пальцами в дерево сидения. Только вот, это ему не поможет. Не даст убежать. Джордж не даст. — Не надо?— Рассел переспрашивает, приподнимая брови в наигранном удивлении. Слова отчетливо слышно даже за маской.— Как это не надо, Кими? А где же ты был, когда я просил «не надо»? «Не надо заменять меня Максом»? «Не надо выгонять меня, не надо списывать со счетов»? Антонелли молчит, проглатывая подступающие к горлу слезы, и сжимает дрожащие губы. Джордж закатывает глаза. — Вот только не надо этих соплей. Не надо притворяться, что тебе жаль. Почему-то ты не плакал, когда никто не поздравил меня сегодня. Зато улыбался, напоминая мне о том, как я оттолкнул Вольффа после схода. Мне было плохо! Джордж срывается на крик на последнем слове, хватает Кими за волосы, поднимая его голову, и резко притягивает ближе. Свирепо смотрит прямо в глаза напротив. Испуганные, влажные. Антонелли дергается от пронзительной хватки, жмуря глаза.  — Мне было плохо, я хотел поддержки, а не игры на камеру! Не надо делать вид, будто вам жаль! Это было нужно мне раньше. Ваше сожаление, признание. А сегодня ты улыбался, вспоминая о моей боли. Улыбнись еще раз, Кими. Ну же, где твоя улыбка? Где твоя чертова итальянская улыбка?! Рассел сжал волосы Антонелли еще сильнее, обнажив белоснежные зубы под тканью маски, и почти впился ногтями в кожу головы. Где-то сбоку Макс виновато опустил голову. Да, сейчас на его лице есть сожаление. Но кому оно было нужно теперь? Последствия никто не отменял. Хотя все они думали иначе.  — Плачь, Энди. Пока еще можешь. И улыбайся. Улыбайся, мать твою! Твоя улыбка ведь так нравится людям,— говорит Джордж, яростно отрывая от ленты новый кусочек.— Моя улыбка меркнет в твоей, моя не нужна никому! Может, я не был создан для того, чтобы улыбаться, стоя на второй ступени, а ты — да! Так выполняй… свое… предназначение. Выполни его, перед тем, как сдохнешь! Джордж немного тормозит перед словами, занятый скотчем. Он повторяет все то же самое: прикрепляет кончик к стулу и обматывает по кругу, так же крепко, отрывисто.  — Давай, Андреа. Улыбнись для меня! Кими старается выполнить приказ, но губы предательски сжимаются, а уголки подрагивают от напряжения. Все лицо мокрое от слез.  — Я… Я н-не могу… Джордж, пожалуйста…— всхлипывает он тихо, все еще прося. Все еще надеясь.  — Не можешь,— иронично подтверждает Джордж уже не так громко.— А если я скажу Тото, чтобы он попросил тебя, ты сделаешь это? Ты же всегда слушаешь его? Жалкий.  Он отрывает кусок скотча и бесстрастно заклеивает им рот Антонелли. Слушать тошно.  — Вы оба,— говорит Рассел себе за спину, поворачиваясь телом на Тото.— Благодарны своему руководителю. Как когда-то был и я. Он обещал вам золотые горы. Как когда-то обещал мне. Но видите, во что это превратилось? Видите, что будет, если плясать под дудку Торгера Вольффа? Он отворачивается на них и переключает внимание на Тото, уже приподнявшегося на локтях. Вольфф даже дернулся, услышав то, как Джордж произнес его имя. Потому что он никогда не произносил его со злостью. До сегодняшнего дня. Рассел не глядя схватил сумку и начал подходить, сжимая ремень в кулаке. Медленно, хищно. Вольфф превратился в запуганного кролика. Ничего общего с устрашающей фамилией. Он начал медленно отползать назад, едва передвигая руками, пока, в какой-то момент, не почувствовал спиной холод бетонной стены.  — Джордж, подожди…— хрипло говорит Тото, смотря ему прямо в глаза.  Все еще надеялся на дипломатичность. На то, что она осталась где-то в этом свирепом гонщике.  Джордж останавливается перед ним, нависая устрашающей тенью. Глаза блестят чем-то опасным. Безумным. Окровавленные стрелы на комбинезоне мерцают даже в темноте. Три кровавых кончика. Три серебрянные стрелы. Свет где-то сзади. Джордж кажется лишь страшным темным силуэтом.  — Подожди… Давай поговорим. Я правда виноват перед тобой, ужасно виноват. Прости меня… Если сможешь. Я верю, что все еще поправимо. Джордж застыл.  Наивно. Как же наивно было полагать, что одно извинения покроет всю боль разом. Наивно. Не хватило бы и тысячи. Тото неожиданно оперся ладонями о пол. Приподнялся, чтобы сесть. А затем медленно, не отрывая глаз от Джорджа, встал. Отряхнул рукава. Начал осторожно приближаться, будто боясь, что если поторопится — Джордж сорвется с места, чтобы впиться ему в глотку. Пары шагов оказывается достаточно, чтобы их разделяли сантиметры. Тото расставил руки по сторонам и не спеша… Обнял его. Притянул к себе. Как сына, вернувшегося домой после долгой разлуки. Джордж оказался беспомощно прижатым щекой к его груди. Вольфф приподнял одну руку, и шершавая возрастная ладонь опустилась на его взъерошенные волосы, трепетно поглаживая, пока вторая нежно обнимала спину. — Мы еще можем все исправить. Все будет хорошо. Прости меня, Джордж. Прости меня.  Губы внезапно опускаются на макушку, обжигая коротким, отцовским поцелуем. Несколько секунд Джордж не двигается. Тело помнило это чувство. Слишком хорошо. Слишком много. Слезы покатились из глаз, в груди что-то кольнуло. Сердцу стало больно по-настоящему.  Когда-то он бы отдал всё за эти руки. За это простое движение. За то, чтобы Тото посмотрел на него не как на гонщика, не как на актив команды, не как на человека, которого можно заменить, а как на кого-то важного. На мгновение ярость дрогнула. На мгновение ему захотелось закрыть глаза. Хотелось поверить. Хотелось снова стать тем Джорджем, который после каждой неудачи шёл к Тото за советом. Тем мальчишкой, который верил, что за этой строгостью всегда есть человек, который его поддержит. И именно это чувство оказалось самым болезненным. Потому что оно пришло слишком поздно. Слишком поздно. Джордж вцепился руками в ткань белой рубашки. Зарылся носом в чужую грудь и громко, душераздирающе закричал, смешивая боль с оставшимся отчаянием.  Где-то за спиной Кими отвернул голову, пряча проступившие на глазах слезы. Джордж не лишился всех чувств разом, нет. Он чувствовал все. Чувствовал слишком много для своей изношенной души. Она рвалась на куски с каждой секундой, разлеталась на части, оставляя от себя лишь обрывки воспоминаний.  Рассел перестал кричать, но боль никуда не делась. Медленно отпустил руки. Но не для того, чтобы обнять в ответ. Он уперся ладонями в грудь Тото и, издав короткий жалобный всхлип, оттолкнул его. Не резко: осторожно. Будто боялся не причинить боль Вольффу — а снова поверить ему.  Его пальцы уже отпустили ткань, но память всё ещё держала её. Самое жестокое, финальный удар — Тото не был для него чужим. Чужих не нужно прощать. Чужих не нужно ненавидеть так сильно.  — Нет… Голос сорвался, дрогнул от слабости, и это разозлило его ещё сильнее. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел то, что даже сейчас, после всего, какая-то часть его души всё ещё хотела услышать:  «Я горжусь тобой». Рассел вцепился в воротник с новой силой, теперь совершенно иной. Не обиды, не жалости. Ярости. — Думаешь, что можешь сказать «прости» и вернуть всё обратно? Можешь просто обнять меня, сделать вид, что тебе не все равно, и я просто уйду? Разбитый, покорный, как ты привык видеть? Он нервно усмехнулся, но в голосе не было и следа радости. Только бешенство. Безумие. И бесконечная боль. Слезы все еще катились из глаз, но Джордж игнорировал их.  — Думаешь, что можно собрать разбитое стекло руками и сделать вид, что его никогда не разбивали? Взгляд снова стал холодным. Огонь отмщения вернулся с новой силой. — Ты потерял меня не сегодня, Тото. Он посмотрел прямо ему в глаза. Но какими бы раскаявшимися они не выглядели — это уже не имело никакого значения.  — Ты терял меня каждый раз, когда я стоял один. Когда ты оставлял меня в толпе. Обыкновенный трус. Стоило мне показать зубы — ты уже дрожишь. Ты жалок, просто жалок.  Каждую гонку. Каждую ошибку. Каждый момент, когда он ждал, что кто-то скажет ему: «Мы рядом». А теперь, когда от него осталась только злость, он наконец решил его обнять. Наконец решил показать, как он ему важен. Но Джордж больше не хотел этого. Потому что принять это — означало признать, что он всё ещё нуждается в нем. А он слишком долго убеждал себя в том, что ему никто не нужен. И, в конце концов, иллюзия заменила собой реальность. Боль всё ещё была там. Страх всё ещё был там. Любовь — тоже. И именно поэтому он выбрал ненависть. Потому что ненависть была единственным, что не могло снова его бросить. Ненависть была рядом. Ненависть помогала заглушить боль сильнее, чем это делала любовь.  — Ты ответишь за все, Тото,— процедил Джордж сквозь зубы, смотря на него взглядом, в котором смешались одновременно ярость и бесконечная боль. То, что поражало до глубины души. То, что жило внутри так долго и теперь смогло наконец выбраться наружу.— За каждую пролитую слезу, за каждую причиненную боль, за каждый миг, в который я нуждался в поддержке, за каждую секунду, когда я испытывал тяжесть, переживания, чувство того, что я никому не нужен. За все.  Он схватил его за грудки и притянул к себе, дыша прямо в лицо. Злобный оскал было видно даже сквозь маску.  «JFGR»  — Если бы ты действительно сожалел… Ты бы пришел раньше. Сейчас уже слишком поздно.  Он с силой оттолкнул его назад, и Тото свалился на пол. Джордж схватил сумку, достал нож, которым уже успел оставить порез на своей руке. Он был испачкан, но подходил по размерам. Рассел вцепился в рукоять и встал подошвами на запястья Вольффа, прижав его к полу. Суставы хрустнули, Тото зажмурился от болезненного, но еще терпимого ощущения. Не сопротивлялся. Джордж присел на корточки прямо на его руках и положил нож рядом. Схватился руками за ненавистную рубашку с логотипом «Мерседес» и разорвал ее парой резких движений. Пуговицы разлетелись в стороны, петли разошлись. Ткань громко и уныло заскрипела. Разорванная рубашка открыла Джорджу доступ к чужому подтянутому телу. К нервно вздымающейся груди.  — Я хотел попасть в твое сердце…— с непомерной тоской говорит Джордж, громко дыша. Касается рукой места, под которым лучше всего слышно бешеный стук. Берет нож, перехватывает за рукоять.— …А ты впустил в него всех…  Он подносит холодное лезвие к коже и неглубоко вонзает острый кончик в нее. Острая боль заставляет Вольффа вздрогнуть и крепко стиснуть зубы, задерживая крик. Джордж немного проводит ножом, оставляя одну черту. Затем вытаскивает и ставит еще одну повыше, заламывая в форме галочки. — Всех, кроме меня… Затем еще одну галочку и черточку в ней. Каждое новое прикосновение отдается в теле ужасным дискомфортом, кидающим его в огненный пожар. Вольфф откидывает голову и часто дышит, стараясь унять это ощущение, но Джордж делает все с поразительной, холодной расчетливостью.  Первые глубокие порезы, в итоге, остаются на коже, составляя отрывистое, но ясное «КА12». Лезвие острое, как те слова, которыми Тото не стеснялся разбрасываться в сторону Джорджа. Теперь пусть ответит за каждое.  — Даже того… Рассел переключается немного правее и начинает резать снова. Две симметричные черты остаются чуть правее левой части груди. Кровь течет мелкими струйками, пачкая уцелевшую ткань.  — …Кто считает тебя идиотом, готовым на все ради него… Плавным движением Джордж вырезает рядом с двумя готовыми буквами цифру «3». «MV3» прямо рядом с «KA12». Тото корчится от боли, но это слабо помогает уменьшить ее. На глазах проступают мелкие соленные капли.  — Д-Джордж… Прошшу…— произносит Вольфф сквозь зубы, шипя и хватаясь кистями за ботинки Рассела.— Ты всегда был… Дорог мне… — Дорог? Рассел истерично усмехается и надавливает на рукоять, впивая нож глубже в черту цифры «3». Тото впервые срывается на короткий, пронзительный крик. — Дорог тебе? Хочешь сказать, что ты просто выбрал не самый удачный способ, чтобы сделать из меня чемпиона? Джордж вытаскивает лезвие и проходит тыльной стороной от груди до торса, размазывая кровь по проступающим мышцам.  — Чтобы я стал им, проходя через боль и слезы, пока Антонелли вырывает мечту у меня из-под носа? Нож на мгновение застывает у живота, прямо по центру — Да ни в жизни. Ни в жизни я не поверю, что тебе не было просто плевать на меня!  Рассел яростно вонзает лезвие в кожу. Глубоко, резко. Тото снова вскрикивает. Слезы стекают по щекам, забиваясь в морщины. Джордж режет более настойчиво. Более беспорядочно, не отвлекаясь на детали. Гораздо более внушительная цифра «6» от груди до последней мышцы пресса. Сильная, кровоточащая, отдающаяся гулким эхом по всем нервам, по каждой клеточке тела. Вольфф мотает головой в разные стороны, вжимается затылком в твердый пол. Рот хватает воздух огромными порциями, но не помогает ничего. Рассел вырезает рядом еще одну цифру — «3». Где-то Джордж задевает артерию, и кровь ударяет фонтаном прямо в лицо, пачкая руки и глаза. Тото делает глубокий хриплый вдох, и кровь потоком вырывается изо рта, заставляя его захлебываться в ней. Рассел зажимает место пореза, сильнее утопая в темном красном цвете. Словно проклятая версия гонщика «Феррари». Черный от ярости и алый от чужой крови.  — Ты ломал меня каждую неудачную гонку,— процеживает Джордж, поднимаясь с корточек. Он освобождает запястья Вольффа от своих подошв и хватает его за шиворот, резким движением переворачивая на живот. Раны ударяются об пол, и Тото непроизвольно вздрагивает, глотая кровь, чтобы не захлебнуться в ней. Зубы звонко стукаются о холодное дерево. Рассел отбрасывает нож, берет Вольффа за одну руку и приподнимает ее, разворачивая к себе тыльной стороной. Зажимая покрепче, он замахивается ногой и бьет по локтю, попадая прямо в центр с поразительной точностью.  Раздается громкий, оглушительный для тишины кабинета хруст. Рука неестественно выгибается во внутрь.  Кими вскрикивает в скотч, зажмуривая глаза от ужаса.  Джордж отпускает руку Тото, и она мертвым грузом падает на пол. Вольфф истошно кричит в пол, вцепляясь зубами в запачканную кровью ткань рубашки, чтобы хоть немного уменьшить резкую острую боль. — И это было больно.  Рассел хватает его за вторую, пока еще целую руку, и снова поднимает ее кверху.  — Ты чувствуешь это, Тото? Я чувствовал себя также на подиуме сегодня. Когда не нашел тебя глазами.  Он проделывает тоже самое с правой рукой. Опять оглушительный хруст, опять холодящий душу изгиб вовнутрь. Тото хрипит от попыток закричать, которые все больше походят на сиплый срыв.  Обе руки теперь безжизненно валялись на полу, приклеенные к телу бесполезным дополнением.  — А вот так я чувствовал себя, когда ты, вместо того, чтобы поздравить меня с тем, что я в сотый раз выступаю за вашу команду, сказал о том, что я — ненужный балласт, который ты предпочел заменить Максом.  Джордж поднял с пола нож, занес его над спиной Вольффа и с силой вонзил в нее под идеальным прямым углом. Не глубоко. Потому что он еще не закончил. Тото выгнулся от резкой боли, но тело уже не слушалось. Руки — тем более. Рассудок медленно покидал голову, забирая с собой ясное сознание. Изо рта с новой силой хлынула горячая кровь.  Рассел так же резко вытащил нож и перевернул Вольффа обратно на спину. Лицо испачкано, губы алые. Дыхание незаметное, как вес болида, но частое, как вращение шин. Вся белая ткань насквозь пропитана кровью, в особенности на месте, где был аккуратно вышит логотип «Мерседес». — Чувствуешь, как это больно? Ты чувствуешь это, Тото?— Джордж наклонился к нему и отчаянно ухватился за слипшиеся волосы, тряся голову, чтобы оставить в сознании на подольше. Полуприкрытые глаза посмотрели на него из-под ресниц, борясь с желанием закрыться и больше не открываться никогда.— И ты все еще думаешь, что одного твоего «прости» хватит, чтобы заглушить эту боль? Я сейчас скажу тебе это. Прости меня. Тебе стало лучше? Стало? Джордж снова впал в забвение. Ничего здравомыслящего — только немое, жгучее бешенство.  — Ну же, посмотри на меня, Тото! Скажи, что тебе жаль! Тут нету камер, не надо притворяться! Скажи, как есть! Рассел обхватил его лицо окровавленными руками и оттянул веки назад. В чужих глазах еще слабо отзывалось что-то живое, но оно могло угаснуть в любую минуту.  — Мне… Жаль, Джордж,— прошептал Вольфф одними губами. Все силы собрались в правой руке с уже переломанной всмятку костью, и Тото, испытывая ужасную, невыносимую боль, старательно поднимал ее как можно выше, чтобы коснуться влажного от крови и слез лица Джорджа. Пальцы едва двигались, но большой все же смог слабо провести по мокрой щеке, собирая еще не высохшую слезу.  А затем, рука безжизненно свалилась на грудь. Джордж сжал Тото крепче, не давая ему потерять сознание, но это было самым ожидаемым исходом из всех возможных. Голова Вольффа в руках Рассела больше не была тяжелой, и обессилено опрокинулась назад, сместившись на бок. Вязкая красная жидкость продолжала медленно стекать с губ, капая на пол. Джордж опустил его на деревянную поверхность и коснулся двумя пальцами участка на шее: пульс есть, но совершенно слабый. Значит, Тото все еще слышит. Еще чувствует все, что творит с ним Рассел.  — Продержался всего несколько жалких минут,— выругался Джордж. Слезы новой волной покатились из глаз, и он не понимал, как у него все еще остается хоть что-то, чем можно плакать. Казалось, за сегодня он потерял уже несколько литров воды. — Я терпел столько месяцев, а ты не выдержал и получаса. Слабак. Голос снова дрогнул от жгучего кома в горле. Джордж сильно зажмурился, начав неистово бить себя первыми пястными костями по вискам. Затем откинул голову и нервно выдохнул. Следовало быть осторожнее, если он хотел поделиться чем-то еще.  Рассел нагнулся, схватил Вольффа за оставшуюся ткань рубашки, и неуверенными рывками перетащил на центр комнаты. Выровнял тело. Взял за правую руку и подвинул ее вплотную к голове. Затем тоже самое сделал со второй рукой. Наклонился к ногам, раздвинул их симметрично друг другу. Босс «Мерседес» — символ серебряных стрел. Джордж кинул мимолетный взгляд в сторону Кими и Макса. Ферстаппен сидел тихо, уставившись в пол. Антонелли сидел неподвижно, с висящей на бок головой. Рассел поднял брови и оставил Тото на минуту. Подошел к Кими, присел на корточки, взял его за лицо, внимательно осмотрел. Похлопал ладонью по щеке, оставляя кровавый отпечаток. Тщетно. — Ну и что с ним,— произнес он обреченно, сложив руки на груди.  Макс сбоку шевельнулся, подняв голову. Джордж с любопытством повернулся на него, и увидел в глазах простой ответ. Он потянулся к его лицу и быстро сдернул скотч, но не потому что он сам не знал. Потому что Макс хотел сказать что-то другое, что разожгло в Расселе интерес. Ферстаппен тряхнул головой, облизнув губы.  — Он отключился, когда ты… Сломал Тото руку,— коротко заявил Макс. Но в его голосе не было привычной дерзости. Только страх.  — О, вот как. Всего лишь,— безразлично ответил Джордж, дернув плечами.  — Откуда в тебе столько жестокости?— искренне поинтересовался Ферстаппен, пока была возможность говорить. — Во мне?— Рассел посмотрел на него с неподдельным удивлением.— Это я жестокий? Макс, я милосерден, мать твою. За то, что эта сволочь делала со мной все это время, стоит наказывать куда серьезнее.  — Ты псих,— ответил Макс на выдохе, посмотрев себе под ноги. Не в глаза Джорджа. — Я — псих? Я просто хотел быть любимым, Ферстаппен! Это тебе легко говорить, чемпион. Тебе ждут везде, куда бы ты ни пошел. Меня — нет. Я никогда не испытывал чего-то, что ты привык ощущать каждый день. И ты забрал у меня мое место. А теперь заткнись, у меня с тобой отдельные счеты. Мы еще поговорим.  Рассел быстро приклеил скотч обратно, не дав Максу сказать что-то в ответ. Он пошел в сторону сумки, достал оттуда один набор палочек, гвозди и молоток. Вернулся к Тото, сложил все рядом.  «Псих»... Где он «псих»? Он просто делится своей болью.  ВЕДЬ ОНИ СЕМЬЯ. Джордж поднимает с пола залитый кровью нож и идет к Вольффу. Встает на колени, располагая их по обе стороны от его тела. Осматривает вырезанные «MV3» и «KA12». Перехватывает нож поудобнее, вставляет чуть ниже ключицы и ведет вниз, рассекая грудь, ребра, живот. Отсчитывает середину пореза, снова вставляет и снова режет.  Огромная буква «G» перекрывает всю проделанную работу.  Джордж отступает немного места, и лезвие встает на том же месте у другой ключицы.  Снова противный скрежет, снова звук рвущейся плоти. Стрелы на комбинезоне больше не серебрянные. Они красные от кончиков до самого центра. Большая буква «R» рядом с «G». Так, чтобы место в центре груди оставалось нетронутым. Немного коряво, но вполне ясно.  Только «GR». Только Джордж Рассел.  Он вынимает нож и смотрит на вырезанные буквы. Проводит по ним дрожащими от перенапряжения пальцами. Останавливается над сердцем. Чувствует, что оно еще слабо, неслышно бьется где-то глубоко внутри.  Джордж прикидывает расстояние. Обрисовывает кровью область, размером где-то с кулак Тото. И вонзает нож. Быстро, глубоко. Плоть рвется под заточенным лезвием с пронзительным треском. Он чувствует, как, проводя ниже, задевает кости у грудной клетки. Останавливается, смещает лезвие в другую сторону, проводит еще раз. Опять смещает, опять проводит. Область на груди оказывается вырезанной, как красивый бисквит, который обрезают под форму торта, избавляясь от излишков. Джордж цепляет ногтями края и достает ее. Видит торчащие истинные ребра, грудную кость, легкие. Рассел лезет рукой прямо внутрь, противно хлюпая ладонью, задевая органы. Запускает ее в узкое пространство между ребрами, легко ломая их, чтобы дать себе больше пространства. Чувствует, как пальцы касаются чего-то незаметно бьющегося.  Сердце. Каменное, бесчувственное. Джордж удивлен, что вообще обнаружил его у Вольффа в груди.  — А ты, оказывается, все понимал, Тото,— говорит Рассел печально, наблюдая за тем, как сосуды слабо дергаются.— И сердце у тебя есть. Но где же оно было, когда ты так со мной поступал… Он хватает его скользкими пальцами и резко дергает на себя. Артерии с глухим натяжением рвутся. Легкие еще продолжают слабо двигаться. А сердце в руках Джорджа сразу прекращает биться. Мозг подает сигнал в нервные окончания, и глаза Вольфа открываются на мгновение. И это мгновение они смотрят на Джорджа.  Рассел вынимает руку и осматривает сердце в своих пальцах. Самое обычное, но такое важное для Джорджа. По крайней мере, раньше.  Он прикрывает дыру в теле вырезанным участком плоти, аккуратно кладет на это место сердце, заливая все алой жидкостью. Встает с места, снова идет к сумке. Вынимает оттуда баллончик с серебряной краской, пачкая кровью надпись «Silver» на этикетке, и возвращается к Тото. Ставит краску рядом, берет молоток и гвозди. Кладет несколько гвоздей себе в рот, зажимая их губами. Одной рукой вынимает гвоздь, придерживая ей запястье Вольффа, второй держит молоток. Ставит гвоздь под прямым углом на центр ладони, хватает его пальцами, и бьет молотком по шапочке. Еще раз, еще раз, и еще, пока основание плотно не прикрепляет ладонь к полу. Затем вынимает второй. Тоже самое на другой руке. Из двух отверстий мелкими струйками вытекает густая красная жидкость. Рассел отползает к ногам. Поворачивает ступню Тото так, чтобы гвоздь попал на плоскую поверхность, и вбивает один в нее. Каждый удар — отдача в голову, стук в ушах. Пронзительный, поражающий наповал, но Джордж продолжает. Прибивает к полу одну ступню, потом вторую. Кидает оставшиеся гвозди на пол, туда же швыряет и молоток. Дотягивается до серебряной краски, встает, опираясь на колени, встряхивает баллончик. А потом распыляет краску стрелкой, смотрящей по направлению в сторону от Тото. Одна стрелка у одной ноги, вторая — у второй. Третья захватывает под собой обе руки и голову. Три серебрянные стрелы.  Джордж еще раз встряхивает баллончик и очерчивает окружность вокруг тела Вольффа. Ровную. Идеальную. Как он. Как «Мерседес». Отходит назад, осматривается по сторонам и замечает свободный стул рядом с Максом, наблюдающим за ним испуганными глазами.  «…Как вы считаете, что будет, если Джордж все же потеряет терпение?» «Это невозможно. Он эталон в этом вопросе. Ничто не может…». Джордж не обращает внимание на Макса. Берет стул, пододвигает его к Тото и встает, оценивая композицию сверху. Вот оно — «Мерседес».  Рассел спускается со стула и возвращается к набору для суши. Распечатывает коробку. Не с первого раза, потому что руки дрожат, и коробка выскальзывает из них из-за крови, которой насквозь пропитаны его ладони. Достает три палочки, запечатывает коробку. Снова садится на Тото, аккуратно придерживает лежащее на груди сердце, и вставляет в него по очереди все три палочки. Три серебрянные стрелы на фоне глубокого алого «GR63». Сосуд истекает кровью, покорно принимая в себя все три. Оставляя их там навсегда. С Вольффом покончено. Окончательно и бесповоротно. Джордж улыбается. Не от радости, не от удовлетворения — от отчаяния. От самого глубокого и душевного. Он ложится на Тото, стараясь не сместить сердце в сторону, отодвигает маску вниз и прислоняется дрожащими губами к его лбу, отодвигая рукой слипшиеся от крови волосы.  — Как-никак, когда-то ты заботился обо мне. Взял меня в эту команду. Все равно мы семья. Надеюсь, тебе будет хорошо в аду.  Джордж снова плачет. Слезы льются сами, он давно перестал контролировать их. Одна скатывается по щеке и падает на место поцелуя, обжигая еще теплую шершавую кожу. Рассел вытирает слезы со своего лица, сильнее пачкая его кровью и размазывая повсюду. Кровь начинает медленно застывать, стягивая поры и доставляя дискомфорт, но Джорджу все равно.  Он продолжает. Поворачивает голову на Макса, затем на Кими. Смотрит безумными глазами. Зрачки напряжены до предела, веки подрагивают — страшнее ужаса, крика. Две голубые фары спорткара «Мерседес-АМГ Уан», в которых еще осталась душа. Ферстаппен вздрагивает, крепче вцепляясь в дерево стула.  — Не бойся, Макс. Я не буду мучить вас так же,— спокойно говорит Джордж, поправляя съехавший рукав комбинезона.— С вами все будет проще.  Движения приобретают новый характер. Отрывистые, резкие, но при этом такие же изящные. Дерганые. Как будто каждое действие — не логичное продолжение предыдущего, а начало нового. Джордж поднимает с пола молоток и возвращается к сумке, доставая оттуда два оставшихся набора с палочками. Подходит к столу и кладет на него все, что занимает руки. Макс наблюдает за ним косым взглядом. Как бы он ни хотел не бояться — тело сейчас жило отдельно от мозга. Колени трясутся, каждую клетку пронизывает отвратительной слабостью, спина покрывается холодным потом. На лбу неспешно проступает ледяная испарина. А зрачки бешено носятся по радужке, все еще надеясь, что Джордж не посмотрит в сторону Макса. Что он избежит этой ужасной участи.  — Эй, Кими,— с пугающей нежностью произносит Рассел, вставая в полуприсяде напротив Антонелли, и легонько хлопает его по щеке.— Золотой мальчик «Мерседес». Просыпайся, ну же. Ты пропустишь все самое интересное.  Кими не реагирует. Джордж мажет окровавленным пальцем по его векам, приоткрывая глаза. Ноль реакции.  — Какой слабак,— вздыхает Рассел, опуская руки.— И как он, такой впечатлительный, в «Формулу» попал? Уму непостижимо.    Джордж нехотя достает из-за пояса пистолет, снимает его с предохранителя, перезаряжает и целится в окно. Выстрел — оглушительный, гулкий, после — треск стекла, вылетающего частями наружу, частями — вовнутрь, и мерзкий писк, задерживающийся в помещении надолго и отражающийся от стен противным эхом. Использованная гильза вылетает из пистолета, со звоном падая на пол. Макс рефлекторно подпрыгивает от внезапного громкого звука. Кими моментально вздергивает голову кверху, испуганно распахивая глаза и бегая ими из стороны в сторону. Сознание не запускается первые десять секунд, а затем взгляд натыкается на Джорджа, стоящего рядом. Маска, кровь везде, где только может быть, растрепанные волосы, безумные глаза.  Это был не сон. Антонелли испуганно дергается, видя сперва обезумевшую тень, а потом изувеченное тело Тото за ней. Все перед глазами опять начинает плыть, и он почти теряет сознание во второй раз. Из состояния аффекта его вытаскивает тяжелая рука Рассела с пистолетом, размахнувшаяся и попавшая затвором прямо по щеке. На коже остается заметная рана. Кими сжимается от боли, отчаянно пытаясь закричать, но рот плотно заклеен скотчем. Все попытки оборачиваются лишь громким несвязанным мычанием.  — Тише, Кими,— с успокаивающим холодом проговаривает Джордж и слегка наклоняет голову набок, гладя большим пальцем по чужой дрожащей щеке, по месту раны.— Скоро все закончится. Потерпи совсем чуть-чуть. Я терпел дольше, Тото терпел дольше. Тебе будет намного легче.  Рассел еще раз заботливо проходится по щеке Кими тонкими окровавленными пальцами, наблюдая за тем, как его лицо сильнее вытягивается от ужаса при виде чужой крови на собственной коже, но Джордж ничего не говорит. Молча отходит к столу, берет со стола коробку с палочками, снова открывает ее, достает три. Он стоит за спиной Кими. Антонелли не может даже пошевелиться. Все тело сковывает животный страх, сердце бешено трепещет в груди, подобно раненой птице в серебряной клетке. А Макс может. И он следит за Джорджем. Он видел Тото. Видел палочки в руках Рассела. Он знал, что будет дальше. Но что он мог сделать? Только закрыть глаза и терпеливо ждать своей очереди. Джордж прихватил молоток вместе с палочками и встал за спиной Кими. Опустил на нее руки, нежно погладил его. Успокаивая, усыпляя бдительность. Как делают с птицей, прежде чем свернуть ей шею. — Будет больно, Кими. Очень больно. Но это все равно не сравнится с тем, как больно было мне, когда ты не сказал и слова Тото, который выгнал меня, выкинул, как мусор, Как сломанный телевизор. Когда ты смеялся над моими переживаниями. Я доверял тебе больше всех… И твои слова стали для меня ножом в спину. Твои победы, которые доставались тебе так просто, пока я работал, как проклятый, чтобы хотя бы доехать до финиша. Было больно,— говорил он с чувством, не переставая трепетно водить ладонями по напряженной спине итальянца.  Три победы. Три серебрянные стрелы. Джордж переложил все в одну руку и сорвал с губ Кими скотч, приклеив его себе на рукав.  Антонелли сделал глубокий вдох ртом, жадно хватая воздух.  — Джордж, пожалуйста, прости меня, прости, я не хотел тебе ничего плохого, пожалуйста…— сразу начал умолять он, быстро произнося слова надломленным голосом. — Ох, Кими,— Рассел вздохнул наигранно-разочарованно.— Сегодня я услышал столько несвоевременных извинений… Я же знаю, что тебе не жаль.  — Джордж, прошу, мне правда очень, очень жаль, пожалуйста, пожалуйста!— повторял Кими жалобно, захлебываясь слезами. Жидкость заполнила горло, мешая внятно говорить.— Пожалуйста, я сделаю что угодно, умоляю тебя… — Ради всего святого… Неужели — это все, что ты хочешь сказать перед смертью?— Джордж сказал с досадой.— Ты же понимаешь, что твои слова ничего не изменят?  Кими зарыдал. Все внутри сжалось, глаза расширились от отчаяния, от чувства полной безысходности, от ожидания неизбежного. Слезы текли из глаз ручьем, но это уже не трогало Джорджа. Душа давно остыла к пустым мольбам и обещаниям. Он тяжело вздохнул, снял с рукава скотч и не глядя залепил им рот Кими.  — Нет — значит нет…— грустно сказал он, приставив первую палочку к спине Антонелли. Прямо по центру.  Кими почувствовал прикосновение чего-то тонкого к собственной коже даже сквозь белую поло и застыл, заливаясь мелкой неконтролируемой дрожью. Джордж прицелился молотком к кончику палочки и сделал первый удар.  — Ты попал сюда не случайно, Кими. Ты выбрал эту команду. Эта команда выбрала тебя. В ней ты и сдохнешь,— сказал он перед тем, как молоток резко опустился точно на кончик палочки, вбивая ее в спину итальянца. МЫ ЖЕ СЕМЬЯ. Кими громко закричал прямо в ленту. Голова рефлекторно задралась кверху, обнажая его пропитанные ужасом и страхом глаза, вскинутые от испуга брови, мокрые от слез щеки. Рассел ударил второй раз. Белая ткань окрасилась в яркий красный, заливая спину теплой молодой кровью. Палочки не были заострены на другом конце, что только ухудшало ситуацию. Вбивать их в кожу оказалось гораздо труднее, но Джордж справлялся с этим на отлично. Убедившись, что после третьего удара палочка держится в спине достаточно крепко, он взял вторую. Поставил ниже, прицелился. Новый удар. Новый крик. Кими снова чуть не потерял сознание от поразившего мозг болевого шока, но Джордж сохранил его сознание ясным, с силой врезав ему по другой щеке. На лице остался отпечаток окровавленной ладони. Он ударил по второй палочке еще раз. И еще раз. Трех крепких ударов вполне хватало для того, чтобы «стрелы» могли оставаться в коже без поддержки, и Рассел взял третью, последнюю. Опять поставил чуть правее от предыдущей, опять занес молоток, опять ударил по наконечнику. Опять Кими истошно закричал, срывая голос до хрипа. Горло саднило, жгло от слез, но ничего из этого не имеет значения, когда ты умер еще в начале, уже войдя сюда. Уже подписав контракт с «Мерседес», а вместе с ним — собственный смертный приговор.  Три палочки наконец оказались вбиты в спину достаточно глубоко, чтобы оставаться в ней, не шатаясь. Три палочки. Три стремительно увеличивающихся алых пятна, расползающихся по ткани. Три серебрянные стрелы.  — Все, Кими. Ты молодец, выдержал все три,— похвалил Джордж, потрепав его по голове. Затем взялся за каждую палочку по очереди и прокрутил ее вокруг своей оси, вызывая новую волну острой тянущей боли по всему телу.— Умножь эту «три» на мои полные четыре сезона за эту команду. Двенадцать. Твой номер. Твой возраст, в котором ты подписал контракт с «Мерседес».  Джордж взглянул на электронные часы, стоявшие на столе рядом с пачкой бумажных салфеток: 11:59 PM.  — И время твоей смерти, ты посмотри. Тоже двенадцать. Твое счастливое число, Кими.  Джордж отложил молоток обратно на стол. Снова взялся за пистолет, перезарядил его со звонким щелчком. Подставил к затылку Антонелли, прижав в упор. Простоял так всего несколько мучительных для Кими секунд, не отводя взгляда от часов.  12:00 PM — Не быть тебе чемпионом, как и мне. Прощай, Кими,— говорит Рассел и нажимает на курок. Минута в минуту. Макс снова вздрагивает. Снова раздается выстрел, мерзкий писк, снова глухое эхо, пронзительный звон в ушах. Кровь вперемешку с мозгами вылетает из головы, попадая на комбинезон Джорджа. Снова использованная гильза выпадает из пистолета, устремляясь на пол. Но звон уже не тот. Он совсем незначительный. Тихий, как в замедленной съемке.  Джордж медленно опускает пистолет, засовывая его за пояс. Обходит Кими со спины, берет за волосы опущенную голову, задирает кверху. Застывшая эмоция полного, тотального страха. Испуганные глаза, из которых продолжали течь мертвые слезы. Приоткрытый за скотчем рот, из которого тонкой струйкой выползает густая кровь. И большая дымящаяся пробоина в самом центре лба. Ручей крови медленно сползает из нее по лицу, на нос и ниже. Сквозное ранение.  Джордж обхватывает Кими за лицо, вновь на секунду отодвигает маску вниз и нежно целует немного левее места выстрела. — Мы прошли вместе всего два неполных года, но ты был дорог мне, Кими. Очень дорог,— говорит Джордж дрожащим голосом. Опять слезы подкатывают к глазам, опять нос подрагивает и краснеет от неприятной щекотки внутри. Рассел обнимает Кими, прижимая к себе. Оставляет в покое через пару минут и наконец переключается на Макса, все это время тупо пялящегося себе в обувь. Наверное, вспоминает обо всем, что произошло за всю его жизнь, потому что она тоже вот-вот оборвется. По крайне мере, он готов. — Ну что, Макс,— интригующе произносит Джордж, подходя к Ферстаппену и сдергивая с скотч с его губ.— Как тебе команда? Нравится?— он с издевкой дергает его за черную поло с логотипом «Мерседес» и хватает за загривок, поднимая на себя.— Нравится быть предателем, отбирающим чужое место? Продажной шлюхой?  — Чего ты хочешь этим добиться?— спрашивает Макс, злобно смотря на него исподлобья. — Я же обещал тебе, что мы поговорим, как только я справлюсь с остальными,— безразлично отвечает Рассел. — Давай уже покончим с этим. Просто убей меня и все,— отвечает Ферстаппен, прищурившись. — О, не переживай Макс, это будет быстро. К тебе у меня никаких чувств, кроме чистой ненависти. Ты не член нашей семьи, чего мне с тобой церемониться. Твое предательство не стало неожиданностью. Джордж резко отпускает Макса и отходит к столу. Берет палочки. Повторяет свое действие в третий раз.  Три раза. Три серебрянные стрелы. — Что, вот так банально?— язвительно спрашивает Макс, пряча за презрением самый искренний страх. Но он не может бояться. А если и боится, то никто не должен видеть этого. Он же Макс Ферстаппен. — Ну, надо же мне посвятить тебя в «Мерседес»,— отвечает Джордж, пожимая плечами.— Только с тобой это будет немного интереснее.  Он захватывает три палочки, но, к удивлению Макса, не берет молоток. Вместо этого, Рассел возвращается к забытой сумке и достает оттуда электрическую дрель. Он вставляет в нее самое длинное из принесенных свёрл и включает, проверяя на работоспособность. Дрель издает громкое жужжание и выключается, как только Джордж нажимает на кнопку.  — Как давно последний раз ты слышал этот звук?— спрашивает он, приближаясь к Максу.— Наверное сегодня, когда был в наших боксах перед гонкой, я прав? Он наклоняется к нему, ставит дрель на пол, кладет рядом палочки и начинает неспешно расстегивать его поло. — Интересно, с чего ты это взял?— спрашивает Макс, завороженно наблюдая за его действиями.— И, раз уж я все равно сейчас умру, мне бы хотелось, чтобы ты знал: я был бы не против, если бы ты делал то же самое, что сейчас, только в другой ситуации.  Джордж коротко усмехается, освобождая из петель последнюю пуговицу, и закатывает поло кверху настолько, насколько это позволяет связанное скотчем тело.  — Не в этой жизни, Ферстаппен,— произносит он с едкой улыбкой, поднимаясь в полный рост.— Отвечаю на твой первый вопрос: ты действительно думаешь, что я не заметил тебя, когда стоял на подиуме и смотрел только в наши гаражи? Я твой силуэт узнаю из тысячи. Знаешь… Я ведь смотрел внимательно… Искал хоть кого-то из команды, кто бы пришел поздравить меня. Но не нашел никого. Зато обнаружил тебя в своем родном боксе. Это очень печально.  Рассел поднял дрель с пола и уставился на Макса. Он смотрел ему прямо в глаза. Не со злобой, не с ненавистью. С любопытством, за которым неумело скрывался испуг. — Ты правда собираешься убить меня?— неожиданно спрашивает Ферстаппен. — А ты как думаешь?— отвечает Джордж вопросом на вопрос. — А кто будет гоняться с тобой колесо в колесо? Кто будет твоим главным соперником, если ты сейчас избавишься от меня? Джордж опускает глаза. И в них впервые проскальзывает что-то отдаленно напоминающее безысходность. — А я больше не буду гоняться. Я остался без семьи, без дома. Зачем мне продолжать этот ад? — Вариант с «Уильямс» не рассматриваешь? — Нет. Они — не моя семья. Мое место в «Мерседес». Даже сейчас, когда все отвернулись от меня — я все еще предан им. До последнего вздоха.  — И ты… Джордж не дает Максу договорить. Он злобно опускает неистовый взгляд и с чувством бьет его по лицу. — Заткнись. Я больше не хочу тебя слушать. Ты все еще предатель. Все еще отнял мое место в команде, расположения которой я добивался долгие годы. Теперь плати по заслугам.  Он криво лепит скотч обратно на рот Ферстаппена, поправляя спадающую от разговоров маску, и включает дрель. Протяжное жужжание разносится по помещению, вытесняя все прочие звуки.  Макс зажмуривается, когда сверло приближается к его груди, чуть ниже яремной ямки, и чувствует резкую, невыносимую боль, поражающую все тело. Кажется, Ферстаппен громко матерится, прежде чем неистово закричать. Сцепить зубы не выходит: голос вырывается наружу сам собой.  Джордж проделывает одну достаточно глубокую дыру, просверливая мышцы, и даже, кажется, задевая какую-то кость. Медленно вытаскивает дрель из проделанного отверстия, из которого уже вовсю сочится кровь. Затем опускает окровавленное сверло ниже и левее. Снова подносит к коже, снова просверливает ее, не так глубоко, чтобы не задеть легкие. Новый крик Макса смешивается с жужжанием инструмента, сливаясь в один звенящий шум. На лице проступает холодный пот, глаза широко распахиваются от пронзительной боли. Холодное сверло обжигает горячую плоть ледяным ужасом, проникая глубже. Джордж снова вытаскивает его и сверлит в третий раз, напротив второго отверстия по той же схеме: не слишком глубоко, чтобы задеть жизненно важные органы, но и не слишком мелко, чтобы дыра получилась мелкой. Кровь брызжет в разные стороны, и Джорджу приходится прищуриться, чтобы она не попала в глаза. Противное жужжание прекращается после долгожданного щелчка кнопки выключения. Крик медленно затихает. А Рассел хочет, чтобы Ферстаппен кричал. Так же, как кричал он в пустом гараже, после того, как узнал, что его заменят этим гребанным Максом Ферстаппеном.  — Ну как? Нравится? Срывать голос в крике отчаяния?— гневно спрашивает Джордж, наклоняясь к полу, чтобы поставить дрель и взять палочки. Макс что-то отрицательно мычит, но Джорджу нет до этого дела. Это был вопрос без ответа. — Это тебе за Баку в двадцать третьем, придурок,— злобно шипит Рассел, и яростно вонзает первую палочку в левое отверстие с той же поразительной точностью, с которой он попадал молотком по наконечникам и подошвой по локтям Тото.  Ферстаппен вздрагивает, корчась от невыносимой боли. Резкая острота добирается до самых кончиков нервов, мгновенно поражая все тело, отдаваясь мучительным потоком.  — Это за Катар в двадцать четвертом. Вторая палочка вонзается в правое отверстие, заходя почти по середину.  Макс уже не кричит. Он громко хрипит, стараясь не отключиться от количества боли в одном месте, когда внезапно она возникает уже в другом. — А это — за то, что отнял у меня семью. Последняя палочка впивается с самым острым ощущением, с самой сильной, особенной ненавистью, заливая грудь огненным саднением. Все три отверстия, заполненные серебряными затычками, бьются в теле неистовой жгучей пульсацией, заставляющей зубы крошится от силы, с которой Макс стискивает их от невыносимых спазмов. Изо рта идет кровь, и он захлебывается в ней от невозможности сплюнуть.  — Величайший гонщик своего поколения,— начинает Джордж, и достает из-за пояса пистолет.— Всем доказывал, что ты чего-то стоишь. Желанный везде. Но кому ты будешь нужен теперь?  Он перезаряжает его в третий раз. Три раза. Три серебрянные стрелы. Дуло смотрит прямо в сердце. Макс не смотрит на него. Смотрит на Джорджа. — Прощай, Макс. Надеюсь, вы с Тото встретитесь в аду, и он подарит тебе новый болид. Выстрел. Третий выстрел. Три выстрела. Три серебрянные стрелы.  Пуля попадет прямо в цель, заливая кровью даже приподнятое поло. Макс издает последний вздох, прежде чем грудь перестает вздыматься, а руки — сжимать деревянное сидение. Пальцы расслабляются, кровь сочится сквозь отклеивающийся скотч. Он больше не гонщик. Больше не участвует в заездах, в борьбе за титул. Потому что только что проиграл в борьбе за жизнь — самое важное, что только можно иметь. Самый ценный трофей. Который сегодня не достанется никому.  Джордж тяжело дышит, опуская пистолет на уровне пояса. Кровь троих людей залила его с ног до головы. Два гонщика, один руководитель. Три человека. Три серебрянные стрелы.  Джордж лишний. Всегда им был.  Он обессилено падает на колени, краем глаза замечая, как дымится пистолет. Запах пороха щекочет нос.  Тишина. Больше никто не просит прощения, никто не кричит от боли, никто не дергается в предсмертных судорогах. Дрель молчит, выстрел не затмевает гул крови в ушах, бешеный стук сердца.  Тишина. Та самая тишина, которой он так долго хотел. Никто не спорил. Никто не говорил ему, что он недостаточно хорош. Никто не смотрел на него как на временную замену. Никто не произносил слов, которые годами резали глубже любого оружия. Но почему тогда ему было так больно? Он смотрел на дымящийся металл в своей руке и впервые за долгое время не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни победы, ни удовлетворения. Только пустоту. Огромную, бесконечную пустоту, которая оказалась гораздо страшнее всей той ярости, что привела его сюда. Он думал, что когда всё закончится, внутри станет тише, что боль исчезнет. Думал, что если заставить их почувствовать хотя бы часть того, что чувствовал он, то станет легче. Но боль не исчезла: она всё ещё была там. Только теперь рядом с ней появилось что-то новое.  Осознание. Джордж медленно разжал пальцы. Пистолет выпал из руки и глухо ударился о пол. Он смотрел на него так, будто видел впервые. Не как на инструмент справедливости — как на доказательство того, кем он стал. Три человека. Три серебряные стрелы.  И он. Тот, кто всю жизнь боялся оказаться лишним. Тот, кто так отчаянно хотел доказать, что его нельзя заменить. Тот, кто в итоге сам уничтожил всё, что хотел сохранить. Его взгляд скользнул по разрушенному помещению вокруг, по своим окровавленным рукам. По крови на полу. По бездыханным телам дорогих ему людей. И впервые за весь этот кошмар ему захотелось вернуть время назад. Не ради них. Ради себя. Ради того Джорджа, который когда-то впервые надел гоночный комбинезон и верил, что однажды станет частью чего-то большего. Большего мира. Гонок. Формулы-1. Ради того мальчика, который ещё не знал, как сильно может угнетать и обжигать чувство, что тебя выбрали не первым. Губы дрогнули, но вместо крика вышел только слабый, сорванный выдох. Он был почти неслышными. Не потому, что вокруг было слишком громко.  Потому, что впервые за долгое время он услышал собственный голос. Не голос ненависти, не голос боли. Просто свой. И этот голос больше не оправдывал его, не говорил, что его заставили, не говорил, что Джордж прав. Он только спрашивал. И ответа не было. Закат. Джордж продолжает тяжело дышать. Слезы льются из глаз ручьем, продолжают, возвращаются вновь и вновь. Но Джордж уже не сердится на них — они нужны ему. Эти слезы — отражение всего того, что он испытывал и испытывает до сих пор. Только теперь делиться ими не с кем.  Краем уха он слышит, как пикает датчик входной двери. Кто бы сейчас ни вошел — Расселу все равно. Он уже давно решил для себя все. Еще тогда, когда сидел в пустом гараже. Один. Он и его боль. Дверь медленно открывается, но Джордж не смотрит. Он чувствует того, кто вошел. И сердце пропускает удар, падая куда-то вниз.  Он почувствовал. Почувствовал Фреда.  Фреда, который сейчас видит все это: испачканные пол и мебель, три трупа, и он, Джордж. Залитый чужой кровью, опустошенный, напуганный, обезумевший окончательно. Рядом валяется пистолет. На столе все еще лежат оставшиеся палочки и молоток.  Фред не должен был приходить. Не сюда. Не в этот момент. Но он пришёл. И, возможно, именно поэтому это было хуже всего. Вести простоял пару минут почти не двигаясь. Голубые глаза даже не смотрели по сторонам. Они смотрели на Джорджа. Они видели его в этом хаосе, как последнее живое, что осталось тут в эту минуту.  Он неуверенно прошел вперед. Остановился в нескольких шагах от Джорджа и просто смотрел. Не на гонщика, не на героя, не на человека, которого он привык видеть в гараже — сосредоточенного, упрямого, готового бороться до последнего круга. Он смотрел на человека, который остался после всего этого. На человека, который сам больше не узнавал себя. Фред видел всё: разрушение, последствия. Видел то, что сотворил Джордж. И где-то внутри него кричал голос, который требовал отвернуться. Сказать, что это невозможно простить, что есть вещи, после которых нельзя просто остаться рядом. Но был и другой голос. Тот, который помнил Джорджа раньше — человека, который смеялся в гараже после тяжёлых тренировок. Который первым приходил помогать команде. Который переживал каждую ошибку так, будто она была его личной виной. Фред понимал. Он не оправдывал. Понимал. И это было самым страшным. Потому что перед ним не чудовище, которое внезапно появилось из ниоткуда, а человек, которого слишком долго никто не слышал. — Джордж… Имя прозвучало тихо. Без осуждения, без страха. И именно поэтому оно не достигло его. Джордж медленно поднял взгляд. Увидел Фреда. Увидел того самого человека, который всё ещё стоял рядом. Того, кто не отвернулся. И на мгновение внутри что-то дрогнуло. Вот оно. То самое чувство, которого он ждал. Кто-то остался. Кто-то выбрал его. Но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. Потому что было уже поздно. Слишком поздно. — Уходи. Голос Джорджа был пустым. Не злым. Не агрессивным. Просто пустым. Фред сделал шаг ближе. — Я не оставлю тебя. И впервые за долгое время эти слова должны были бы значить всё. Но Джордж только медленно покачал головой. — Ты не понимаешь,— он посмотрел куда-то мимо Фреда. Куда-то туда, где уже не было ни команды, ни гаража, ни прошлого. Только тот пепел, который он оставил после себя.— Ты пришёл после того, как всё закончилось. Уже поздно. Слишком поздно. Фред почувствовал, как внутри всё сжалось. Потому что он понял. И нет, Джордж не отталкивал его. Он просто уже ушёл. Давно. Где-то между первым разочарованием и последним ударом. — Никогда не поздно, слышишь? Я же говорил тебе, что все будет хорошо.  Фред присел на колени и обхватил лицо Рассела обеими руками. Сорвал с него маску, отбросил куда-то в сторону. Погладил застывшие от крови и слез щеки. Он не боялся ничего из этого. Впрочем, даже если и боялся — нельзя показывать это Джорджу. Потому что он обещал. Нет, Фред был не спасением. Он был доказательством того, что спасение когда-то существовало. И именно поэтому Джордж не мог его принять. Принять Фреда означало признать, что всё могло быть иначе. Что его еще можно спасти, и что Джордж заслуживал этого спасения. А он слишком долго убеждал себя, что иначе быть не могло. Рассел держался. Держался достаточно долго. Но как он может держаться, когда перед ним Фред. Фред, который не оставил его даже сейчас. Который всегда был рядом. Джордж не выдержал. Схватился за Вести дрожащими руками, прижался к нему, хватаясь за его белое поло и пачкая его своими окровавленными руками. Он весь дрожал, весь, с ног до головы. Он боялся самого себя. Боялся, что Фред исчезнет, как все, что было ему дорого. — Фред, я убийца… Я хотел уничтожить «Мерседес», а в итоге разрушил все, что… Что было мне дорого… Все…— шептал он сквозь слезы, теряясь в собственном голосе.  Вести обнял его. Крепко, словно удерживая от новой ошибки, не давая ей свершиться повторно.  — Не все, Джордж, не все. Я тут, я с тобой. Посмотри на меня, я здесь,— Фред немного отстранился от Джорджа, не переставая держать его за плечи, и уставился прямо в глаза. Но Рассел уже не видел в них того спасения, которое было когда-то. Которое когда-то удерживало его от совершения ужасного, последствия которого уже необратимы.  Вести взялся за его лицо, притянул к себе. Поцеловал мокрые губы, гладя по волосам, стараясь успокоить дрожь. Он сам был напуган, но сейчас ему было важно спасти Джорджа от новой ошибки, и его страх не имел значения.  Только Рассел не мог расслабиться. Он целовал Фреда, держась за него всеми силами, но сам уже давно знал, чем это закончится. Фред не сможет спасти его. Не в этот раз. — Я люблю тебя. Ты сделал ужасное, но с этим можно жить. Мы справимся, слышишь? Я обещаю тебе,— сказал Вести, обнимая Джорджа и гладя его по спине. Он поднялся с колен, не отрывая глаз от Джорджа.  — Я позову кого-нибудь. Они помогут. Все будет хорошо,— сказал Фред с надеждой. С обещанием, которого не мог исполнить.  Он вышел из помещения, и двери за ним медленно закрылись. Джордж смотрел в пол, неспособный проронить и слова. Перевел взгляд на Тото. Затем на Кими, на Макса. На пистолет, лежащий рядом. На сумку, стоявшую возле дверей. На все то, что он сделал, поддавшись чувствам, которые погубили его.  Он медленно встал с пола, еле держась на ногах. Перед глазами — пелена слез, в голове густой, беспросветный туман. Больше нельзя было терять времени. Фред мог вернуться в любую минуту. А Джордж не хотел этого. Он больше не нуждался в том, о чем просил так долго. Джордж подошел к баллончику с серебренной краской, все еще стоявшему возле Тото, взял его и отыскал глазами широкую темную стену напротив двери.  Он не может исправить. Никто не может. Даже Фред. Рассел подходит к стене и ставит баллончик рядом. Ноги ватные, руки трясутся от всего, что произошло за это время. Началось давно — закончится сейчас.  Он быстро возвращается к Тото и проводит ладонью по всему телу, собирая на нее как можно больше липкой крови. Затем подбегает обратно к стене и чертит на ней пальцами. Вырисовываются едва заметные буквы: «MER».  Потом он подходит к Кими. Берет со стола молоток, бьет по палочкам на спине так, чтобы они прошли почти насквозь, и собирает полученную кровь на ту же ладонь. Опять возвращается к стене и пишет еще две буквы: «CE».  Подбегает к Максу, прокручивает пару палочек в его груди вокруг своей оси, забирает кровь на ладонь. В последний раз возвращается к стене и дописывает оставшиеся три буквы: «DES». «MERCEDES». Джордж плачет. Теперь, когда название команды написано кровью, он уверен, что это навечно.  Рассел наклоняется к полу. Берет баллончик, встряхивает его. И выводит на стене всего одно короткое предложение прямо поверх кровавой надписи:  «Justice for George Russell» Буквы получаются корявыми и размазанными из-за того, что баллончик пляшет в трясущихся пальцах, но общая суть остается ясной. Джордж кидает его куда-то в сторону, и медленно подходит к лежащему на полу пистолету. Смотрит. Недолго. Фокус теряется из-за слез в глазах, но Рассел делает глубокий вдох и наклоняется к нему, с трудом цепляя за ручку.  Все движения слишком поспешные. Но Расселу некуда торопиться.  Что бы ни случилось — он все решил. Он решил все уже давно. Он больше не боится. Не злится. Не жаждет мести, не чувствует боли. Внутри осталась только пустота. Душа давно покинула тело, оставив от себя лишь тонкие никчемные обрывки.  Джордж подходит к стене, бессильно опускаясь по ней на пол. Где-то за окнами разносится шелест деревьев на ветру в темной глубокой ночи.  Он последний раз смотрит на пистолет. На то, что оставил после себя.  «…Мое место в «Мерседес». Даже сейчас, когда все отвернулись от меня — я все еще предан им» До последнего вздоха.  Джордж перезаряжает пистолет. Подставляет дуло прямо к сердцу. Делает глубокий, дрожащий вдох. И закрывает глаза. Впервые за столько лет он перестал бороться. Впервые за долгое время внутри него не было спора. Не было голоса, который требовал доказать свою правоту. Не было голоса, который просил прощения. Не было даже голоса, который хотел быть услышанным. Только тишина. Та самая тишина, которую он искал всё это время, но боялся признать. Фред бежит по коридору, уверенный в том, что еще успеет. Курок коротко щелкает. Гильза звонко падает на пол, но выстрел уже не кажется таким оглушительным, болезненным, каким казался ранее. Вся семья собралась сегодня, чтобы отпраздновать. Отпраздновать долгожданное воссоединение.  Они снова вместе. И, на этот раз, навсегда.