Королева огня

Кажется, они куда-то шли, а потом ехали, краем плывущего сознания Стив только отмечал, что Баки рядом, и снова проваливался в мир на двоих, где были только он и его любовь. Когда за ними захлопнулась тяжелая дверь, Стив перестал отслеживать и те крохи объективной реальности, которые еще пробивались сквозь дурман его обожания одной-единственной омеги, готовой ему принадлежать — ему одному, и он пропал совсем, провалился в узкую кроличью нору, в темноту, в которой не контролировал почти ничего. Ничего, кроме своего желания сделать хорошо, не причинить боли, не вызвать недовольство. Стив чувствовал ее… не страх, нет. Скорее, это было опасением. Решение было принято еще там, при первом касании, но вот как все будет — это беспокоило его отдельно бьющееся сердце, и это же помогало цепляться за реальность. Желание ничего не испортить. Не напугать. Уговорить, умаслить, заставить довериться, чтобы потом вместе потерять голову. Когда будет уже можно. Безопасно — вот как она должна была чувствовать себя со Стивом. Понять, что он альфа и обо всем позаботится. Он раздевал ее, чувствуя, как дрожат — у него руки, а у нее все тело. Будто от холода, от неловкости, от какого-то ощущения неправильности. Они не ходили на свидания, не держались за руки и не стояли у алтаря, начали все как-то неправильно и не с того, но отчего-то сейчас Стив был уверен, что сможет дать ей все это. Чуть позже, но компенсировать с лихвой и свое нетерпение, и ее готовность уступить. Он теперь сделает для этой женщины все. Больше, чем для кого-либо другого. В момент, когда он прижал ее к себе, полностью обнаженную, гладко-нежную, теплую, он не думал о своем небогатом опыте и о последствиях. Только о ней. О расцветающем на ее щеках стыде. И он хотел взять это все себе: неловкость, страх и боль, которую он возможно ей причинит. Он хотел прожить это все за нее, оставив только удовольствие, поделившись безумием, в которое сам погружался все глубже. Он не обдумывал ничего, не разбирался, откуда знает, как и где целовать ее, что говорить, чтобы она доверилась ему. Он знал, что не возьмет ее, пока она не будет готова, пока не позволит, пока он не будет уверен, что ей это нужно так же, как ему. И он покрывал поцелуями ее красивое лицо, запуская пальцы в длинные темные волосы, и она отвечала, цепляясь острыми коготками за его плечи, и сладко вздыхала, выгибая шею, и голубая жилка билась под его губами быстро-быстро, в такт его собственному сходящему с ума сердцу. Ее груди сладко легли в его ладони, полностью заполнив их драгоценной тяжестью, и хотелось вечность провести вот так, тесно сплетаясь с лучшим на свете существом, завернуться в ее запах, как в тончайший шелк, вести губами по ее коже, чувствуя, как под ней разгорается ответное пламя, разгоняя кровь, давая обещание, что будет хорошо им обоим. Она сжимала бедра, и Стив целовал ее живот, сладко напрягающийся при каждом прикосновении, она вцепилась ему в волосы, требуя чего-то, чего пока не готова была дать сама, и Стив умолял ее без слов, с все возрастающей жадностью добиваясь отклика, пока ее страстность не победила, и она, всхлипывая от нетерпения и вместе с тем — от остатков смущения, наконец позволила ему, раскинулась, как завоеванная земля, и Стив жадно приник к ней, ничего на свете так не желая, как, насытившись ее соками, услышать ее крик. Она понукала его, выгибаясь, требуя, царапая плечи, и он податливо ублажал ее, губами, пальцами, всем собой, пока она не закричала, не сжала его бедрами, грозя задушить, и после он целовал ее, сыто-нежную, с томной поволокой в темных глазах. И она снова потянулась к нему — сама, обхватила ногами, направляя, и Стив из последних сил цеплялся остатками сознания за реальность, настроенный на нее, как чуткий камертон на свою ноту, улавливая малейшие признаки неудобства или недовольства, пока она не впустила его в себя, закусив губу и каждое мгновение ожидая боли. И он молил бога, в которого почти не верил, о терпении, пока она не ударила его пятками, понукая, и он не сорвался туда, в жаркую бездну разделенного на двоих сумасшествия, утягивая ее за собой. Обезумев, он брал ее снова и снова, и она каждый раз откликалась, все более ненасытная и жадная, все более требовательная и неумолимая. И вот это он уже лежит на лопатках, полностью подчиненный ею, и это она берет все, что ей нужно от него, и пахнет так сладко, что остальной мир исчезает, растворенный в ней, и становится ею — его омегой. Единственным, что в этом мире важно. Когда первая, самая безумная волна схлынула, Стив лежал, прижав ее к себе, наслаждаясь их сцепкой, ее теснотой, ее горячим дыханием на шее. И вдруг осознал, что понятия не имеет даже, как ее зовут. Осмотревшись по сторонам, он обнаружил, что они в какой-то комнате, обставленной тяжелой мебелью красного дерева, на кровати с парчовым балдахином. И вокруг тихо, так тихо, как никогда не бывало на базе. — Где мы? — наконец, спросил он, и его омега тихо фыркнула — насмешливо, дразняще. — Спроси, кто я, что мы тут делаем, и, клянусь богом, я дам тебе в глаз. Стив чуть отодвинулся, рассматривая ее. В первый раз — по-настоящему. Что ж, гормоны, ударившие по голове, не ошиблись: он и сам ни за что в жизни не выбрал бы лучше. И, если уж совсем начистоту, вряд ли бы решился хоть пару слов сказать настолько красивой женщине. Обычно он побаивался таких: знающих себе цену, острых на язык и не по-женски дерзких. До сыворотки они его не замечали, а во время глупых ужимок на сцене — откровенно домогались, поэтому да, хорошо, что не пришлось как-то более цивилизованно это все начинать. — У меня гон, а ты — будущая миссис Роджерс. Правда, я пока не в курсе, как тебя зовут, но… — Так уверен в том, что я пойду за тебя? — изогнув тонкую бровь, спросила она, и Стив ответил: — У тебя нет ни единого шанса, я буду ходить за тобой по пятам, умоляя. Я очень упрямый, когда мне что-то действительно нужно. — Это я уже поняла. Меган. — Стив. — Очень приятно познакомиться, — манерно растягивая гласные, как принято было у «хороших девочек», явно с издевкой произнесла она. — С чего ты вообще взял, что я не замужем? — Развод просто существует. — Что у меня нет пятерых детей. — Я буду хорошим отцом. Постараюсь. — Что я не шпионка какая-нибудь. — Это проблемы Филлипса, а не мои. — Что я… — Ты выйдешь за меня или нет? — напрямую спросил Стив и добавил: — Меган. Она рассматривала его с прищуром, будто действительно решая, и рассмеялась. — Твой член во мне сойдет за «да»? — Не в курсе, что говорит этикет по этому поводу. — Плевала я на этикет. — Тогда предпочту услышать ответ от тебя. В словесном выражении. Меган перевернула его на спину и попробовала соскользнуть с его узла. Ничего у нее пока не вышло, поэтому она легла ему на грудь и, подумав, решила: — Это — да. Хочу кольцо с огромным рубином. — Будет, — пообещал ей Стив, на ходу обдумывая, сможет ли Говард достать что-то подходящее по его просьбе. — Какие-то еще пожелания? Меган наконец смогла приподнять бедра и со стоном опуститься на его член снова. — В душ и поесть. Потом сесть тебе на лицо. Но сначала… Стив даже не успел как следует испытать шок от этого «сесть тебе на лицо», которого просто не могло быть в лексиконе приличной девушки, но Меган так красиво двигалась на нем, будто объезжая, что Стив решил, что ему нет совершенно никакого дела до того, откуда его невеста знает такие выражения. Тем более, как оказалось после душа и позднего обеда, он совсем не против, чтобы она садилась ему на лицо до конца своих дней. *** Они даже успели пожениться до того, как разъяренная непонятно по какой причине Пегги (это для Стива причина осталась непонятной, хотя Баки и не верил в это) настояла на переводе Меган в тыл, упирая на то, что база — не место для семейных пар. Стив тогда довольно резко с ней поговорил, но Филлипс был на ее стороне, и Меган пришлось переехать в ближайший небольшой городок, куда Стив срывался к ней при первой возможности, а иногда и без нее. Он даже выбил три дня отпуска, когда у Меган пришел «особый период», и это были лучшие три дня в его жизни. Он кормил свою жену прямо в постели. Они голые сидели у жарко пылающего камина, завернувшись в один плед, и она жадно требовала его в себе — постоянно, много раз за сутки, превращаясь в ненасытную вакханку, обезумевшую от страсти. А в перерывах они говорили обо всем на свете. О скором мире и о Нью-Йорке, в котором Меган, уроженка Техаса, ни разу не была. О книгах, о войне и оружии, к которому, как и к лошадям, его жена испытывала страсть. О людях — и ее суждения, зачастую слишком резкие, раз за разом попадали в точку. Как раз именно Меган объяснила причину, по которой Пегги Картер так взъелась. — Не верю, что можно быть таким слепым, — томно улыбнулась она, притягивая голову Стива к своему плечу. — Она ведь сохнет по тебе, спала и видела, как на тебя запрыгнуть, но слишком карьеристка, чтобы вылететь по той же причине, по которой выгнали меня. Возможно, будь она в тот вечер на базе… — Нет, — отвечал Стив. — Ничего бы не получилось. — Ну да, альфа в семье должен быть один. Стив потом долго вспоминал эти дни, когда их небольшой домик, который Стив снимал для Меган, занесло снегом, и они почти никуда не выходили, проводя время в постели, на кухне или у камина. Он разбирал их по минутам, спрашивая себя, как бы сложилась их жизнь, если бы он и вправду привез Меган с войны в Нью-Йорк. И родился бы их ребенок, которого они тогда зачали. Но он об этом так никогда и не узнал, потому что его сначала перекинули в Италию, и он никак не мог вырваться к ней, только звонил и бесконечно слал телеграммы. Надо было забрать ее с собой, услать в Нью-Йорк, но Меган тяжело переносила беременность, а по соседству жила старенькая акушерка-немка, которая во всем ей помогала и поддерживала. Меган погибла при бомбежке, когда их ребенок вот-вот должен был родиться. Стив сорвался, прилетел, но все, что застал — это ее могилу на крошечном кладбище, засыпанную желтыми листьями. Старушка-акушерка передала ему кольцо, как просила Меган. То самое, с «огромным рубином», и Стив повесил его на цепочку с жетонами. И плакал на этой крошечной могиле, как никогда до. Когда чуть меньше чем через полгода Баки сорвался в чертову пропасть, Стив окончательно осознал, что жить ему особо незачем. Нужно было уйти так, чтобы не зря, чтобы миллионы, потраченные страной на «спецпроект», окупили себя окончательно, и мир, которого он хотел для своих жены и ребенка, достался бы другим детям которых, видит бог, на планете предостаточно. И потому, уводя Валькирию во льды, он не слушал, что говорила ему Пегги, а улыбался, зная, что все делает правильно.