Семь минут в раю

В комнате Эллисон было душно от смеха, дешевых духов и перегретого воздуха. Окна запотели от дыхания десятка подростков, собравшихся на полу в тесный круг. Яркие гирлянды, развешанные по стенам, отбрасывали на лица оранжевые и синие блики, превращая обычную спальню в странное подобие ночного клуба. Дженни сидела, поджав под себя ноги, и чувствовала, как левое плечо касается правого плеча Пятого. Она знала это прикосновение наизусть – сухое тепло его тела, легкое напряжение в мышцах, которое никогда до конца не проходило, даже когда он делал вид, что расслаблен. Пятый всегда был как сжатая пружина: даже сидя, он казался готовым сорваться с места, переместиться в любую точку пространства, убежать от всего мира. Но от нее он никогда не убегал. Дженни заметила это еще в детстве: когда другие дети сторонились хмурого мальчика с острым языком, она подходила и садилась рядом. Молча. Просто чтобы он знал – она есть. — Бутылка, бутылка, бутылка! — скандировал Клаус, размахивая пустой стеклянной посудиной от лимонада. Его глаза блестели, а на губах играла та самая безумная улыбка, которая означала, что сейчас начнется что-то грандиозно-неловкое. — Итак, правила просты, — провозгласила Эллисон, перекрывая шум. Она сидела напротив, грациозно вытянув ноги, и поигрывала серьгой в ухе. — Играем в «Семь минут в раю». Бутылочка крутится. На кого укажут горлышко и донышко, те двое идут в кладовку на семь минут. Без обид. По комнате пронесся одобрительный гул. Кто-то захихикал, кто-то, наоборот, напрягся. Дженни покосилась на Пятого. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили желваки. Он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на бутылку так, будто она была его личным врагом. — Я не собираюсь участвовать в этом цирке, — фыркнул он, когда гул стих. — Это инфантильно. Мы не в детском саду. — Ты просто боишься, что бутылка укажет на тебя, а ты не умеешь целоваться, – со смехом бросил Клаус, пихнув брата локтем в бок. — Расслабься, Пятый. У тебя есть шанс научиться чему-то новому. — Я умею целоваться, — отрезал Пятый слишком резко, и Дженни заметила, как дрогнула его рука. — Просто не вижу смысла в этой хуйне. Она тихо рассмеялась, но внутри у нее всё сжалось. Она слишком хорошо его знала. Видела, как он смотрел на других девчонок – равнодушно, холодно, словно они были частью мебели. Но когда их взгляды встречались – его глаза темнели, становились цвета расплавленного янтаря, и в них появлялась та самая искра, которую он тщетно пытался спрятать за маской безразличия. Дженни знала Пятого с пяти лет. Знала, что он не умеет врать. По крайней мере, ей. — Давайте уже, — сказала она, неожиданно для себя самой, и крутанула бутылку. — Первая я. Бутылка закрутилась волчком. Дженни затаила дыхание, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Стекло застучало по деревянному полу, оставляя за собой мутный след. Медленно, почти нехотя, оно остановилось. Горлышко указывало на Пятого. Тишина в комнате стала физически ощутимой. Даже Клаус приоткрыл рот. — О, это будет интересно, — протянула Эллисон, и в ее голосе послышалась хитрая улыбка. — Правила есть правила, братец. Семь минут. В кладовке. С Дженни. Пятый побледнел так, что стали видны голубые прожилки под глазами. Потом его лицо залила густая краска, и он вскочил на ноги, опрокинув стакан с соком. Оранжевая лужа растеклась по ковру, но никто не обратил на это внимания. — Нет. Я не... — начал он, но голос его сел. Дженни поднялась, чувствуя, как колени дрожат. Она подошла к нему и взяла за запястье. Его пульс бился как у загнанного зверя – быстро, неровно, отчаянно. — Пятый, — сказала она тихо, почти шепотом. — Это просто игра. Не трусь. Она потащила его к двери в дальнем конце комнаты, ведущей в маленькую подсобку, где хранились старые костюмы, сломанные зонты и коробки с елочными игрушками. Сердце Дженни колотилось о ребра так громко, что, казалось, этот стук слышат всё вокруг. Когда за ними захлопнулась дверь и щелкнул замок, она поняла: обратной дороги нет. И, возможно, она не хотела, чтобы эта дорога была. В кладовке было тесно. Полки с книгами и коробками сжимали пространство до размеров телефонной будки. Пахло нафталином, старой бумагой и почему-то корицей – тем самым терпким, домашним запахом, который всегда ассоциировался у Дженни с Пятым. Она так и не узнала, откуда он брался. Может быть, дело было в мыле, которым он пользовался. А может быть, он просто пах так – сложно, пряно и немного горьковато. Они стояли в полумраке. Единственный источник света – тусклая лампочка под потолком – отбрасывал длинные тени на их лица. — Мы можем просто постоять тут семь минут, — хрипло сказал Пятый, отворачиваясь к стене. Он водил пальцем по пыльным корешкам книг, не глядя на нее. — Никто не узнает. Скажем, что целовались, и всё. — Зачем? — спросила Дженни, делая шаг вперед. Она видела, как напряглись его плечи. — Ты боишься меня, Пятый? — Не говори глупостей. Я не боюсь никого и ничего, — ответил он, но в голосе не было обычной резкости. — Тогда почему ты смотришь куда угодно, но только не на меня? Он медленно повернулся. В полутьме его глаза сверкнули – в них плескалось что-то отчаянное и злое. Злость на самого себя. На свою нерешительность. На проклятую дружбу, которая держала их в рамках. — Потому что если я посмотрю на тебя, я сделаю то, о чем мы оба потом пожалеем, — выдохнул он, и слова ударили по воздуху, как пощечина. — Ты моя лучшая подруга, Джен. Единственный человек, который выносит меня. Единственный, кто не сбежал, когда я был невыносимым. Я не хочу это портить. Дженни почувствовала, как от его слов по коже побежали мурашки, прошивая позвоночник электрическими импульсами. Она приблизилась к нему вплотную, достав макушкой до его подбородка. Запах корицы стал сильнее. — А если я хочу это испортить? — прошептала она, глядя в его глаза снизу вверх. Пятый замер, перестал дышать. Его дыхание сбилось, стало прерывистым, как у человека, который только что пробежал марафон. Он опустил взгляд на ее губы, и между ними повисла та самая искра – невидимая, но почти осязаемая, как электричество перед грозой. — Ты не понимаешь, что говоришь, — сказал он, но его голос сел до шепота. — Я всегда понимаю, что говорю, — ответила она твердо. — Я люблю тебя, дурак. Не как друга. С тех пор, как нам было по двенадцать, и ты случайно разбил мне нос, защищая от Бена. Помнишь? Тот день на тренировочной площадке, когда Бен случайно задел меня своей силой, и ты телепортировался между нами. У тебя самого всё лицо было в синяках, но ты орал на него так, что даже отец вышел посмотреть. А потом ты подарил мне тот дурацкий вязаный шарф на Рождество. Кривой, с торчащими нитками. Ты сам его связал, хотя не умел даже пуговицу пришить. И я храню его до сих пор. Пятый закрыл глаза, и его руки дрогнули. Медленно, почти робко, он притянул ее к себе, сжимая пальцы на ее талии. Дженни чувствовала, как дрожит каждый мускул его тела – он дрожал, как мальчишка, впервые держащий девушку за руку. — Я не умею быть нежным, — прошептал он, касаясь губами ее виска. — Я грубый. Колючий. Я говорю не то, что нужно. Я делаю не так, как надо. Со мной тяжело, Джен. — Я знаю, — ответила она, прижимаясь к нему сильнее. — И я никуда не уйду. Пятый резко выдохнул, словно сбрасывая невидимые оковы, и его губы впились в ее губы. Дженни ахнула от неожиданности. Этот поцелуй не был нежным. Он был голодным, отчаянным, почти грубым, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, но боялся, что его разбудит будильник. Вкус корицы и чего-то терпкого – может быть, того самого сока, который он пролил – смешался с ее вкусом, и Дженни почувствовала, как внутри разливается жар. Его руки скользнули под ее свитер. Прохладные пальцы коснулись разгоряченной кожи на пояснице, и Дженни вздрогнула, выгибаясь навстречу. Пятый прижал ее к стеллажу, и книги с глухим стуком посыпались на пол, но ни один из них не обратил на это внимания. — Я хотел тебя, — выдохнул он между поцелуями, слова срывались с губ, как молитва. — Каждый чертов день. Когда ты поправляла мой галстук перед ужином. Когда ты смеялась, запрокидывая голову, и я видел родинку у тебя на шее. Когда ты засыпала у меня на плече во время фильмов, и я не мог пошевелиться, потому что боялся тебя разбудить. Я хотел стереть эту улыбку поцелуями, чтобы она принадлежала только мне. Дженни запустила пальцы в его растрепанные волосы, притягивая ближе. Его поцелуи скользнули по ее челюсти, спустились к шее, оставляя влажный горячий след. Она чувствовала, как его дыхание щекочет кожу, как он кусает мочку уха, и от этого у нее подкашивались колени. Она вцепилась в его плечи, боясь упасть. — Пятый, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Скажи, что это не сон, — прошептал он, останавливаясь и глядя ей в глаза. В его взгляде читалась такая уязвимость, что у Дженни сжалось сердце. Она никогда не видела его таким – открытым, беззащитным, готовым разбиться вдребезги, если она скажет «нет». — Это не сон, — ответила она, проводя большим пальцем по его скуле, очерчивая линию челюсти. — Я здесь. Я с тобой. Он снова поцеловал ее, но теперь медленнее, глубже, изучая – будто пробовал на вкус каждую секунду. Его руки изучали изгибы ее тела поверх одежды, запоминая каждый сантиметр: линию талии, изгиб бедер, выступающие ключицы. Дженни отвечала ему тем же, скользя ладонями по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под тканью рубашки. Где-то в сознании мелькнула мысль: «Сколько уже прошло?» Но она утонула в океане его губ, его рук, его дыхания. Время перестало существовать. Семь минут казались вечностью. Или вечность сжималась до семи минут. Внезапно снаружи раздался громкий стук. Кто-то барабанил по двери кулаками. — Время вышло! — заорал Клаус, и его голос звучал невероятно громко, будто он орал в рупор. — Выходите скорее, пока я не начал фантазировать лишнего! Хочу посмотреть, как вы будете оправдываться. Пятый уткнулся лбом в плечо Дженни и тихо рассмеялся – хрипло, счастливо, как она никогда раньше не слышала. Этот смех был другим: не насмешливым, не колючим. Свободным. — Семь минут – слишком мало, — прошептал он ей в шею, и от его голоса у нее побежали мурашки. — Мне нужна целая вечность. Они вышли из кладовки растрепанные, раскрасневшиеся, с чуть припухшими губами и сбившимся дыханием. Дженни поправила свитер, который задрался на пару сантиметров, и отчаянно пыталась унять дрожь в руках. Комнату встретил их одобрительный свист. Клаус кинул им пару подушек – прямо в лицо. — Ну что, наш маленький робот нашел свое сердечко? — пропел он, сложив руки на груди. — Или, может быть, что-то посерьезнее сердечка? Дженни покраснела до корней волос, а Пятый, к изумлению всех, не огрызнулся. Он не стал бросать колкости, не скрестил руки защитным жестом. Вместо этого он просто взял ее за руку, переплетая их пальцы, и сжал так крепко, будто боялся, что она исчезнет. И сказал: — Оставьте нас в покое. Эллисон понимающе улыбнулась – той мягкой улыбкой, которую она приберегала для моментов, когда видела чужое счастье. Она встала, щелкнула выключателем, и свет в гостиной погас, оставив их сидеть на диване в полумраке. Только гирлянды продолжали мерцать, отбрасывая оранжевые блики на стены. Дженни положила голову ему на грудь. Слышала, как быстро стучит его сердце – все еще не пришло в норму. Или, может быть, теперь оно всегда будет биться так, когда она рядом. — Что теперь будет? — тихо спросила она, разглядывая рисунок на его рубашке. — Мы больше не друзья? Пятый повернул ее лицо к себе, заглядывая в глаза. В темноте его зрачки расширились, и Дженни могла поклясться, что видела в них отражение гирлянд – крошечные оранжевые искры. — Мы – всё, — сказал он, и его голос не дрогнул. — Ты для меня – всё. Называй как хочешь. Друг, девушка, вторая половинка. Я не знаю правильных слов. Я никогда не знал. Но я знаю, что без тебя у меня ничего нет. Просто не уходи. Никогда. Он провел рукой по ее волосам, спускаясь к шее, к ключицам, очерчивая контур плеча. Дженни прикрыла глаза от его прикосновений, чувствуя, как мурашки разносятся по всему телу, с головы до пальцев ног. — Я люблю тебя, — сказала она, и слова прозвучали просто, как самая очевидная истина в мире. — Я знаю, — тихо ответил он, и в голосе звучала такая нежность, что у Дженни защипало в глазах. — Я тоже тебя люблю. Сильнее, чем свою гордость и свои глупые страхи. Сильнее всего на свете. Он наклонился и снова поцеловал ее – теперь мягко, невесомо, как обещание. Его рука скользнула под край ее свитера, поглаживая живот, поднимаясь выше, к ребрам. Дженни выгнулась навстречу, вдыхая его запах, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Пятый, — прошептала она в его губы. — Остальные... — Пусть смотрят, — ответил он, касаясь губами ее скулы, челюсти, уголка губ. — Мне всё равно. Есть только ты. Где-то в углу Клаус что-то громко шептал Лютеру, и тот неловко кашлял в кулак. Бен читал книгу, но подглядывал поверх страниц. Эллисон притворялась, что смотрит в телефон. Никто не уходил. Но Пятому действительно было всё равно. Он целовал ее, и мир за пределами этого дивана перестал существовать.

_____________

Прошла неделя. Неделя тайных встреч в библиотеке – между стеллажами с энциклопедиями, где Пятый зажимал её у стены и шептал на ухо то, от чего у неё горели щеки. Неделя украденных поцелуев на черной лестнице, когда никто не видел. Неделя записок, которые он оставлял у нее в учебнике: «Встретимся в 23:00. Не опаздывай. Я буду считать секунды». И сегодня, в субботний вечер, они сидели на крыше Академии. Эта крыша была их местом – с детства. Они прятались здесь от тренировок, от скучных ужинов, от взглядов отца. Здесь Дженни учила его называть облака по формам. Здесь он впервые признался, что боится не оправдать ожиданий – хотя тогда он выразился грубее: «Мне наплевать, но иногда я думаю, что я ошибка». Теперь они сидели на старом матрасе, который Клаус когда-то вытащил сюда для своих «медитаций». Пятый сидел позади, обнимая Дженни, укрывая их обоих своим пиджаком. Ветер срывал с неба звезды – во всяком случае, так казалось. Его руки лежали на ее бедрах, большие пальцы выписывали замысловатые круги сквозь джинсовую ткань. — Знаешь, — начал он тихо, уткнувшись носом в ее волосы. Она слышала, как его голос вибрирует где-то в груди. — Я всегда был слишком гордым, чтобы признаться. Слишком боялся, что ты не захочешь портить нашу дружбу. Я думал: если я скажу, всё изменится. Я потеряю тебя. Ты перестанешь смотреть на меня так, как смотрела. Ты будешь бояться, что я чего-то хочу. — А ты хотел, — улыбнулась Дженни, поглаживая его ладонь. — Хотел, — согласился он и поцеловал ее в макушку. — Каждую секунду. Но ничто не пугало меня так сильно, как мысль, что я мог потерять тебя, не сказав правды. Что ты уйдешь к кому-то другому, а я буду стоять рядом и улыбаться, как дурак. Дженни развернулась к нему, садясь к нему лицом, оседлав его колени. Его глаза расширились от неожиданности, но руки тут же легли ей на поясницу, притягивая ближе. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в ткань джинсов, как его дыхание становится глубже. — Теперь ты сказал, — прошептала она, глядя ему в глаза. Свет от фонарей падал на его лицо, делая черты резче, а глаза — почти черными. — И я никуда не денусь. Она поцеловала его медленно, дразняще, чувствуя, как он дрожит под ее пальцами. Пятый застонал – низко, из груди, – прижимая ее к себе сильнее, углубляя поцелуй. Его руки сжались на ее бедрах, пальцы впились в кожу. — Джен, — выдохнул он, отрываясь, тяжело дыша. Его глаза были темными, почти черными. — Если ты продолжишь, я не смогу остановиться. Мы на крыше. Лютер может подняться в любую минуту. — Я и не прошу тебя останавливаться, — ответила она, проводя носом по его шее, вдыхая знакомый запах корицы. — И Лютер сейчас занят своими гирями. Он не придет. Пятый тихо выругался сквозь зубы – смесь проклятия и смеха. Он подхватил ее на руки легко, будто она ничего не весила, и она обвила ногами его талию, чувствуя, как его руки поддерживают ее под бедра. — Тогда идем в мою комнату, — сказал он, и в его голосе звучала такая сталь и такая нежность одновременно, что у Дженни перехватило дыхание. Он пронес ее через черный ход, ловко лавируя между коробками и старым хламом. Дженни прижималась к нему, чувствуя, как бешено бьется его сердце – или ее собственное? Они уже не различали. Когда дверь его спальни закрылась, щелкнув замком, они оказались в темноте. Только бледный свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Пятый опустил ее на кровать – медленно, бережно, словно она была чем-то бесценным. Навис сверху, опираясь на руки, и смотрел на нее. Дженни видела, как вздымается его грудь, как блестят в полутьме его глаза. — Ты уверена? — спросил он, и в голосе проскользнула та самая уязвимость, которая делала его настоящим. — Если ты скажешь «стоп», я остановлюсь. Даже сейчас. — Я не скажу «стоп», — ответила она, потянув его за галстук вниз, к себе. — Иди сюда. Она притянула его, нашептывая на ухо — Семь минут – только начало. — У нас есть все ночи, — повторил он за ней, касаясь губами ее шеи. — Все ночи впереди. Пятый не стал отвечать словами на её «Иди сюда». Вместо этого он перехватил инициативу с той решительностью, которая была свойственна ему во всем. Его пальцы, до этого осторожно сжимавшие её плечи, скользнули к узлу форменного галстука, который Дженни потянула на себя. Одним резким движением он сорвал его и отбросил куда-то на пол. Он опустился на неё, наваливаясь всем телом, но аккуратно, распределяя вес, словно всё ещё боясь сломать. Его губы накрыли её рот уже не дразняще, а с жадной, долго сдерживаемой страстью. Это был поцелуй, в который он вложил все годы молчания, одиночества и скрытого желания. Дженни ответила с той же силой, запуская пальцы в его темные, вечно растрепанные волосы, притягивая его к себе так близко, насколько это вообще было возможно. Пятый оторвался от её губ лишь на секунду, чтобы спустить поцелуи ниже – по подбородку, к чувствительной коже на шее, заставляя Дженни судорожно выдохнуть и выгнуть спину навстречу его губам. Его руки тем временем уверенно переместились к подолу её одежды. Пальцы Пятого были горячими, почти обжигающими, когда они коснулись обнаженной кожи её талии. Каждое движение Пятого было продиктовано лихорадочным нетерпением, смешанным с удивительной чуткостью. Пуговицы рубашки Дженни поддались под его пальцами с тихим треском, открывая его взгляду то, о чем он мог только мечтать во время их тайных встреч в библиотеке. В полумраке комнаты, сквозь полосы света от жалюзи, её тело казалось ему идеальным. Он замер на долю секунды, вглядываясь в её лицо, ловя её тяжелое, прерывистое дыхание. — Джен... — его голос прозвучал как хриплый шепот, когда он избавлялся от собственной рубашки, отбрасывая её в сторону. Дженни не дала ему уйти в мысли. Она потянулась вверх, обхватывая его за шею и увлекая обратно в поцелуй, одновременно помогая ему снять оставшуюся одежду. Сброшенные джинсы и белье бесшумно упали на ковер у кровати. Теперь между ними не осталось никаких преград – ни ткани, ни тайн. Когда они оказались полностью обнажены друг перед другом, Пятый снова навис над ней, тяжело дыша. Его взгляд скользил по её лицу, подмечая румянец на щеках и потемневшие от возбуждения глаза. Он раздвинул её бедра коленями, устраиваясь между ними, и Дженни почувствовала всю его готовность и жесткость, отчего внутри всё сладко сжалось. Он наклонился, целуя её в губы – мягко, убаюкивающе, словно пытаясь отвлечь от первой резкой вспышки ощущений. — Смотри на меня, — выдохнул он ей в самые губы. Дженни открыла глаза, встречаясь с его пристальным, горящим взглядом. В ту же секунду Пятый подался вперед, медленно и уверенно входя в неё на всю длину. Дженни судорожно вздохнула, крепче впиваясь пальцами в его плечи, её ногти оставили на его коже бледные полосы. Пятый замер, давая ей привыкнуть, сдерживая собственный неистовый порыв. Он тяжело дышал ей в шею, его тело подрагивало от напряжения. Только когда она пошевелилась под ним, упираясь бедрами и требуя движения, он начал двигаться. Сначала это были медленные, глубокие толчки. Пятый словно изучал её заново, прислушиваясь к каждому её вздоху, к каждому тихому всхлипу, который срывался с её губ. Он скользнул одной рукой ниже, на секунду замедляя движение, плотно прижал ладонь к самому низу её живота, и она почувствовала, как внутри всё сладостно сжалось, словно свободного места совсем не осталось. Вторая рука поднялась к груди, очертив пальцами округлость, он накрыл губами затвердевший сосок. Пятый стал неистово и жадно ласкать его ртом, дразня кончиком языка и слегка прикусывая, отчего Дженни резко выгнулась в спине, шумно поймав ртом воздух. С каждым разом темп толчков становился быстрее, а движения – жестче и яростнее. Рассудок, который всегда был главной гордостью Пятого, окончательно капитулировал перед чистой похотью. Переместившись к её губам для глубокого поцелуя, он спустил свободную руку между их телами. Его горячие пальцы уверенно скользнули ниже и нашли её чувствительный клитор. Когда Пятый начал ритмично и настойчиво растирать его в такт своим толчкам, Дженни едва не потеряла сознание от хлынувшего на неё удовольствия. Комнату заполнили звуки их тяжелого дыхания, шорох простыней и громкие, несдерживаемые стоны Дженни, которые он то и дело заглушал своими поцелуями. Пятый двигался внутри неё ритмично и мощно, полностью отдавшись моменту, пока его пальцы продолжали безжалостно и точно доводить её до исступления. Его вторая рука крепко держала её за бедро, приподнимая и подстраивая под себя, заставляя чувствовать каждый толчок до самого предела. Дженни плавилась под ним, теряя ощущение времени. Сочетание глубоких толчков, ласки клитора и горячего дыхания Пятого у её лица создавало невыносимый, сладостный перегруз. Всё, что существовало сейчас – это жар его тела, сильные руки, уверенно держащие её, и нарастающая внутри волна, которая грозила снести все барьеры. Она подавалась навстречу каждому его движению, сплетаясь с ним ногами, растворяясь в этом диком, первобытном ритме. Напряжение внутри достигло пика. Пятый двигался уже на пределе своих сил, его мышцы на спине и плечах натянулись как струны, покрывшись тонкой струйкой пота. Он за затылок притянул Дженни к себе, впиваясь в её губы в последнем, безумном поцелуе. Очередной глубокий, резкий толчок толкнул Дженни через край. Она вскрикнула ему в губы, когда волна мощного оргазма затопила её тело, заставляя мышцы изнутри судорожно сжаться вокруг него. Этот спазм стал последней каплей для Пятого. ​С низким, гортанным рычанием он резко подался назад, делая несколько последних, быстрых движений, и излился на её живот, содрогаясь всем телом, а после тяжело падая ей на грудь. Они лежали так несколько минут – он всё еще укрывал её своим телом, тяжело и шумно дыша в тишине комнаты. Сердце Пятого стучало как сумасшедшее прямо напротив её сердца. Постепенно его дыхание начало выравниваться. Он аккуратно отстранился, лег рядом и притянул Дженни к себе, укрывая их краем одеяла. Его рука лениво перебирала её влажные от пота волосы, а губы коснулись её виска. И в этой ночи, пахнущей корицей, юностью и счастьем, они нашли свой рай. Не за семь минут. А навсегда. Когда под утро Дженни проснулась, голова ее лежала у него на плече, а его рука обнимала ее так крепко, будто он боялся, что она растворится. В воздухе витало то самое новое чувство – то, что рождается только между двумя людьми, которые перестали бояться. Пятый не спал. Он смотрел на потолок, но когда почувствовал, что она пошевелилась, повернул голову. — Привет, — шепнул он, и в его голосе было столько тепла, что Дженни улыбнулась, не открывая глаз. — Привет, — ответила она. — Ты не спал? — Не мог. Боялся, что это сон. — Это не сон, — сказала она, как уже говорила в кладовке. — Я здесь. Он поцеловал ее в лоб, и Дженни почувствовала, как его дыхание щекочет кожу. — Ты лучшее, что есть в моей жизни, — сказал он. — И я не шучу. Она открыла глаза и посмотрела на него. В сером утреннем свете с его лица исчезла вся привычная хмурость, и оно казалось мягче, беззащитнее. Без своей вечной маски. — Знаю, — ответила она, улыбнувшись. — И я тоже тебя люблю. И за окном начинался новый день. Их день.