Три надреза поперёк – ни одного вдоль

5 лет назад, конец 2 семестра, июнь.

Жаркое лето, душная комната и таявший в стаканчике лёд. Саэ не любит ходить по гостям, но у Банни дома спрятаться от жары испанской было до одури приятно. Итоши тянуло к Банни физически, и после изнурительного дня он немного гипнотически поглядывал за готовящим и крутящимся у столешницы Банни. Тот рассказывал новости со своего потока. О том, как отмечать будет конец первого курса, а Саэ глядел на перекатывающиеся мышцы спины, на плечи, рельефные руки. Засматриваясь на своего передруга, что, спасибо обстоятельствам, находился без майки сейчас. От жары спасается полуголым, чего Саэ себе лично не позволяет, но любуется солнышком на расстоянии, попивая намешанный на ноль калорий напиточек. Они вступили в неопределенные отношения где-то в декабре, и Саэ нравилось познавать себя вместе с Банни, который сильно томно и аккуратно глядел на Саэ в моменты близости. Итоши глянул на скатывающуюся между лопаток капельку пота и, не сдержавшись, пальцем ту подобрал, томным взглядом совершенно не скрывая того, что не слушает Банни. Иглесиас усмехнулся полуобиженно, развернувшись к Саэ, и заулыбался ему, игриво-нарочито обиженно. — Ты не слушаешь, gato! — возмутился он на испанском, потому что Саэ начал его учить, и они договорились переговариваться на этом языке, потому что Итоши планировал остаться в Испании. Итоши без зазрения совести оправдываться не стал, пододвигаясь к его лопатке. Принюхавшись, вдыхая сильный запах, колоритный и пряный, самого Банни и его одеколона, геля для душа, туалетной воды.

Наши дни

— Ты не слушаешь, — огорченно и тяжело подметил Банни, глядя в лицо Саэ, что пытался осмыслить всю эту информацию. А кто бы слушал, кто бы смог уловить такой ушат информации? Банни Иглесиас оказывается принадлежащее картелю создание, которое запатентовали сразу после смерти его матери, сбежавшей невесты наследничка империи. Итоши не удавалось адекватно воспринять информацию и поверить в то, что это не байка. Он потерял нить, когда в голове вырисовался образ Банни — куколки для расправы или какого-то нелюбимого питомца, которого глава картеля считает то ли своим сыном, то ли зверьком, которому позволяется жить на свободе только условно. Саэ никогда не уважал настоящего биологического отца Банни. Тот пластический хирург ему казался холодным отродьем, что ни разу не появился за весь первый курс, откупаясь от сына деньгами. Старший Иглесиас был омерзителен Саэ, и его как-то даже грешным делом порадовало, что эту сучку могут даже чисто теоретически опустить за его грешки. В конце концов, уводить из-под носа женщину такого страшного человека... Измены не должны прощаться никому. Саэ не смог дальше слушать о том, как Банни истязали, как развлечения ради ему вырезали на теле шрамы. Один раз это было в целях искупления. Потом просто для напоминания, что Иглесиас не смеет убивать себя. А один раз просто скуки ради. Саэ просто не смог сосредоточиться на потоке историй про каждый из шрамов, потому что слушать это было жестко, тяжело психологически — не может быть такого в современном мире. Саэ перевёл взгляд на вспыхнувшие уведомлением часы на руке, там на небольшом экранчике высветилось сообщение от неизвестного номера. Саэ достал телефон под взором Банни, что довольно быстро ушел в болезненное принятие равнодушия к своему рассказу. Равнодушием это отнюдь не было, просто Итоши искренне тяжело это слушать и слышать. Саэ пробежался глазами по тексту сообщения от незнакомого номера, развернул телефон Банни, который незаинтересованно приблизился к экрану. Первым же предложением отправитель представился отцом Иглесиаса. И писал о том, что знает, что Саэ его лечащий врач. Далее, по тексту, он извинился, что не ответил на звонок, который исходил из больницы, так как не мог, боится отвечать на звонки, исходящие по городскому или общему номеру учреждений, и у него заняло немного времени выяснить и раздобыть номер Саэ, который указан на сайте больницы. Банни перехватил телефон, как только вычитал там свое имя, и Саэ едва дернулся, глядя на то, как хмурятся брови, как Иглесиас-младший вчитывается в текст. Суть предложения такова: Пожалуйста, не переживайте, вашей жизни ничто не будет угрожать, дайте мне знать, в какие даты его выписывают. Итоши не имел до этого такого опыта. Обычно родители пациента связывались не с ним лично, а через администрацию, а тут вот какая наглость. Банни хмуро вздернул бровь и перевел взгляд на Саэ, искренне не понимая, к чему была эта демонстрация. Итоши, забирая телефон из податливых рук, решил, что Банни стоит знать. В конце концов, это его семья и его жизнь. Иглесиас не хочет, чтоб его забирал отец, потому что этот кусок безответственного молчаливого дерьма ему видеть не хотелось. Всё детство — сухое игнорирование. Редкие визиты и поездки то на море, то к океану — для галочки. Где Банни в основном тусовался с прислугой или в компании самого себя, едва ли говорят об отцовской любви. И Банни наплевать, любил он его или нет. Банни и сейчас полностью наплевать, что отец желает забрать его лично, скорее всего, ему указали это свыше, и никакой личной мотивации у старшего Иглесиаса нет и в помине. Банни знает, что ему не спрятаться от этого кошмара. Но Саэ может его отсрочить, при чужих его не тронут. Тем более при враче. Картель не трогал чужих детей, беременных женщин, священников и врачей. Банни отвратительно смотреть на Саэ, чтоб попросить его увезти его, желательно из страны, желательно там же на границе и пристрелить, может, хоть его руками то получилось бы уйти из жизни. Отвратительное чувство, жалкое, когда это конченое пожалуйста застряло в горле и прорезало его до кости, и остается только хрипеть и глядеть на него с ненавистью, будто Саэ хочет заставить его умолять себя. Итоши чувствует себя так, будто взялся дергать оголенный провод, и одно неловкое движение — вырубится и упадет замертво, поджаренной курицей. И тем не менее Саэ не мог объяснить, почему его мотает и шатает. Банни был готов ради него на многое, на безрассудство, даже незаконные действия, и... В конце концов, за Саэ должок. Итоши отводит глаза и молча удаляет сообщение при Иглесиасе, блокируя номер и набирая по телефону администраторшу. Пара коротких гудков под чутким и сильно недоверчивым взором Банни, и по ту сторону трубки послышался женский голос. — Сестра Моралез? Да, это Саэ Итоши, лечащий врач Иглесиаса Банни. Запишите, пожалуйста, что при выписке я обязуюсь его довезти до дома. — Итоши мгновенно почувствовал себя тупым, и в то же время, скрепя сердце, решение было правильнее некуда. Ну или ему так казалось. Он чувствовал, что на него будто бы надавили, передавили, но при этом сомнения отпали, стоило увидеть, как в красных глазах что-то сильно откровенное блеснуло, словно в неверии, что это произошло, что Саэ это сделал. Итоши отложил телефон и стал собираться на выход, чтоб проводить Банни в палату. Пока тот ошарашенно уставился на него, не находя в себе ни сил, ни возможности ни спросить, ни отблагодарить его... — Что глядишь как истукан, у тебя безмозглый видок, — словно затылком Саэ почувствовал взгляд Банни, который засмотрелся на то, как тот грациозно забирает со стола бланк и планшет с указаниями по таблеткам, ключи от кабинета и остальные вещи, которые нельзя тут оставлять. Неведомая сила двинула его на шаг ближе, и, стоило Саэ развернуться, он ошалело посмотрел на возмутительно ворвавшегося в его личное пространство Банни, хмурясь и бегая по его лицу зрачками так, словно тот не подошел ближе, а что-то оскорбительное совершил. Иглесиасу было плевать, ему очень хотелось поверить в бескорыстность этого поступка. В то, что это не просто должок, глаз за глаз, услуга за услугу или жалость, а интерес к нему лично обращенный, рука помощи, которой было не дождаться. Саэ почувствовал, как щекочет его дыхание Банни, и имел глупость выдохнуть в ответ, подобно кошке присматриваясь к красным глазам, склоняя голову, пытаясь понять, что за этим стоит, что творится у него в голове. Весь этот контекст лавиной оседал на корке сознания, и взгляд Саэ изменился. Злость иррациональная за то, что не знал, за то, что он связан с Банни, сменилась почти что милостью, и этот мимолетный вздох, его запах... Тёплый и приятный, пахнущий Банни, которого он раньше очень желал подле себя, навеял тоски, и от неё Саэ захотелось потянуться навстречу. Импульсивно, иррационально, и он сдержал себя, отчего дёрганье вышло странным. Банни заметил, но не имел права дотронуться в ответ. Он очарованно, со страхом смотрел точно на мираж, не осознавая происходящего, и держал себя на месте так, словно его гвоздями прибили, не позволяя себе коснуться Саэ. Итоши хотелось защитить, но кролики слабые. Кролики — лабораторные крысы, на которых тестируют новые препараты. Если справедливость в этом мире и существует, Банни точно не в её милости. Справедливость перед ним мечтала в моменте его коснуться, мягко, липко, но удержала себя. Словно они однополярные магниты, которые никогда не соприкоснутся. Банни прищурил глаза, когда его больно током ударило осознание. Он не защитит Саэ. Очень кстати раздался телефонный звонок, и Саэ, отрываясь от глаз Банни, дернулся и удалился прочь из кабинета, отвечая на него, спасая Банни. Он провожает Иглесиаса на процедуру и потом на обед, а сам думает о том, что иметь общее прошлое явно тяжело. Он стал задумываться о том, что импульсивное желание возникло из-за встряхнувшей его ситуации, бессонной ночи. Страшного чувства безысходности, ничтожности перед картелем. Внезапное ошарашивающее признание, что Банни имеет к ним отношение, тоже не порадовало, скорее, убило морально, потому что Саэ не смог это как-то принять. Это... не то чтобы вызывало жалость, скорее не оставляло его равнодушным. Будь Саэ поэмпатичнее, понормальнее, он бы почувствовал сочувствие, горе, страх, а он не знал, что за вереницу серо-буро-малинового цвета чувств чувствует. Знал только, что сильно намешано тут эйфории, примесь прошлых отношений. Луна вернулся в отделение на смену Саэ. Они пересеклись в коридоре, и Луна с ужасом, но в своей легкой манере, с беспокойством подловил вяло топающего Саэ, что даже не сразу его заметил. Итоши похлопал глазами запоздало, здороваясь с наставником, что, кажется, был в курсе всего произошедшего. Он криво улыбнулся, глядя на измотанное лицо Итоши — такое, будто бы он провел тут 4 суток и уходил не потому, что хотел домой, а потому что ноги несли. — Неважно выглядишь, свалишься же, — улыбаясь и скрывая сочувствие, подметил заботливо Луна, и Саэ засмотрелся ему в глаза, выдавая нечто наподобии самого вежливого лица, на которое он был способен, качая головой. Луна поцокал языком, предлагая Саэ завезти его до дома или вызвать такси, и Итоши мгновенно замер. Нет, домой он не хочет. Один он не оставался бы, но с другой стороны... не доставлять же никому проблем. Лео очень проницателен, пусть и не сильно эмпатичен, но к Саэ отношение у него заботливое, поэтому он без вопросов садит Саэ в свой кабинет, наливает ему воды с лимоном и магнием, разводит красивенько на глазах у Саэ. Итоши слушал о том, как проходили выходные, и как Луну дернули звонком следователя о нападении, и поинтересовался, как там этот бедовый самоубийца. У Саэ в горле перекрутило, и он уткнулся в стакан, смачивая его в попытке смыть эту грязь с горла. — Он не пребывает в шоковом состоянии, кажется, ему становится хуже, — подметил аномалию Саэ, и Луна чуть вздернул бровь. Он, что-то пробормотав себе под нос, принялся записывать, и Саэ, попивая растворчик, чуть наклонился, чтобы заглянуть в лист. Луна не обратил внимания и продолжил делать пометки, среди которых были психиатрические клиники за границей, с записями: узнать номер, сменить рецепт. Саэ быстро потерял интерес к писанине и перевёл заинтересованный взгляд на чужое ухо, на блондинистые волосы, почти мечтательно любуясь ими, но пытаясь найти что-то другое, и думая о том, что, наверное, Банни был прав, он его и впрямь хочет. Но что-то было не так. Не так, как до всего этого. Просто, наверное, это невозможно. Саэ чувствовал себя так, словно смотрел на нечто, которое стало казаться ему другим, не вызвало того же, что и раньше, одно влечение, так, что он ищет в этих чертах? Луна, закончив исписываться, глянул на клюющего носом Саэ, свел брови к переносице, потому что бедолага, кажется, и в такси может не досидеть. Он глянул на свои часы и фыркнул, принимая поспешное решение. — Я подкину тебя до дома, хочешь? Ты тут в 5 минутах, пока пробок нет. Не думаю, что мою 10-минутную заминку заметят, — улыбнулся Луна добродушно, стягивая халат. Саэ заметно оживился, не понимая, что происходит, и помотал головой так, словно не ожидал этого. — Нет, что вы, все в порядке, — попытался он отмазаться, чтоб только не причинять неудобств, но Луна усмехнулся. — Я не хочу потерять своего врача или ловить тебя с обмороками, позволь мне просто подкинуть тебя до дома в сохранности, — высказал Луна, и Саэ, принимая информацию, собирается, не заставляя себя ждать. Отчего-то в салоне чужой машины стало приятно, тревога мгновенно отпустила. Саэ был рад вырваться из неопределенности и глянул на Луну, что поспешно заводил автомобиль, выезжая с парковочной площадки, уточняя адрес Саэ. Итоши не хотелось, чтоб это заканчивалось. Минута спокойствия ему была сильно нужна, и он не был готов отпускать ее, понять, почему в зеленом хотелось увидеть красноту. За эту мысль он себя возненавидел, но подавлял в себе это. Это нелогично и неправильно, да и времени совсем нет. Он кажется совсем перестал что-либо понимать. Саэ чувствует, как останавливается машина. Луна спрашивает, не проводить ли Саэ на этаж, а тот только завороженно посмотрел ему в глаза, проглатывая просьбу не просто проводить, но... да в целом, не было у него никакой просьбы. Просто ему не хотелось во враждебный мир, который норовил его убить. — Саэ, что-то не так? — спросил Луна, и Итоши глянул на его губы, кусая щеку и только мотая головой, дежурно и вежливо благодаря за помощь. Луна заметил заминку и ободряюще, принимающе улыбнулся, открывая дверь машины. — Отдохни хорошо. ...Луна уехал, и Саэ поднялся в квартиру, рухнув замертво на кровать. Банни глядел в окно, и, когда увидел машину Луны уже без Саэ, хмыкнул, потому что насчитал минут 12. Значит, не переспали. Как жалко. Иглесиас наблюдал за тем, как они уезжали, и отчасти ему было приятно, что Саэ не отправили одного. Хотя чувство бредовое. Банни нужна была защита, но желал он её для совершенно небеспомощного Саэ. Итоши больше него способен за себя постоять, в конце концов, Саэ больше и лучше отстаивал себя в конфликтах, был на страже своих границ, чего у Банни не было. Просто он не умеет расставлять границы. И от того их постоянно болезненно пересекают. Суки. Саэ вернулся через сутки, вечером, изрядно отдохнувший. Больница встретила его оранжевым светом и жарой июньской. На пороге, вылезая из такси, потому что машина осталась у больницы, он увидел высокую шрамированную фигуру, дымящую в уголке. Саэ нахмурился — кажется, Луна позволил ему сигареты или что-то такое для того, чтобы вернуть пациента в привычные ритуалы. Банни уселся на бордюр вдали от парка при больнице, предпочитая душную парковку для своей прогулки, чем лесочек и лавочки. Саэ, вспоминая картель, подумал, что, наверное, Банни знает, что делает, если сидит на самой незащищённой территории, и ноги сами повели его. Саэ очень злился на этого полудурка. Потому что сейчас Итоши не понимал ничего. В миг его новая жизнь стала слишком сложной: мафия, подробности прошлого бывшего любовника и странные метаморфозы в его симпатии к Луне. Саэ винил во всём Банни, и довольно заслуженно. Нельзя просто так появиться в жизни того, с кем был так ласков, и просто втянуть его в такие страсти, от которых у любого закружилась бы голова. Саэ удержался от того, чтоб пнуть Банни под ребра, пока он подсасывал фильтр сереньких сигарет марки KENT. Иглесиас почувствовал присутствие музы, улыбнулся удовлетворительно-мечтательно — его уже начали пичкать таблетками, готовят к переходу в психиатричку. Саэ хмуро посмотрел, Банни повпитывал, наслаждаясь этим негативом, и поднял глаза, мило улыбаясь своему ненаглядному, что выглядел особенно мило, когда злился. Тем более Банни, кажется, понял, в чём проблема. Такое лицо у Итоши было тогда, когда у японца начинались проблемы из-за Иглесиаса. Банни уж не знал, в чем именно он виноват, но предположил, что, наверное, им с Луной ничего не светит, увы и ах! — На территории больницы не курят в неотведенных для этого местах, — ткнул его Саэ, намереваясь точно гавкнуть, но получилось слишком гладко и утонченно. Талант, gatito. — Простите, доктор Итоши, я докурю и смоюсь, — нарочито невинными глазами глянул на него Банни снизу вверх, и Саэ сдался, стоя и смотря на него, впитывая фибрами дым. Банни, кстати, в хорошем настроении не потому, что угадал, что у Саэ с Луной что-то не так, а потому, что сам на днях что-то такое вякнул, и потом ему все стало ясно. А что может быть приятнее, чем знать, что соперник, кажется, не заинтересован в его музе. На самом деле все очень просто: Банни заметил на заставке телефона врача какую-то красивую испаночку. Однако биполярило Банни от того, что он оставляет Саэ без кандидатуры потенциального защитника. Иглесиас всё не угомонится, словно проецировал свое глубинное желание на Саэ, и, докуривая, прочистил горло, глубоко выдыхая. — Ты нервный, что случилось? Саэ поджал губы и подумал, что Банни точно издевается. Но его попустило немного от первой волны тревоги, а сейчас все, что осталось ему — это выдохнуть и принять правду про картель, успокоиться и навести справки, что врачей, кажется, и впрямь не трогают... Итоши имел еще 30 минут до начала смены и обессиленно оперся плечом о стену, брезгуя садиться на асфальт. Банни улыбнулся, почувствовав победу, что Саэ остался с ним побеседовать, и развернулся к нему, сидя на земле и улыбаясь. Итоши потупил взгляд, наблюдая за сильно довольным, почти детским выражением лица, и завороженно подумал о том, что этот шрам как-то очень органично смотрится на лице Банни. Кролик. — Ты работаешь на них? — спрашивает Саэ, и Банни мотает головой, туша сигарету и откидывая окурок в канализацию через решетку, от чего Саэ склоняет голову набок в любопытстве. — Ты... говорил, что тебя считают... семьёй, но я не понял почему, — признался Саэ. Честно говоря, любому в этом сумбуре было бы тяжело уловить суть, и Банни это понимает. Ему самому потребовалось пару лет, чтобы понять, что к чему. Он, влюбленно улыбаясь, смотрит на свою свободу, что под таблетками казалась ещё более прекрасной, потирая руки от песка и пепла. — К моей маме в первый раз после ее побега явились, когда она была на 5 месяце беременности. Ей сказали, что малыша убьют только после родов, чтоб заставить ее мучиться, родить, жить в страхе, знаешь, — пересказывает Банни. — Но малыш родился таким светлым, словно порождение ангелов, — процитировал он Альвареса, крестного отца, и вздернул бровь от отвращения, считая, что свой альбинизм ненавидит. — Хуанес тогда воспринял меня как дар божий, как знак, что убивать меня нельзя. В роду не было альбиносов, и... согласись, отсутствие смуглой кожи и темных волос у испанцев — это и впрямь чудо, — вздохнул Банни. Саэ приподнял голову, находя объяснение и впрямь пугающим, но подтверждающим, что у картеля есть свои определенные принципы... Посчитать альбиноса знаком свыше... — Он сильно верующий? — спросил Саэ, и Банни хмыкнул, вздергивая бровь. — Да. Он искренне веровал, что моя мать — святая дева, и почти поверил, что это было непорочным зачатием. Ему снесло крышу от того, что дева согрешила дважды. Сначала изменила, а потом убила себя. Это не прощалось и пошатнуло мою святость, но знаешь, Альварес все равно видел во мне своего сына, просто потерянного, и не смог убить. И не может, — без драмы рассказывает Банни, в моменте улыбаясь абсурдности и поэтичности такого глупого, на соплях висящего тейка. Саэ правда показалась такой пугающей, поистине ненормальной. Итоши не мог представить, каково это — жить, зная, что в тебе видят ненавистного отпрыска непутевой девы Марии. Родной отец, по воспоминаниям Саэ, когда Банни рассказывал ему в университетские года ещё, был холоден. Никаких подарков на дни рождения, никаких приездов. На день рождения Банни после смерти матери отец уезжал, оставляя его с сиделками. Никаких денег на вечеринки с друзьями или прогулки. Над Банни долго прикалывались, что такой богатый мальчик, а день рождения жмотит делать. Так вот... не совсем. Пропащее создание, как же ты ходишь по этой земле. — Почему ты улыбаешься? — с ужасом заметил Саэ, и Банни шире улыбнулся, искренне, пусть и криво. — Не знаю, мне кажется, у меня просто нет выбора. Саэ отвёл глаза — да, звучало очень похоже на то. Нет выбора... Банни засмотрелся — приятно, когда слушают. Он приподнялся, подходя к Саэ и вставая рядом, опираясь о стену зеркально ему, ехидно-игриво смотря на него с легкой улыбкой. Саэ нашел это отвратительно милым наперевес с раздражительностью. Самое ужасное, что «милый» в этом случае перевешивал. Иглесиасу хотелось двинуть по уху за то, что он залез ему в голову, и Саэ так не может сопротивляться этому. — Ты мне так нравишься, — признается самым искренним и непринужденным способом Банни. Ему так хорошо и легко сейчас, едва ли из-за таблеток — пусть они и приложили эффект, но тут Саэ, он его слушает. Банни никогда не скрывал симпатии к Итоши, и после него Банни не вступал с людьми в отношения, потому что они все на уровне с ним — омерзительный мусор. Саэ засмотрелся, заслышав признание, которому не удивился, словно не воспринимал его слишком серьёзно, но это было важно настолько, что Итоши не смог отступить или посмеяться над этим. Даже едкого комментария не нашлось. Он молча потянулся к чужому лицу, и Банни дался, ластясь о руку, пока Итоши большим пальцем провёл по шраму сверху вниз, хмурясь с лицом эксперта. Он присмотрелся к ране и заметил игриво подглядывающий завороженно глазик, и едва ли не дернул уголком губы, смягчаясь в поглаживаниях. — 傷のある白いウサギ, — иронично прозвучало, и Саэ подумал, как такое очарование может сочетать в себе этот бред католической общины бандитов и выглядеть так потрясающе с ним. Саэ долго гипнотизирует и поедает глазами Банни, трогая лицо, шрам, пока тот терпеливо позволяет, всё еще прокручивая эту японскую фразу. Саэ говорил по-японски при нем лишь однажды... Банни переспросил, что это значит, и Саэ только томно покачал головой, отводя глаза. Ему пока на смену, а Банни — в палату. Иглесиас страдальчески вздохнул и всё-таки двинулся, фантомно еще чувствуя темные пальцы на своем шраме.