Былое

Слишком ярко. Первым делом он отмечает именно это. Слишком ярко. Даже возмутительно ярко, если уж на то пошло. Голову крутит болью — будто кто-то засунул ему что-то в нос, хорошенько там всё перемешал и так и оставил. В ушах звенит. Ему просто нужна минутка. Он даже не уверен, что открыл глаза. Тогда почему так ярко? Он зажмуривается ещё сильнее, словно способен одной лишь силой воли полностью отгородиться от источника своих страданий. — Ой! Прости. — Слышится шорох, и за веками становится немного темнее. Уже хорошо. — Наверное, глаза сейчас очень чувствительны. Открывать их он не решается. Ещё нет. — Подожди. — Чья-то ладонь легко нажимает ему на правое плечо, удерживая в постели. Простыни тихо и дёшево шуршат под ухом. (Он что, пытался сесть? Крайне сомнительно.) — Выпей. Он послушно делает, как ему велят. Что-то густое и мятное обволакивает горло. — Должно немного помочь. — Раздаётся лёгкий стук, словно кто-то развернул стул, а затем голос звучит уже чуть дальше. — Пойду посмотрю, вернулась ли мадам Помфри. Шаги удаляются. Ему хочется попросить этот голос вернуться, просто поговорить с ним о чём угодно. Потому что он звучит так успокаивающе, так тепло, будто только этот голос и удерживает его сейчас на земле. Будто ничего важнее этого звука не существует. Будто весь его слух настроен только на него. Но челюсть никак не хочет слушаться, а язык словно прилип к нёбу. Боль никуда не делась, голова раскалывается, а он героически пытается вспомнить, как люди вообще умудряются разговаривать. Получается не очень. Шаги возвращаются. — Прости. Её ещё нет. Я… — слышится какая-то возня, словно она нервно заламывает руки. — Кажется, я успела проклясть несколько человек. Всё как в тумане. Боль в голове понемногу отступает. Она никуда не делась и всё ещё ужасная, но уже не такая невыносимая, поэтому и он вздыхает: — Они хотя бы это заслужили? О. Так вот как звучит его голос. Неплохой, надо сказать. Глубокий, приятный, бархатистый. (Немного напыщенный, правда.) — Безусловно. От такого возмущения в голосе он рискнул чуть-чуть приоткрыть один глаз. — Это что, радужка? — голос становится ближе. В узкую щёлочку обзора попадает целое облако каштановых кудрей. — Привет. Инстинкт самосохранения велит ему замереть. Один глаз так и остаётся полуоткрытым. Девчонка — хотя нет, уже девушка — склонившаяся над ним, потрясающе красива. Тёмно-карие глаза с золотистыми искорками. Умный взгляд. Острый. От него что-то отзывается глубоко внутри. Веснушки рассыпаны по загорелому носу и щекам. Густые брови. Мягкие, полные губы. Он распахивает оба глаза. — П-привет. Щёки тут же начинают гореть. Она прищуривается и, показывая на себя, говорит: — Гермиона. Он тупо кивает, всё ещё оглушённый и заворожённый, повторяя: — Гермиона. Теперь она хмурится: — Кажется, у тебя сотрясение. — Она наклоняется ближе, и его накрывает запах лаванды и засахаренного лимона. — Ты не чувствуешь, что у тебя сотрясение? — Эм… а это вообще можно почувствовать? — Он моргает, пытаясь справиться с запахом и чувствами, которые тот в нём пробуждает. — Ну, как можно понять, что у тебя сотрясение? Её карие глаза внимательно изучают его лицо. Она очень близко. — Дезориентация, головокружение. Следи за пальцами. — Она поднимает два пальца и водит ими из стороны в сторону. Он старательно выполняет указания. Особенно её указания. — Хм. Реакция нормальная. Уже хорошо. Она поворачивает голову, и следом колышется копна кудрей. — Надеюсь, мадам Помфри скоро придёт и сама тебя осмотрит. Надо было всё-таки научиться этим целительским диагностическим чарам. Последнее она, кажется, говорит уже себе под нос. Брови сходятся на переносице. — Ты… — Теперь уже хмурится он. — То есть… мы вообще достаточно взрослые, чтобы изучать целительские диагностические чары? — А? О! — Уголки губ Гермионы приподнимаются. — Нет, я… — Она обрывает себя на полуслове, и её щёки заливает совершенно очаровательный румянец. — Просто мне нравится учиться. Он не знает собственного имени и понятия не имеет, где находится, но одно знает точно: это её качество ему очень нравится. — Ещё бы. — Он улыбается, а потом добавляет с неожиданной теплотой: — Заучка, да? Карие глаза тут же опускаются к его губам и чуть расширяются. И только тогда она, кажется, замечает, насколько близко они сидят. Гермиона резко отстраняется, прочищает горло и нервно трёт порозовевшую щёку. — Можно и так сказать. Ему хочется утешить её, убрать причину, которая так её расстроила, поэтому он протягивает руку и берёт её свободную ладонь — кажется, левую — в свою. Глаза Гермионы широко распахиваются и становятся ещё шире, когда она переводит взгляд на их переплетённые пальцы. — Прости, что я такой проблемный, но… — он ждёт, пока она снова посмотрит на него, и уголки его губ уже ползут вверх в озорной улыбке. — Как меня зовут? Эффект получается именно таким, как он рассчитывал. Гермиона беззвучно смеётся. — И это тоже вылетело из головы? Он указывает на свой лоб. — Боюсь, тут совсем пусто. Tabula rasa и всё такое. Её улыбка меркнет. — Ты знаешь, что ты… — она замолкает, подбирая слова. — Волшебник? — подсказывает он. — Хвала Мерлину. Да. Хорошо. — Гермиона машинально убирает со лба выбившийся локон. Ему до зуда хочется самому заправить его за ухо. — Ты волшебник. Даже более-менее компетентный. Он морщит нос. — «Более-менее компетентный» звучит не очень. Она улыбается — едва заметно и лукаво. — Как уж есть. — А-а. — Он слегка сжимает её ладонь. — Ты издеваешься. Улыбка становится шире. — Немного. — Часто так делаешь? Карие глаза становятся чуть острее, хотя доброта из них никуда не исчезает. — С тебя иногда полезно сбить спесь. Какая же она красивая. Почти невыносимо красивая. Они целуются? Его взгляд сам собой опускается к её губам. Пыльно-розовым. Мягким на вид. Он очень надеется, что они целуются. Да что там. Ему бы очень хотелось поцеловать её прямо сейчас. В его унылом закутке Больничного крыла смотреть особенно не на что — только белые занавески вокруг койки, — но он почти уверен, что даже если бы память была при нём, даже если бы они с Гермионой оказались в месте с тысячью разных вещей, он всё равно видел бы только её губы. И думал бы только о том, каковы они на вкус. Или каково их прикусывать. Особенно его завораживает изгиб верхней губы. Настолько, что он буквально не может отвести взгляд. Да. К вопросу поцелуев определённо стоит вернуться. При первой же возможности. Когда эта неспешная череда мыслей о поцелуях наконец подходит к концу, он поднимает глаза и обнаруживает на лице Гермионы выражение лёгкого удивления. Одна бровь вопросительно приподнята, словно она спрашивает: Может, хочешь что-то сказать? Но глаза при этом широко распахнуты и смотрят на него с явным недоверием. Ничуть не раскаиваясь, он пожимает плечами. — Итак. — Он слегка вздёргивает подбородок. — Меня зовут? — Он старается добавить в голос уверенности. Получается на удивление естественно. — Уверен, там что-нибудь основательное. Солидное. Внушительное. — Ну… Гермиона прикусывает нижнюю губу (к вопросу поцелуев явно требуется вернуться. Причём срочно), но продолжения у этой многозначительной паузы не находится, поэтому он берёт инициативу на себя. — Что-нибудь классическое. Неподвластное времени. Вроде Гарри. Её глаза становятся огромными, будто на них наложили Увеличивающее заклинание. — Гарри? — Да. Хорошее имя. — Он один раз уверенно кивает. — Гарри, это же моё имя, да? — Эм. Нет. Совершенно точно нет. Он недоверчиво щурится. — Ты уверена? По-моему, очень подходит. — Прости, хочу уточнить. Тебе кажется, что тебя зовут Гарри? — Если нет, значит, есть какой-то Гарри, который очень много для меня значит. Брат, например, или… — Он замолкает, обдумывая новую мысль. — Может, бывший парень? Вообще-то, это и правда звучит довольно правдоподобно. Если сам он не Гарри, значит, Гарри был его первой большой любовью. Кем-то важным. Кем-то, кто сильно на него повлиял, но больше не является частью его жизни. Очевидно, расставание было тяжёлым. Он машинально трёт грудь и натыкается на выпуклые шрамы — неровные и уродливые. Приподнимает край больничной рубашки и морщится. Слишком уродливые. — Если он твой бывший парень, то он ещё лучше умеет хранить секреты, чем я думала. — Гермиона какое-то время смотрит в одну точку, потом качает головой и вновь переводит на него взгляд. — Скажем так, тебя зовут не Гарри. — Жаль. — Вообще-то ты очень гордишься своим именем. — Он с удовольствием наблюдает, как на лице Гермионы расцветает улыбка, зарождаясь в уголках её прекрасных глаз. — Это твоя любимая тема. А потом он замечает, как подрагивают её губы, словно она изо всех сил пытается не рассмеяться. Ничего хорошего это не предвещает. — Оно настолько ужасное? Гермиона качает головой. — Нет, просто… — Она явно пытается подобрать правильные слова. — Семейная традиция. Он со вздохом откидывается на подушку, которая тихо шуршит под головой. — Понятно. Значит, моё имя одновременно ужасное и неизбежное. На этот раз она всё-таки смеётся. Ярко и звонко. И это самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. (Учитывая, что его память охватывает примерно последние пять минут, это не такая уж высокая планка. Но он уверен, что даже если бы помнил всю свою жизнь, этот смех всё равно вошёл бы как минимум в пятёрку любимых звуков. Более того, он уверен, что с этим воспоминанием мог бы вызвать Патронус.) Смех совершенно преображает Гермиону. В уголках глаз собираются лучики морщинок, нос смешно морщится, а сама она всё ещё пытается взять себя в руки. — Драко, — говорит она, качая головой и с явным усилием пытаясь успокоиться. — Тебя зовут Драко. — Фу. — Он картинно морщится исключительно ради того, чтобы услышать её смех ещё раз. — И правда ужасное. Её смех оказывается удивительно приятной наградой. Нужно будет почаще её смешить. — Драко Малфой. — Малфой? Это ещё что за фамилия? Улыбка на её лице немного меркнет. — Древняя. Их пальцы всё ещё переплетены. Он проводит большим по мягкой коже её ладони, пытаясь прогнать тень, набежавшую на её лицо. — Из меня всё равно получился бы Гарри получше. Улыбка возвращается, хотя уже не такая яркая, как прежде. — Хочешь верь, хочешь нет, но это тоже одна из твоих любимых тем. И говорит она это почти ласково, словно они делят какую-то шутку, понятную только им двоим. — О, Салазар, Драко! Троица бесцеремонно врываются за ширму, которая лишь делает вид, что способна обеспечить хоть какое-то уединение. Гермиона тут же высвобождает руку и отодвигается назад. Стул откатывается на некоторое расстояние. Ему это не нравится. Девушка с короткими чёрными волосами и острым взглядом окидывает его таким оценивающим взглядом, что немедленно хочется чем-нибудь прикрыться. — Драко, я знаю, что ты любишь быть в центре внимания, но это уже перебор. Даже для тебя. Драко хмурится. — Грейнджер, я слышал, остальные койки в общей палате — твоих рук дело. — Это говорит высокий и гибкий парень, с тёмной кожей и идеально выстриженной причёской. От него веет такой непринуждённостью, что, вероятно, все вокруг на это ведутся. Только не Драко. — Напомни мне никогда тебя не злить. Третий из новоприбывших такой долговязый, словно его нарочно вытянули. Тонкие руки. Плавные движения. Кудрявые каштановые волосы живописным беспорядком торчат на макушке, а чёрные очки в квадратной оправе он то и дело поправляет на переносице. За стёклами неожиданно яркие, почти прозрачные голубые глаза. Этот нравится ему больше всех. Наверное. — Помфри сказала, тебе прилично досталось. Голос у него мягкий, приятный, но за ним явно скрывается весьма недобрый ум. Драко не смог бы назвать его имя, даже приставь ему кто-нибудь палочку к виску. Но каким-то образом знает совершенно точно: этот парень — сущий кошмар. Причём считает он так с искренней симпатией. — Их было трое, — подтверждает Гермиона. В её голосе слышится сталь, а глаза вспыхивают. Драко жалеет, что они больше не держатся за руки. На несколько секунд повисает неловкая пауза. Новоприбывшие словно не знают, что сказать Гермионе, а сама она хмуро рассматривает собственные ботинки. Драко решает всех спасти. — Мы как раз обсуждали моё имя. — Наконец он переводит взгляд с Гермионы на остальных. — Оказывается, я Драко, а не Гарри. Лично я считаю это вопиющим упущением. Все трое моргают. — Ты… — «непринуждённый» прочищает горло и начинает заново. — Ты считаешь, что тебя должны звать Гарри? Драко кивает. — Очевидно, это лучше, чем Драко. Девушка таращится на него. — Что? Драко — прекрасное имя! Он морщит нос и качает головой. — Нелепое. Рядом с ним Гермиона неловко кашляет. Снаружи, у одной из коек за пределами его маленькой фальшивой уединённой зоны, слышатся голоса. Гермиона слегка подаётся вперёд. Глаза напряжены. Правая рука лежит на палочке. Левая незаметно возвращается на колючее больничное одеяло, словно ей хочется прикоснуться к нему и убедиться, что с ним всё в порядке. Совершенно машинально он пользуется предоставленным ему миллиметром и превращает его в километр, снова забирая её руку в свою — туда, где ей и место. Карие глаза опускаются на их сцепленные пальцы, потом перескакивают к троице новоприбывших, затем в пол. Щёки Гермионы заливает самый восхитительный румянец из всех возможных. Кажется, ему очень нравится заставлять её краснеть. Постоянно. Поддразниванием. Шёпотками. Прикосновениями. Он, вероятно, мировой эксперт по тому, как заставить Гермиону Малфой смущаться. (Он знает, что сейчас её фамилия не Малфой. Но когда-нибудь у неё будет эта фамилия, так что какая разница?) — Прости, что не пришли раньше, дружище. Патронус Гермионы прилетел к нам в подземелья, но ты же знаешь профессора Липтуса. Это говорит «непринуждённый», старательно сохраняя вид человека, который вообще ничего не замечает, хотя взгляд его намертво приклеен к руке Гермионы в руке Драко. — Не могу сказать, что знаю. Трое новоприбывших обмениваются встревоженными взглядами. Большой палец Драко лениво гладит руку Гермионы. Девушка с чёрными волосами моргает. — То есть ты… вообще ничего не помнишь? Гермиона прочищает горло. — Он помнит, что волшебник. Но не помнил собственного имени. И моего тоже. — Просто невероятно, — бормочет девушка себе под нос. «Непринуждённый» тут же тычет её локтем в бок, и она сердито косится на него. — Но ты… — В глазах «кошмара» появляется блеск, который обещает неприятности. Очень конкретные неприятности. — Ты помнишь Гермиону? Ну, кем она для тебя является? Ярко-голубые глаза выразительно опускаются на их руки, а затем снова поднимаются к лицу Драко. — Ну конечно. Она моя… — Драко замолкает, рассматривая Гермиону. Как близко она сидит. Как внимательно за ним следит. Как закрывает его собой от всего мира — грудь вперёд, плечи расправлены. — Моя девушка? Гермиона бледнеет. — Твоя… кто? Он не совсем понимает, где ошибся, но между ними определённо что-то есть. Иначе зачем бы ей здесь сидеть? И так явно за него переживать? — Моя девушка, — повторяет он уже увереннее. Это же очевидно. — Ты заботишься обо мне, пока я болею. Он указывает на больничную койку. В дальнем конце палаты девушка и «непринуждённый» наблюдают за происходящим с выражением, которое лучше всего описывать словами «потрясение» и «благоговейный ужас». — Малфой… — Думаю, свою собственную девушку я бы узнал. — Теперь он уже откровенно упрямится. — Это просто кажется правильным. «Кошмар» выглядит так, будто от счастья вот-вот оторвётся от земли. — О боже мой. Это лучший день в моей жизни. — Малфой. — На этот раз голос Гермионы звучит твёрже. Спокойно. Размеренно. (Кого она пытается обмануть?) — Я не твоя девушка. И вообще не твоя… хоть кто-то. Чем дольше она говорит, тем тише становится её голос, а на лице появляется выражение, подозрительно похожее на разочарование. — Ты уверена? Драко поднимает вверх их сцепленные руки. — А по ощущениям, ты очень даже кто-то для меня. То, что Гермиона немедленно не выдёргивает руку, Драко считает весомым аргументом в пользу своей версии о девушке. — Так-так. — В палату стремительно входит взрослая ведьма — деловитая и собранная. К её строгой причёске приколота маленькая белая шапочка с красным крестом. — Вижу, мистер Малфой наконец-то пришёл в себя. Спор о том, является ли Гермиона его девушкой, временно отходит на второй план перед куда более серьёзной проблемой — потерей памяти. Но Драко почти уверен, что победа всё равно осталась за ним.