Три надреза поперёк – ни одного вдоль

Вечерняя смена выдалась довольно несуматошной. Саэ с Луной выписали парочку пациентов, и парочка прошлась к Банни, проведать его. Луна слушал о состоянии пациента, о том, как Саэ анализирует его результаты анализов, как он говорит о том, что состояние внутри получше. Луна кивнул, оставляя парочку наедине, говоря о том, что оплата уже прошла, и через пару дней его отправят отлёживаться в психиатричку. Саэ проводил глазами Луну, и Банни, заприметив это, хмыкнул весело. Прислонившись к уху Саэ, игриво хмыкнув ему в ушную раковину, защекотав всё что можно. — Красивый, да? — издевается Иглесиас, и мгновенно получает локтем под бок — рефлекторно Саэ ударил, и Банни тут же закряхтел, болезненно скорчившись, а Итоши только понял, что сотворил, и похлопал глазами недоумённо. Он не чувствовал себя виноватым, потому что Банни нарвался, но, с другой стороны, пациента бить нельзя. Но корчился он довольно забавно, и Саэ выдержал паузу, пока его кролик не закряхтел что-то про «плохое чувство юмора», и молча отбил витаминов в тару Банни, читая заключения психолога и план лечения. — Завтра в психиатрию. — Я буду по тебе скучать, тяжело не видеть тебя каждый день, но, может, отчитаешься наедине перед своим начальником, попросишь его себя подвезти... Воистину, мировой кубок ведь идет, может, вместе посмотрите. Потом друг друга погоняете, — мечтательно продолжил Банни, не удовольствия ради, а едко и недовольно, как акт садомазохизма. Саэ ущипнул его и глянул на то, как тот жмурится и шипит от боли. Договорился. — Хочешь в семью? — резанул равнодушно Саэ, и Банни фыркнул, садясь на подоконник. Саэ наказали подождать, пока тот не приляжет, состояние пока непонятное, и организм на таблетки может откликнуться бессонницей. На всякий Саэ стоило бы быть начеку, чтобы дать мелатонин. Банни болтает про какую-то чепуху, рассказывает Саэ о том, как ему скучно лежится, рассказывает всякое, болтает в основном по интересам. Они даже сумели вспомнить о футболе, и Саэ даже втянулся — ему понравилось говорить о футболе. Врачи говорят о нём отрешённо, а они с Банни были повернуты на футболе. Иглесиас по малолетству играл в школьной команде по футболу. Никто не мог понять Саэ, кроме Банни, наверное. Им обоим не хватило мотивации и ненависти, чтобы довести дело до карьеры. Оба чувствовали себя страшными ничтожествами, и в конце концов... Саэ уселся недалеко, и Банни сполз с кровати, когда перестал корчиться, довольно улыбаясь, сползая как кретин на пол и подвигаясь к ногам Саэ, что сначала полубрезгливо их одёргивает, но Иглесиас сильно довольно глядит на это и поднимает глаза вверх на Саэ, растянувшись в широченнейшей улыбке. Итоши не принял такой радости, видимо, не понимая, что Иглесиас слишком близко принял к сердцу тот жест внимания. Случайное прикосновение к шраму разбудило в нём странную тягу и непонятное желание повторить это. Теплила мысль, что это всё-таки не конец. Что-то Саэ в этом шраме нравилось. Это не была жалость, Саэ на неё попросту не способен, и Банни знал об этом лучше всех. Саэ испытывал что угодно, но не жалость. Он очень по-своему каждую эмоцию прогонял, оттого был так интересен Банни, у которого тоже со временем поломалась картина мира и эмоционально-гормональное внутреннее. Иглесиас глядит на него мечтательно, пока Саэ находит этот взгляд весьма странным. Красный. Красный не сулит и не сулил ничего хорошего, цвет, который явно не успокаивает, и Итоши, честно говоря, не знает почему, когда Банни забирается по его коленям. Обхватывает их, легонько и осторожно, чтобы подняться на уровень с Саэ, и глядит, осматривает лицо Саэ так, словно кошкой принюхивался. Только Банни кошачьей натуры не имел. Он принюхивается рвано, так, как это делают зайцы или кролики, смешно, широко распахивая глаза, словно боясь их сомкнуть. Итоши гипнотизируется, немного не понимая, что происходит и что стрельнуло в голову этому упырю, но в следующую секунду ощущает улыбку Банни, что, подмигнув, прерывает столь интимный жест, рухнув обратно на пол, довольно улыбаясь. Саэ, глянув на это, закатил глаза, ткнув его ногой в грудь, и Банни пальцами обхватил его щиколотку, не сводя глаз, а Саэ, прищурившись, слушал ощущения. Склонил голову набок. Словно пробуя, насколько им тут вседозволено... творить штуки. Пытаясь проткнуть солнечное сплетение Банни, Саэ вдруг подумал, что молчание ему нравится, но взгляд Банни, мечтательный, влюбленный и, откровенно говоря, жуткий, немного напрягал. Саэ ткнул его носочком и вдруг подумал, почему испанского мальчика с картельскими связями назвали так безвкусно и ненормально. Банни — буквально кличка, а не настоящее имя, но в документах и паспорте — Банни. Причём так, как переводится с английского кролик. — Почему Банни? — Крёстный отец дал имя, сказал, назовём в честь товара, — признался Банни, вспоминая, как отец ему рассказал о том, что имя выбрали не они. И само его именование — шутка. Саэ хмыкнул, потому что это объясняло некоторые моменты. Кролики, белый кролик, и Банни как на зло родился беленьким, альбиносом. — Мать хотела назвать Матео или Лукас. Саэ скривился и кивнул сам себе — сильно порезали ему по ушам эти имена. — Банни лучше, — утвердил экспертно он, и Иглесиас хмыкнул, вздернув бровь, погладив большим пальцем выпирающую косточку Саэ, который ни с того ни с сего добавил: — Я б не стал спать с Лукасом, звучит отвратительно. Банни аж поперхнулся от смеха, Саэ застал его врасплох, отчего он даже приостановился от своего маленького хулиганского петтинга. Пришлось даже отвести глаза, потому что Банни не уверен, что Саэ флиртует, а пересекать черту самому ему не хотелось. Итоши это заметил, но не повёл и бровью. Получилось рефлекторно, он не придал этому значения. В конце концов, это правда, и им было что обсудить без намеков и двойного дна. В конце концов, Банни его как партнёр правда во всём устраивал. Итоши нравилась его легкая сутулость, высокий рост, широкие спина и плечи, массивные руки. Массанабор у Банни велся легче, чем у Саэ, которому не хватало упорства дожать и набрать больше мяса, а Иглесиас жрал как не в себя белка и следил за питанием так, что вырос в очень красивую машину, на которую хотелось закидывать ноги. Правда, в основном спали они больше довольно безобидным образом. Дело обходилось оральными ласками и петтингом, ну, может, пару раз, конечно, была попытка в ласки с проникновением, но больше двух пальцев Саэ в себя не принял. А Иглесиасу как бы было достаточно того, что у них есть. И тем не менее слышать, что Саэ это более чем устраивало... Не стал бы спать с Лукасом, ну-ну... — А с Луной? — имел наглость испортить момент Иглесиас, и Саэ пнул его, на десятый раз находя в этом тупорылом сотрясении воздуха, не дай бог, ревность. Ревнует, что ли? Саэ почему-то казалось, что Банни это не столько волнует, сколько прикалывает, а насмешки Саэ никогда не любил, но сейчас в контексте вопрос выглядит слишком лично, чтобы просто быть... — Твоя на нём зацикленность должна меня волновать? Тебе он тоже понравился, я не пойму? — решил продавить Саэ, и Банни усмехнулся, убирая ногу со своей груди, поднимаясь на ноги. — У тебя нет поводов для беспокойства, он не в моём вкусе, — отмазался Банни, и Саэ проследил за тем, как высокая фигура опирается на подоконник. Смотрит на пейзаж за окном перед тем, как встретиться с ним глазами вновь. — Но кажется, вы хорошо бы смотрелись вместе. Саэ сдержался, чуть ли не цокнув языком, и молча повёл плечом. Да, ему действительно нравятся высокие и рослые, с испанским колоритным говором, светлыми волосами и пустоватыми глазами, и Иглесиас сам ранее заметил, что типаж у Итоши присутствует. Банни не стал препираться и разгонять это, но почувствовал в воздухе напряжение, которое его сковало. — Ты знаешь, что по японским повериям кролики прилетели с луны? — блеснул знаниями Банни, и Саэ закатил глаза, поднимаясь со стула, мотая головой, отчего Банни усмехнулся. — Ты не любишь Японию так же, как и я, — напомнил Саэ. Банни согласился, Азия его и впрямь не грела, но именно нелюбви у него не было. Предвзятое отношение к Родине было у Саэ — тяжело было не заметить, как он при любом удобном случае говорил о том, как ему не нравится Япония, и Иглесиаса скорее это очень прикалывало: японец ненавидит свою страну. Саэ быстро привык к Испании, пусть и менталитет японский оставался в нём, он был довольно сдержан и воспитан, излишне благодарен, терпелив, пусть и периодически из его красивого рта выпрыгивали самые мерзкие оскорбления. Тем не менее Итоши очень нравился Банни именно потому, что он такой, как есть. Не стесняющееся в выражениях чудо света, при этом горько и тяжело ненавидящее себя так, что никто этого не понимает, — потрясающее зрелище. Ядовитым смешком отозвался Иглесиас, опираясь на подоконник, глядя на то, как загораются фонарики. Саэ пришвартовался недалеко, заглядывая в шрамированное исхудавшее лицо, замечая, что диета в связи с отравлением немного высосала из Иглесиаса соки, что видно по немного более впалым щёкам. Саэ подумал о том, что, наверное, всё-таки и впрямь пялится, и стоило бы прекратить. Это не имеет никакого смысла, тем более Итоши думал о том, что Банни скорее кончит трупом четырьмя метрами под землёй, и со своей участью тот смирился, но всё же. Оторвать глаза было тяжело, когда иррационально его запах, плечи, силуэт были в голове, когда всё это перекрывало действительность и настоящее. Не столько ностальгия или воспоминания — нет, перед Итоши совсем другая версия Банни, которого провело через мексиканскую мясорубку. Итоши подавлял в себе мазохизм и тягу к самоистязанию довольно пресной жизнью, но, кажется, его маленький бунт и ураган внутри грозно намеревался перерасти в торнадо. Итоши хватало ума отдавать себе отчёт, но Банни, кажется, срывало крышу от происходящего. Он старательно игнорирует заинтересованные взгляды Саэ, и, когда врачу это наконец надоело, он, глянув на дверь, прислушавшись, нет ли там шагов, молча притянулся ближе. Он не коснулся Банни никак, удерживая подбородок в опасной близости к плечу, вдыхая еще стоявший дымок сигарет от Банни, и запах показался ему достаточно вязким и неприятным, чтобы отпрянуть, как кошка, что затормозивший Банни встретил смешком нервным, переводя взгляд на Итоши, шокированный, но мгновенно выкупивший, в чем тут соль. Итоши чуть скривился, выпрямляясь, оставляя эту идею, но Банни уставился на него и перенял инициативу, как девчонка, подаваясь на провокацию. Саэ чувствует, как он аккуратно укладывает подбородок на его плечо, как пялится улыбчиво, совсем-совсем мечтательно, как кажется в этот момент, может тут и начать читать молитву святому сыну. Саэ позволяет, чувствуя нулевую интимность, а искреннюю преданность, что заставляет его надломиться внутри. Итоши ведь поддался странному импульсивному порыву, а Банни смотрит на него так, будто бы и правда любит. И это недалеко от правды, насколько таблетки и травмированный мозг могут гиперфиксировать Банни на его любимом мужчине. Любви тут правда не было, Банни искренне желает компании Саэ, а в этом состоянии он преукрашивает все действия его драгоценного, отчего и может казаться, что Итоши вспоминает прошлое с такой же теплотой и чувствует чужое небезразличие, мизерное и ничтожное так, словно это любовь. Саэ даже немного стыдно, он избегает этого наивного блестящего взгляда с расширенными зрачками. Лекарства делают Банни медлительным, немного ленивым, отчего его присутствие кажется особенно ощутимым. Маленькая красивенькая зверушка. Саэ не мог догнать, зачем истязать существо, которое называешь крёстным сыном, за грехи его недалеких родителей. Телефон зазвонил, и Саэ почувствовал толчок в реальность, доставая тот из кармана, чтобы сбросить вызов от номера, что принадлежал отцу Банни. Тот всё не унимался, и Саэ даже пожаловался руководству, списав это на угрозу спокойствию. Банни глянул на телефон, не узнавая цифры. Он не общается с папашей, ему вполне хватает своего странного крёстного, и, выдыхая, тянется к Саэ, прикрывая глаза. Не ластится, не трётся, а утыкается лбом в его длинную шею. Так нельзя делать, они оба прекрасно это понимают, но ведь не удержаться. Саэ чувствует неровное дыхание — неровное оно потому, что у Банни сломан нос, и оттого он иногда сопит во сне, задыхается, если спит на левом боку. Итоши не выдерживает этого нежного и теплого безумия больного, разворачиваясь и побуждая Банни сонливо поднять глаза, касаясь его ушей, что вызвало негромкое, почти жалобное: Саэ, подожди... Итоши игнорирует этот полупротест, поглаживая мочки, обхватывая белое лицо, и Банни нервно усмехается, несколько виновато оглядываясь, позволяя прижать себя к подоконнику, пока Саэ улавливает широченный спектр чувства вины и восхищения на чужом лице. — А... но ты ведь... — пытается состроить предложение Банни, но Саэ уже понесло, и он, не встречая сопротивления, негромко, но довольно уверенно произносит: — Я не кусаюсь, ты знаешь. Банни прикрывает глаза, блаженно расплываясь от мурашек, когда Саэ его целует, и, не зная куда деть руки, ставит их на подоконник. Саэ перехватывает, кладёт себе на плечи, на талию, притягивая за ткань одежды на себя, позволяя толкнуться в рот языком. Беспорядочный темп поцелуя сплелся в негромкие вздохи, скрип больничной койки, на которой вдвоём было тесновато. Банни уложили на лопатки, усевшись на бёдра, и Саэ быстро глядит на дверь, думая, что ему нравится чувствовать, как трясется под ним Банни от желания, но дверь всё же лучше закрыть. Саэ слазит с Банни, запирая дверь, и Банни приподнимается, чтобы сесть на кровать, но Саэ толкает его лечь обратно, отчего Иглесиас утробно засмеялся, позволяя Итоши снять с себя верх его больничной одежды и наклониться. — Я же тебе не нравлюсь, — напомнил Банни, поднимаясь, чтобы стянуть с себя топ, и Саэ рвано выдохнул, откидывая эту вещицу, вырвав ее из рук своего бывшего, так, словно тот говорил несусветную глупость. — Ты хочешь словесного признания, не пойму? — жарко и суматошно выдохнул Саэ, позволяя притянуть себя ближе и вяло и мокро впиться в чужие губы, изучая запах и вкус друг друга. Гормоны и запахи слились в единое целое — умопомрачительное чувство, при котором тянуться друг к другу было просто физически необходимо, получая экстаз от маленьких прикосновений и негромких вздохов и полустонов, руками гуляя по шее, спине, копчикам, языком задевая участки кожи особо сладкие, прикрывая то и дело друг другу рот ладошкой, чтоб не услышали. Они стали старше, мудрее, от чего не хотелось, чтоб кровать скрипела или их слышали, хотя пять лет назад к ним жаловаться приходили на два этажа ниже. Сейчас, прекрасно понимая, что этот импульсивный акт им выйдет боком, они придерживались осторожности, но едва ли Саэ мог пожалеть. Банни заспускает руку в пыльно-розовые волосы, пальцами пошкребывает по скальпу, заставляя его откинуть голову, поддаться этому чувству, такой очаровательной ласке, даже шепотом позвать по имени, пока вторая рука партнёра справлялась с его накопившимся напряжением ниже живота. Банни нравится смотреть, как извивается Саэ, как тянется ближе, языком иногда очень забавно, по-кошачьи, облизывает ему нос, и трётся бёдрами о возбуждение Банни. Иглесиас кусает губу, сдержанно мыча и рыча, пока Саэ наконец не созревает на то, чтоб тонкими пальцами разрядить эту двадцати-сантиметровую стоящую колышком ситуацию. Саэ раздвигает податливые рельефные ноги, двигая в такт рукой, пока тот сжимает ему плечи, волосы, шепчет какие-то трогательные гадости на ушко. Раньше Саэ не говорил на испанском в идеале, а сейчас, мало того что все понимает, умудряется ему отвечать на некоторые подстегивания, так же грязно, от чего акт такого тихого петтинга сносит голову сильнее. Банни забавно вжимается в подушку. Затыкает себе рот, потому что, в отличие от Саэ, который мог тихо постанывать да подавлять звуки экстаза, Банни со своим испанским началом совсем не умеет вести себя тихо и зарывается в простыни, чтоб приглушить себя. Пока Саэ издевательски медленно доводит его до пика, мажет большим пальцем, дует в ушко, что не закрыто подушкой. Нравится ему дразниться, если он в настроении. Обмякшее тело тряпичной куклой расслабилось, и Саэ, вытирая пальцы, испачканные спермой, пододвигается под правый бок от Банни, что отнимает подушку от лица, глянув на то, как в комнате, которую настигла темнота, красиво подсвечивался силуэт Итоши. Банни полюбовался им как чудом света, и, перед тем как привести себя в порядок, боднулся о его руку, сворачиваясь в позу эмбриона под боком Итоши, что будто бы ни в чём не бывало вытирал руки и застёгивал штаны, позволяя Банни прижиматься и пальцами цепляться за одежду. У Банни эти странные приступы нежности вызывают тревожность, потому что, честно говоря, таким он никогда не был. Саэ с подозрением глянул на эту картину, чувствуя, что такая непредсказуемость пациента определенно ненормальна. Таблетки, которые он принимает, — расслабляют, делают более вялым, нормализуют процесс выработки дофамина. Конечно, сейчас такой выброс эндорфинов после секса ему, может, и сносит крышу. Саэ разбирался в причинно-следственных связях, связанных с таким поведением, что совсем забыл, что имеет дело с горой мышц, у которого к тому же сильное ПТСР, потому что заметил, что Банни сжимает руку так, что ногтем ранит себя, криво улыбаясь самому себе. Саэ прищурился, присматриваясь, и тянет руку к пальцам, стараясь отодвинуть, не дать себя ранить, но в ответ ему только усмехнулись, глянули на Итоши так, словно искренне не понимали, в чем дело. Итоши пустота в глазах Банни тревожила, но в моменте он вдруг понял, что Банни — не его развлечение, а его работа. Саэ отодвигает руки Банни друг от друга и включает настольную лампу. Свет слепит Иглесиаса, что жмурится и недовольно мычит, а Саэ хмуро рассматривает расковырянный заусенец и подтёк крови. Он видит невменяемое выражение лица Банни и сдерживается, чтоб не выматериться себе под нос. Да, в его состоянии таким нельзя заниматься. Банни с ним не согласится. Иглесиас, оправившись от светового удара, как шёлковый липнет к Итоши, ластится к его туловищу, когда тот встаёт, прикрывает глаза, позволяет себе наклеить пластырь на палец, покорно одевается, и, когда Саэ упоминает об ужине, Банни кивает, прыгая в тапочки, чтоб отправиться в столовую. Саэ крутил тревожные мысли, в том числе самоуничижительные. Надо же быть таким... да кто вообще в здравом уме будет спать с пациентом. Никакой стресс колоссальный и треск мира и привычной жизни Итоши обо всём, что он до этого знал, наверное, не может оправдать его поведение. Странное импульсивное желание близости — не столько секса, а именно тактильного контакта, самого близкого, на который они с Банни были способны. Обниматься они не умеют — страшно, непонятно, стыдно. Банни, честно говоря, будто почувствовал, что Саэ клюёт себя, причём довольно заслуженно, как самому Итоши казалось, мягко его ткнул под столом, пережёвывая свои больничные кусочки теста с творогом, улыбаясь ему весело. — Эй, не понравилось? — Это ужасный опыт, который может положить конец моей карьере, и ставит под вопрос мою адекватность и надёжность как специалиста, — ровно выложил Саэ то, что было на уме, и Иглесиас склонил голову набок, щуря глаза. — А-а?.. Нет, брось, — отмазался Иглесиас, и Саэ от этого ответа, похожего на отмазку, только хотел пнуть его под столом, но Банни быстро добавил еще одну глупость: — Неужели маленькое нарушение правил, чтобы выпустить пар за эти пару дней, кажется так страшно? В конце концов, я не собираюсь портить тебе жизнь, тем более после произошедшего, — довольно запел тот, и Саэ почувствовал, что не доверяет этим словам. Банни не врал, но вполне в его характере было воспользоваться некоторыми фактами в свою пользу. А Саэ себя особенным созданием в его жизни не считал уж никак, и Банни ничего не останавливает от того, чтоб воспользоваться... — Ты красивый. — Прекрати. — Нет, серьёзно, почему ты не женат? Ну или замужем? — В свою больную голову вбей уже... — договорить Саэ не успел. Загорелся телефон с экстренным вызовом. Его вызвали в приёмное отделение, поступил пациент со странными колотыми ранами, и Саэ сорвался с места, уточняя имя. — Кто-кто такой... Эльварес Ферн? — у Банни душа в пятки ушла от услышанного имени. Саэ, кажется, даже не запомнил, но Банни, кажется, почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Банни рванул за Саэ, который огрел его шокированным взглядом, но по взъерошенному Банни понял, в чем дело, и теперь окоченел уже сам. Саэ не может не прийти, ему нужно бежать как ассистенту, тем более пациент теряет много крови. Но Банни оставлять одного нельзя. А медсёстры с ним не справятся в его-то взвинченном состоянии. Саэ выхватывает телефон, набирая санитаров. Банни перехватывает руку, непонятно чего ожидая, и смотрит ему в глаза с немой просьбой. Не уходи, останься, будь тут. Пожалуйста. Не иди. Они оба понимают, вот только Банни не в себе. Саэ тоже, но у него нет выбора. Он набирает санитарам, просит приглядеть за Банни. Иглесиас тянется следом, вырывается из крепких рук двух рослых работников, и Саэ касается его предплечья, спешно и бегло говоря, что найдет его сразу после операции, чтоб Банни не начал драку неумышленно. Саэ удалился в операционную, параллельно одеваясь и видя Луну в окружении других медсестер и другого хирурга, с которым они останавливали кровь и вынимали остатки стекла из туловища. Саэ подходит, глядя на тампоны для того, чтобы заткнуть раны, и видит, что необходима донорская кровь. Луна видит, что задеты жизненно важные органы, и колдует в темпе, пока Саэ видит перед глазами... и в ушах у него звенело от предчувствия самого ужасного. Пациент не в сознании, и Саэ глядел на то, идет ли пульс, поправляя донорский мешочек с кровью, а потом его прогнали зашивать кишечник. Луна не имел возможности проконтролировать работу, потому что ему предстояло понять, нужна ли пересадка легких, и потому права на ошибку нет. Операция затянулась на много часов, и, с большими оговорками, прошла она успешно. На каком там божьем слове спасён был пациент, Луна не знал, но сейчас тот пребывал в коме, и его положили в интенсивное отделение, где присматривать будут уже врачи-сменщики. Луна валился с ног, болела спина и руки. Они колдовали над ним четыре часа, и Саэ, снимая с себя окровавленные перчатки и одежду, почувствовал, как его тошнит. Голова закружилась, и при выходе из кабинета он не увидел в отделении Банни. Санитаров тоже. Три часа ночи, в такое время нельзя на улицу. Он стал расспрашивать дежурных медсестричек, и те рассказали, что Банни вытащили на улицу покурить. Саэ, думая, что это позади, отряхивает руки, потные ладони, чувствует, как позвоночник все ещё трясёт, и заходит во внутренний дворик, видя, как курит Банни с приложившимся на полу санитаром. Саэ ошалело глядит на сюрреалистичную картину, и когда Банни его замечает, он улыбается ему, смахнув пепел на тело рядом. — Он живой, просто в отключке, — ободряюще заявил Банни, а Саэ схватился за телефон в кармане, метаясь между мыслями: вызвать других санитаров или сказать Луне. Ему совсем плохо.