Руки на талии, не дающие упасть

Танцевальный зал погрузился в тишину, нарушаемую лишь сбитым, загнанным дыханием. Воздух поступал в лёгкие быстро — так, как было способно тело, мышцы которого были напряжены. Все запахи смешались в единый: тяжёлый, ощутимый физически. Пот, парфюм и обычная пыль — всё соединилось в одно. Руи лёг на пол, подгибая ноги, которые уже гудели от усталости. Привычное, уже родное чувство, которое сопровождало каждого из них годами. Словно без забитых мышц, приятной, но тяжёлой усталости они просто не существовали. Губы жадно приложились к горлышку бутылки, осушая сразу половину. — Повторим, — голос Умути дрожал от усталости, но в нём слышалась холодная решимость без малейшего шанса на другой вариант. Руи зажмурился, подавляя раздражение. — Пять минут, — попросил Хару, опираясь спиной о стену, холод которой помогал мгновенно прийти в себя. — Нет. Без злости — просто факт. Перерыва не будет, им нужно продолжать. Руи встал, подходя к центру. Жар не отпускал ни на секунду, кондиционер не помогал, не справлялся с их ритмом. «Нет», произнесённое спокойным, но уставшим голосом, злило. Из-за того, что не позволял отдохнуть им, мучил самого себя и просто держал всё под контролем слишком сильно. Умути перебарщивал, все это понимали, но озвучивать никто не торопился. Первый элемент, придуманный самим Руи давался ему сложнее всего. Это было почти ударом. Все движения запоминались быстро, проблем с выполнением практически не было — он понимал с первой секунды как хореография должна выглядеть и как это исполнить. Проблема была не в сложности или недостатке профессионализма. Руи не мог довериться настолько, чтобы позволить другому человеку контролировать его тело в полуметре от пола. В балете всё было гораздо проще — роль Хёна всегда была на нём. Руи сам держал девушек, точно зная, как распределить силы, где держать и насколько крепко. Власть оставалась в его руках, так же, как и ответственность — действия были привычными. Руи снова чувствует руки на талии, которые перестали ощущаться нейтрально. Физический контакт стал ярче, почти резким. Пусть Хён держал крепко, но опоры в этой хватке Руи не чувствовал и расслабиться полностью казалось чем-то невозможным. Первые ноты музыки — Руи прогибается, откидываясь назад, но не в том градусе, как хотел. Он не ложится полностью, не может отпустить свой вес и из-за этого выглядит напряжённым. Знает, что это заметно. Напряжённые плечи, недостаточный изгиб поясницы и незаконченный шпагат — в зеркало смотреть не нужно, чтобы визуализировать картину. — Ты.. боишься, что я уроню? — в голосе Хёна нет обвинения, лишь лёгкая раздражительность, но не на Руи. В нём говорит усталость. — Нет, — моментально отвечает Руи, пытаясь как можно скорее отстраниться. — Просто непривычно. Умути и Хару стоят позади, выключив музыку. Группа начинала хореографию уже в пятый раз, но дойти до конца так и получилось. Руи чувствовал вину — именно на его элементе они застревали. — Может, пока пропустим начало? — предложил Хён. Но Руи тут же покачал головой. Нет. Он не мог бросить элемент, не доведя его до идеала. — Перерыв, — бросил Умути, возвращаясь к диванчику. — То есть, когда я просил, ты не мог согласиться? — возмущается Хару. — Отстань, — оборвал его Умути. Хён лишь вышел, не говоря ни слова. Вода в подготовленных бутылках давно закончилась и, если у остальных не было сил сходить за ними, то Хён ещё мог. Хару тоже вышел, но, скорее, чтобы просто размять ноющие мышцы, которые были перегружены. — Так ты боишься, что он уронит, — не вопрос. Умути сказал это задумчиво, уже зная ответ. — Да. – Иди ко мне, – Умути встаёт посередине, протягивая руку Руи. Он не спрашивает, не задаётся вопросом, что тот хочет сделать – безоговорочно слушает. Не совсем из-за доверия. Тело измотано, все силы использованы и на пределе – энергии не остаётся даже на мысли. Руи подходит к нему, чувствуя руки на талии. В том же положении, как это делал Хён, но иначе – Умути не держит крепко, не впивается пальцами в кожу, словно напоминая: «я не уроню». Если действительно не уронит, то напоминать об этом через боль необязательно. Руи и так почувствует – увидит на деле. Умути не говорит ему прогнуться, они не спешат выполнять элемент, чтобы отточить его. Он даёт привыкнуть обоим. – Ты напряжен, – комментирует Умути, как факт. В его голосе нет обвинения или попытки научить – он лишь озвучивает очевидное. Звучит почти мягко, наверное, из-за того, что на грани шёпота. – Ты ведь сам знаешь, если партнёр в твоих руках не расслаблен, то ничего не получится. Руи действительно знал. Технически он всё делал правильно, так, как учили – изгибался в нужном угле, свободно откидывался, делал вертикальный шпагат. Но получалось не то, что Руи хотел видеть. Элемент выглядел искусственно, будто в нём не было жизни. И это не исправить более отточенной техникой или дополнительной растяжкой – здесь всё было идеально. Проблема пряталась в чувстве, которого не доставляло. Когда танцор не доволен своей подачей, это отображается в визуальной части. Профессионал это всегда увидит, заметит, как то, что бросается в глаза в первую очередь. – Как ты можешь прогнуться, как кошечка, если весь напряжён, словно в ожидании удара? – рука Умути с талии скользит по низу живота. В его действиях нет ничего откровенного, скорее, просто изучение, попытка расслабить твёрдые мышцы. Пальцы останавливаются у пояса спортивных брюк, но не скользят дальше, словно очерчивая доступную ему зону. – Как мне тебя расслабить? – Руи сглатывает, услышав шёпот. Голос Умути никак не изменился – оставался собранным, по-деловому участливым. В нём слышались нотки заботы, которые Умути почти всегда скрывал, но Руи начинал разбирать их в его словах всё чаще и чаще, словно открыл для себя запретную ранее, потайную комнату. – Дать выходной? – предложил Руи. – Что угодно бы тебе дал, но не выходной. Умути говорит слишком серьёзно для шутки, и Руи на секунду позволяет себе поверить. Всего на мгновение. Пальцы на его животе давят чуть сильнее, ярче очерчивая границы прикосновений, заставляя почувствовать касание. Умути словно напоминает о себе, чтобы нежность действий не утонула в привыкании. Кончики оказываются под тканью одежды — границы всё ещё не были пересечены. Руи замирает под его касаниями, чувствуя ту тонкую, физически ощутимую грань, по которой они ходят. Одно движение — они окажутся в других обстоятельствах, которые уже будет невозможно списать на дружеские касания или случайность. Дыхание прерывается, как будто Руи боится пошевелиться в его руках, чтобы сохранить ту самую черту, за которую он боялся переступать. Она невидимая, но слишком явная, чтобы отрицать её существование. Руи впервые переводит взгляд на Умути, обнаруживая, что тот смотрел на него, не отрываясь. Видимо, ещё с самого начала не отводил глаз от его лица. От осознания этого внутри вспыхивает чувство, слишком сильно похожее на смущение. Взгляды для Руи — проникающие под кожу или, наоборот, мелкие, бросаемые, пока его не видят — привычны. Слишком. Множество глаз зрителей, устремлённых на него или объектив камеры, следующий за каждым движением, от которого не скроется ни малейшая деталь. Всё это преследует с детства и стало таким же, как воздух — обыденным. Но Умути.. Умути смотрит по-другому. Руи отгоняет мысли, ошибка в которых может заставить его разбиться, но в голове чётко формируется: «Он смотрит так, будто видит не картинку, а меня». Это действительно пугает. Каждый взгляд — преподавателей в академии искусств, менеджеров здесь, даже фанатов — они любовались, оценивали, искали в нём минусы и восхищались талантом. Ни один из них не проникал глубже, чем Руи им позволял. И дело было не в том, что не могли — им это было неинтересно. Никого не волновала та глубина, что пряталась за красивым визуалом и талантливыми движениями, за которыми, на самом деле, скрывались годы упорства. Умути же смотрел так, словно понимал. Как будто он чувствовал то же самое, находя в его взгляде что-то до боли родное. Возможно, то, от чего тоже хотел избавиться, но не предоставлялось возможным, может быть, то, что стало уже привычным. Но Умути его понимал, и это то осознание, от которого Руи хотел бы сбежать. – Не смотри так, – голос слишком хриплый для слов, которые он озвучил. Не уверенный, не тот, что говорит без шанса на пререкания. – А ты не будь таким. – Каким? – Словно в тебе впервые заметили человека. Слова Умути врезаются куда-то глубже кожи, и Руи чувствует, как они оставляют след: неисправимый, слишком ощутимый, как шрам, от которого останется рубец, чтобы напоминать о себе даже спустя годы. — Не совсем похоже на расслабление, — шепчет, неосознанно приближаясь. Он почти чувствует дыхание Умути на своей щеке: тихое, слишком спокойное для того, кто говорит вещи, которые врезаются в память. — Кто сказал, что я пытаюсь тебя расслабить? — с его губ слетает усмешка. — Твой мир перестал крутиться вокруг того чёртового элемента — моя задача выполнена. — И где по-твоему мой мир сейчас? — Завязан на мне, крутится вокруг меня, сосредоточен на мне.. — Заткнись. Без злости и даже раздражения. В голосе Руи слишком отчётливо слышно смущение. Движение было резким, лишённым мягкости, которой сегодня было не место. Умути повернул его голову за подбородок, чуть оттягивая его вниз — не чтобы отстранить. Губы Руи приоткрываются под давлением, и Умути приближается, утягивая его в поцелуй. Его глаза распахиваются, будто мозг ещё не успел обработать происходящее, отрицал и не верил. На языке чувствуется сладкий вкус, который быстро исчезает, когда Умути углубляет поцелуй. Руи думает, что это от яркости ощущений — выдумка мозга, но вспоминает, что Умути пил приторную газировку между тренировками, оправдывая это необходимостью поднять сахар в крови. Клубничный вкус оседает где-то на языке. Губы не сталкиваются друг с другом, в их движениях нет спешки, но и мягкости тоже нет. Умути целует почти жадно, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Словно дорвался до запретного плода, о котором так долго грезил — эта мысль заставляет сердце биться чаще, лишь представляя на доли секунды, что она может быть правдивой. Но Руи не позволяет себе воспринимать подобное всерьёз — потом будет сложно вырезать их поцелуй из памяти. Он уже знает, что не сможет. — Мы продолжаем? — Хару замирает в проходе, останавливаясь с бутылкой у губ. Руи мгновенно отстраняется, словно чужие прикосновения стали обжигающими — несовместимыми с процессом жизнедеятельности. Учитывая, что от губ Умути воздуха в лёгких становилось критически мало, ощущения были реальными. — Выйди, — голос Умути не дрогнул. Он даже не стал тише, словно ситуация оставалась нормальной. Умути не отрывал взгляда от губ Руи, ожидая, когда единственная преграда — не Хару, а смущение Руи — перестанут быть такими значимыми, и он может продолжить. Его дыхание не изменилось. Слегка сбитое, чуть быстрее нужного, но лишь от нехватки воздуха при поцелуе. Не более. Руи же, наоборот, закрыл глаза и только рука Умути на его талии не давала отстраниться, сбежать и вовсе исчезнуть. Послышались шаги — сначала неуверенные, словно Хару не мог поверить, что увиденное собственными глазами случается взаправду, а потом спешные. С пониманием, что пришёл не вовремя. — Закрой дверь с той стороны. Щелчок. — Мы не можем так, — прошептал Руи. — Я выгнал своего участника ради тебя, кошечка, — хватка на нём лишь усилилась, притягивая обратно. — Мы можем. В твоей голове лишь мои руки и наш поцелуй, помнишь? Никакого Хару, — поцелуй в уголок губ, — Хёна, с его неумением выдержать вес партнёра, — в подбородок, — глупых элементов, которые тебе не поддаются, — в шею. Умути втягивает кожу, оставляя влажный, блестящий след, который слишком явно ощущается на шее. Словно клеймо. Не от которого кожа пылает и хочется избавиться от этого ощущения — тот, что заземляет. Руи откидывает голову назад, неосознанно подстраиваясь под ритм Умути. Как делал всегда, но просто не в таких ситуациях. Он открывает рот, чтобы снова возразить, но вместо слов из горла вырывается стон, когда Умути сжимает пальцы на его груди, почти случайно царапая соски под тканью. — Он может ждать в коридоре, — между резкими вдохами говорит Руи. — Ты правда думаешь, что, увидев нас в таком положении, он будет ждать? — с губ Умути слетает смех: не унижающий, но слишком близкий к этому. Его губы снова касаются шеи, и Руи рад этому — в таком положении Умути перестаёт кидать что-то ядовитое, заставляя смущение в нём перекрыть все остальные эмоции и чувства. Умути широко лижет, оставляя влажный след, из-за которого по спине бегут мурашки. Руки скользят под одежду почти невесомо, лишь кончиками пальцев. Воздух — с самого начала тренировки душный, неприятный — сейчас будто вовсе исчезает. Руи глубоко вдыхает, но сердцебиение не успокаивается, наоборот, с каждой секундой пульс учащается. Умути же выглядит так же, как когда работал, тренировался или просто существовал. Его спокойствие раздражало, заставляло желать сделать что-то, что выбьет из него эмоции. Руи притягивает его в поцелуй — такой же резкий, каким был их первый, но более быстрый. Его движения выдают эмоции, которые спрятать не получилось: злость на самообладание Умути, которого так не хватало ему самому, смущение, испытываемое с самого начала и желание. Они были слишком сильными, чтобы Руи мог это скрыть. Через несколько секунд Умути снова ведёт, ловя губами дыхание Руи, который отчаянно пытался сделать вдох, но руки на его шее — давящие не сильно, почти невесомо — не дают этого сделать. Дело даже не в них, если бы Умути не сжимал шею, Руи всё равно бы задыхался, но сейчас мог обвинять его. Умути резко опускается вниз. Руки скользят по животу — снова — залезают под одежду и срывают её с бёдер вместе с бельём. Руи не успевает ничего сказать, только глубоко вдыхает, чтобы подавиться этим же воздухом, почувствовав губы ниже живота. Умути лижет от самого основания члена до его головки. Кружит языком по ней, собирая капли смазки, которая горьковатым привкусом оседает на мгновения. Руи лишь шумно дышит, пытаясь не смотреть вниз — знает, что от одного вида умрёт где-то внутри. Уже не сможет отрицать своё смущение. — А ты так боялся, — шепчет. — И никто даже не пытается зайти, видишь? — Заткнись. — Заткни меня. На губах Умути едва успевает промелькнуть усмешка, как Руи резко притягивает его ближе. Член входит на половину — дальше смелость, нет, скорее, эмоциональный всплеск заканчивается, и он больше не смеет давить на его затылок пальцами. Убирать тоже не спешит. Замирает, ожидая реакции. В глазах Умути смешивается удивление со смехом. Восхищённым смехом. — Я уже понял, что умеешь, можешь не продолжать, — Умути коротко откашливается, прежде чем снова не взять член в рот. Несколько раз проводит языком по головке, словно дразня, потом резко двигается вперёд, пока член не упирается в горло. Из Руи вырывается громкий стон — из Умути слегка сбившееся дыхание. Он останавливается на пару секунд, и Руи готов поверить, что этот перерыв для него. Раздражает. Умути двигается медленно, но каждый раз до конца, иногда сглатывая. Руи видит, что он наслаждается, цепляется за каждую эмоцию, промелькнувшую на его лице. Старается не издавать лишних звуков — не уделять внимание чужому эго, которое и так уже было удовлетворено. Как минимум тем, что Умути стоял на коленях, но всё равно держал ситуацию под своим контролем. Он не сдержанно стонет, когда Умути в очередной раз проводит языком по чувствительной коже. Рука на губах совершенно не помогает, звуки лишь слегка приглушаются, точно слышимые в коридоре. Умути с силой сжимает пальцами его бёдра оставляя полукруги от ногтей. Это отрезвляет, но всего на несколько секунд. — Ты хоть представляешь, что будет, если сюда кто-нибудь зайдёт? — шепчет Руи, понимая, что эта тема уже перестала волновать по-настоящему. — А ты хоть понимаешь, что офис полупустой? — Хару может вернуться. — Хару — не маленький мальчик. Он понимает, что происходит после поцелуев. Последние слова тонут, когда Умути снова берёт его член в рот, двигаясь уже быстрее, переставая дразнить. Руи, чувствуя, что находится слишком близко к грани, пытается отстраниться, но чужая хватка на его ногах не слабеет, наоборот, становится сильнее. С громким стоном он содрогается, ощущая мгновенно расползающуюся слабость по всему телу. От падения его спасают руки, прижимающие к себе, когда Умути поднимается. Руи чувствует, как Умути крепче держит его талию, одной рукой, заставляя откинуться назад. Он практически ложится на него, не в силах удержать собственный вес из-за дрожи в бёдрах, но паники это не вызывает. Нет того страха потерять контроль, как на репетиции. Руи не знает, причина в другом человеке, в том, что произошло несколько секунд назад или он просто так сильно устал, но в руках Умути он прогибается. Нет никакого волнения, даже дискомфорта от непривычности действий — Руи будто выполняет действие, отточенное уже многократно. — Тебе всего лишь надо было дать кончить, чтобы ты смог прогнуться? — ещё тише добавляет: — Как кошечка. Руи слабо бьёт его кулаком в плечо, но Умути на это лишь улыбается. Не так, как раньше — не хищно или издевательски. Почти с теплом. Он задерживает взгляд на его губах, чуть влажных от слюны, когда язык проходился по коже, растянутых в широкой улыбке. Искренней. Той, что Руи видел редко, возможно, единожды. — Выходной подействовал бы не хуже. Руи знает, что хуже. Знает, что не в усталости было дело, даже если разум активно сопротивляется этим мыслям. — Но дольше. Целый день против пары минут. Следующий удар становится сильнее. — Это было не пару минут. — Хорошо-хорошо, — примирительно соглашается. — Целых полчаса.