Королева огня

Стив ни разу не влюблялся за все двадцать пять прожитых лет. Гормонов, отключающих мозг, при рождении ему не досталось — он родился бетой, — а сам мозг был слишком трезвым, чтобы допустить мысль, что он, вот такой хилый и уродливый, в состоянии понравиться хоть одной девушке. Некрасивый больной с рождения бета — худших карт при сдаче от Судьбы было сложно представить. Но вместе с теми же картами ему отчего-то досталось упорство, а потому он не только сделал все (в том числе и не вполне законное), чтобы попасть на фронт, но и чтобы стать единственным участником программы Эрскина, хотя, видит Бог, ему было нелегко конкурировать с огромными агрессивными альфами в тренировочном лагере. Которые к тому же постоянно его задирали и пытались унизить. Но его трезвый мозг, когда-то решивший, что влюбляться безответно — это пустая трата и так небогатых ресурсов, и тут подсказал ему нужную линию поведения и, наверное, поэтому Стив выжил, не прибитый ни остальными бойцами, ни сержантом МакКонахью за неумение вовремя заткнуться и общую говнистость характера. Стив был потомком ирландских каторжников, женившихся на женщинах свободных нравов, когда-то завезенных в Новый Свет из Старого, и иногда, как говорил Баки, это было ну уж очень заметно — кровь, как известно, не вода. И вот когда он наконец получил все, о чем даже не мог мечтать: здоровье, тело, позволявшее отстоять мнение «кулаком и добрым словом» (что, как известно, эффективнее, чем просто добрым словом), некоторый привилегированный статус, позволявший оказаться близко к фронту, характер получил достойное подкрепление. Смерть Эрскина, с одной стороны, оставила его единственным в своем роде, но в то же время сделала его «выставочным образцом». Тем, который для демонстрации, а не для использования. Стив, наверное, самую чуточку ощущал себя обязанным за огромные ресурсы, потраченные на его преображение, а потому какое-то время послушно валял дурака на сцене — потому что ирландская кровь брала свое и расчетливо подсказывала, что вложенное надо отработать, иначе не видать никакой свободной жизни. И никакой войны — кто будет забивать гвозди ракетной установкой ценой в несколько миллионов? Дядя Сэм наверняка тоже был из ирландских каторжан, а значит, считал ничуть не хуже Стива. Повод и время совпали удачно, а потому Стив с радостью рванул за Пегги, когда та бросила ему в лицо свое «Это все, на что ты способен?!», думая, что провоцирует и воспламеняет, но Стив слишком долго был бетой, не подверженным влиянию альфа-гормонов, чтобы теперь, став не просто альфой, а Альфой в абсолюте, повестись на «а тебе слабо?», пусть и от такой хорошенькой омеги, как Пегги Картер. Идти на поводу он предпочитал исключительно у собственных демонов. И вот они-то как раз вдруг подняли голову там, во тьме, в которой жили до недавнего времени. Например, теперь Стив видел, насколько хороша Пегги с этими темными волосами и красными коготками, округлыми бедрами и тонкой талией. В смысле не «видел как художник», а чувствовал внутри. Пожалуй, будь ему шестнадцать, он бы уже на стену лез, но ему было без малого двадцать шесть, а потому ему было чем заняться помимо следования основному инстинкту. А потому, освободив Баки, он с головой ушел в полевую работу, со всей, так сказать, страстью. Но ровно до того момента, как, выйдя из штаба поздним вечером, он не вдохнул теплый воздух, напоенный сладким запахом цветущих роз, и всей шкурой, всем существом не ощутил, что сейчас поздняя весна. Что ему — черт побери — всего двадцать пять, он молод, здоров, хорош собой. Что он, в конце концов, альфа. Господи, как он хотел жить! На всю катушку, до дна, беря от жизни все, что она так долго ему не давала: радость от движения, наслаждение от еды, которой достаточно, внимание красивых женщин. Сладостный хмель бродил в крови, пока едва заметно туманя сознание, давая по тем самым мозгам, которыми Стив еще недавно так гордился. Этим томным теплым вечером он хотел быть живым. Молодым, горячим, немного безумным и не одиноким. Не одиноким — вот что, пожалуй, было главным. — Раскидался? — Баки оказался рядом и, прикурив, протянул ему зажженную сигарету. — Отличное курево здесь, скажи? — Со мной что-то не то, — чуть заторможенно ответил Стив. — Будто… злость, но не она. Под кожей. И внутри. Он жадно затянулся, и сигарета дотлела сразу до середины. В голове не прояснилось, но сосредоточиться получилось достаточно, чтобы заметить, что Баки потянул носом, принюхиваясь. — А я тебя бешу? — вдруг спросил он со странной улыбкой. — Нет, — подумав, ответил Стив. — А должен? Баки был альфой с рождения и наверняка понимал, что происходит, гораздо лучше, чем Стив. — По идее, да, но мы, видимо, слишком давно знакомы и… ты не воспринимаешь меня как конкурента, — Баки затянулся и принялся пускать колечки из дыма. Вышло восемь — Стив считал, как в тот раз, когда Баки в пятнадцать закурил впервые. — Конкурента в чем? — В борьбе за женские сердца, конечно, — фыркнул Баки и, подумав, добавил: — И за прочие прелести тоже. — Что? — Тебе лучше предупредить руководство, сопляк. Первый гон в двадцать пять, да еще у супер-альфы… Я бы объявил об эвакуации базы. Потому что если ты сорвешься — а ты обязательно сорвешься, — то рождаемость это, конечно, повысит… — Гон? — Стив, конечно, расслышал, но верить не хотел. — Я не животное. — Ты альфа, мелочь. Притом искусственно эволюционировавший из беты. Если бы ты родился таким, то, обдрочившись в тринадцать, в пятнадцать бы скопил на ночь в борделе, а в восемнадцать бы нашел малышку, верящую в любовь с первого раза. И, может быть, к двадцати пяти достаточно бы уже себя контролировал, чтобы не нагнуть всех омег в радиусе десяти миль. Но так ни у тебя… ни у них нет ни единого шанса. У меня вся шкура чешется от желания тебе врезать, а я тебя люблю, мелкого ирландского засранца. Так что скажи хорошенькой капралу Картер, что ей лучше убраться в соседнюю Францию, если в ее планы не входит водить хороводы с твоим гаремом из всех окрестных омег. — Пегги в отъезде, — автоматически ответил Стив. — Да и омег тут… — Минимум пять свободных — говорю тебе как альфа. Трое мужчин и две дамочки. Если Картер в отъезде, конечно. — И как я об этом должен сказать? И кому? — Начальству. Филлипсу — как вариант. Потом идти в медсанчасть за подавителями. Хотя я сомневаюсь, что тебе поможет. Алкоголь не действует, обезбол тоже, с чего бы обычной отраве с твоими гормонами справиться? Стив докурил и щелчком отправил сигарету в мусорку, находившуюся шагах в десяти. И попал, как ни странно. Возможности нового тела не переставали его удивлять. — Я к Филлипсу, — сообщил он Баки. — Пусть это будет его проблема, а не моя. И не других, более приятных, окружающих. Баки весело фыркнул в ответ. Стив знал, что тот его дождется. И будет рядом столько, сколько понадобится, несмотря на желание «дать в рожу», потому что теперь оба они альфы. — Я знал, что с тобой, Роджерс, будут одни проблемы, — сказал полковник Филлипс после долгой паузы, потребовавшейся ему на осознание масштаба бедствия. — Но кто, нахрен, меня слушал. Эрскин, старый сукин сын, забраковал всех до единого нормальных бойцов, сделал спецпроектом самую ублюдочную занозу в моей заднице. И сдох. Стива даже забавляла иногда его манера выражать свои мысли, но конкретно в этот момент он понял, о чем говорил Баки: Филлипс был альфой, и желание вцепиться ему в горло с каждой секундой становилось все невыносимее. — Я тоже хочу свернуть вам шею, но сдерживаюсь, — как мог спокойно ответил Стив. — Но вы не помогаете. — Заманаешься сворачивать, — огрызнулся Филлипс, но как-то без огонька, и снял трубку телефона. — Старк, у нас ЧП. Да, Роджерс. Нет, не убился и никого пока… меня не ебет, ясно? Чт… он сейчас мне половину базы перетрахает! А кто потом будет… Окей. Давай, мухой! Роджерс, — положив трубку, он устало взглянул на Стива, — дуй в санчасть и сиди там. Желательно — в изоляторе. Как понял? — Понял. К кому мне там… — К Уоллесу. Я позвоню, чтобы оттуда убрали омег. Давай, Роджерс, кру-гом! И пошел, пошел. Никуда не сворачивая. Пусть Барнс присмотрит за тобой. — Есть, сэр. И Стив пошел. — Ну и прет от тебя, — сказал Баки, когда Стив вышел к нему на свежий воздух. — Я был в душе! — возмутился Стив. — Вообще не имеет значе… Лоррейн! Обходи, обходи по дуге. Тебя только не хватало. Стив невольно принюхался. Никогда особо не обращал внимания, кто как пахнет, но это было до сыворотки. После, в первые дни ему казалось, что он сойдет с ума — люди, все без исключения, воняли. Каждый по-своему, чаще неприятно. Особенно мужчины. И вдвойне — если они альфы. Только Баки и Говард, пожалуй, не раздражали ни сами по себе, ни своим запахом. Омеги же… Пегги пахла запретным плодом, чем-то таким космически дорогим, как кожаная мебель в парфюмерном французском магазине, как мех, сбрызнутый духами, прикрывающий голую кожу. Как мечта о роскоши, которой у Стива никогда не было. Так могла бы пахнуть омега Говарда, если бы тот вдруг задумался о моногамии. Но Говард Старк был самым полигамным альфой из всех, с кем Стив был знаком. Даже Баки не мог сравниться с ним в количестве «звезд на борту». И вот Лоррейн сейчас смотрела на Стива остекленевшими глазами, прижимая к груди папку с бумагами, будто это был щит. И пахла карамелью, розовым маслом и чуть-чуть горечью. Совершенно с точки зрения Стива неинтересно. — Ты как? — с едва заметной насмешкой спросил Баки, и Стив пожал плечами. — Лоррейн точно ничего не угрожает. Не ощущаю никакого неодолимого желания… Он замер на полуслове и остановился, прикрыв глаза, отчаянно пытаясь понять, что ощущает. — Э, э, Первый — Роджерсу, прием! Вот об этом я говорил, — Баки ухватил его за локоть, явно пытаясь увести, но с некоторых пор Стива стало невозможно заставить, особенно силой, делать то, чего он не хотел. — Я сломаю тебе руку. Убери. Баки, пожалуйста. — Пойдем, вот же черт упрямый! Стив! — Что это? Откуда?.. — Это гон. Где-то поблизости есть кто-то подходящий. Но это не… Ты пожалеешь, Стив. Я знаю, о чем говорю. Пахло дымным ладаном, корицей и чем-то еще невообразимым, нежным, манким. Этот томный зов туманил и без того горячую голову, заставляя нюхать воздух, как дикое животное, желая только одного — найти. Того, кто так сладко просит о любви, обещает удовольствие. — Боже, как… Мне кажется, меня из мешка вытащили. И стерли пыль. Я хочу посмотреть, кто это. Никогда ничего подобного… Баки говорил что-то и, кажется, вис на плечах, но Стив этого почти не замечал. Он шел, ведомый волшебством, иногда останавливаясь, чтобы вдохнуть глубже, и когда это волшебство наполняло его, внутри будто звучала музыка: то тише, и он понимал, что сбивается с пути, то громче. Он шел по постоянно рвущейся нити этого чуда, тянулся, как змея за звуками чудесной флейты в ловких руках заклинателя. Кто-то что-то говорил, что-то где-то падало, но, наверное, Стив не заметил бы сейчас и падения Луны, настолько был то ли поглощен охотой, то ли, наоборот, порабощен чужим гипнозом. Запах становился все ярче, расцветая новыми оттенками, окутывая, как облако, дразня нюансами: едва заметная горечь полыни, нагретого солнцем разнотравья, соли и еще чего-то волшебного, как летнее побережье в теплой стране. Стив открыл какую-то дверь и замер, наполнив легкие личным дурманом, околдованный. Он не видел ничего вокруг, словно стоял в узком тоннеле, в конце которого была она — его омега. Смысл его жизни, ее суть, соль его земли. Она повернулась, удивленная, сверкнула желтыми глазами, и Стива потянуло к ней неумолимо, страшно, будто на шее его — удавка, а конец веревки — вот он, в тонких белых пальцах. И в них же сжато его сердце. Красивая, какая же она была красивая, его девочка — с тонкой талией, крутыми бедрами, темноволосая, смуглокожая, так сладко пахнущая. — Бегите, — сказал Баки за спиной у Стива, и Стив рыкнул, как зверь, отгоняя его, остатками уплывающего в небытие сознания пытаясь удержаться за реальность и хотя бы ничего ему не повредить. — Стив, так нельзя! Но он смотрел и смотрел на главного человека в своей жизни, не ощущая сейчас ни обычного сковывающего по рукам и ногам смущения, ни страха показаться смешным и быть отвергнутым. Он не боялся сейчас ничего, потому что знал, что это сокровище — его. Принадлежит по праву, потому что когда-то давно, до начала времен, они были вылеплены из одного куска сырой глины и потом отчего-то потерялись. И вот теперь нашлись. Ни логика, ни жизненный опыт были тут совершенно ни при чем — он просто знал и все, чувствовал всем собой принадлежность. — Привет, — как в тумане произнес он. — Я Стив. Его божество улыбнулось, склонило голову к плечу, и Стив пропал. Рванул всем собой, огромным усилием воли и остатками воспитания удержавшись от объятий, замер в нескольких дюймах, вдохнул запах длинных темных волос, ни разу даже не прикоснувшись, но зная — прямо сейчас они сливаются в одно. Она коснулась его первой. Тронула щеку, и Стива сорвало. Дрожа от нетерпения, он коснулся губами кончиков ее пальцев, обхватил ладонью ее теплое запястье, чувствуя, как жар растекается внутри. — Я люблю тебя, — сказал он, зная, что это правда. Она белозубо улыбнулась, прикусив нижнюю губу, и Стив потянулся к ней, обнимая аккуратно, нежно, хотя хотелось вжать ее в себя до боли, слиться, сделать своей прямо здесь. Ее дымная горечь поглотила его. Вкус ее губ показался лучшей во вселенной амброзией, и он застонал в поцелуй, рыча от нетерпения, от острого желания обладать ей.