Ночь грёз

Дом встретил его привычной тишиной, которая звенела в ушах сильнее любого крика. Для обычного ребенка четыре года — это возраст первых рисунков фломастерами на обоях и липких пальцев после съеденного эскимо. Для Тодороки Шото этот возраст стал точкой отсчета вечности, измеряемой не годами, а количеством сожженных легких. — Бесполезный кусок мяса! — прогремел голос, от которого должны были затрястись бумажные перегородки сёдзи. Энджи Тодороки стоял посреди комнаты-гэнкан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. От мужчины исходили волны такой концентрированной ярости, что воздух стал тяжелым, им невозможно было дышать. Он пах озоном, едким потом и разочарованием титана. А рядом, сжавшись в комок на жестком татами, плакал маленький мальчик. У него были идеально прямые бело-красные волосы, разделенные ровно посередине природой или злым роком, и гетерохромные глаза — один голубой, дышащий холодом льда, второй карий, полный тлеющих углей. Да, это был Тодороки Шото. Ах, если бы только он мог отказаться от этой проклятой фамилии, выбросить ее, как старую тряпку... Был бы просто Шото. В свои четыре года он мечтал быть как Всемогущий: носить нелепый костюм, улыбаться во все тридцать два зуба и дарить людям надежду одним своим видом. Но вместо этого он получал лишь удары плетью отцовских амбиций. Шото подвергался мучительным тренировкам с того самого дня, как научился твердо стоять на ногах. Этот гетерохром отец лелеял как последнюю икону, как единственный шанс Старателя превзойти Символ Мира. Его тренировали ежедневно, стирая грань между выносливостью человеческого детеныша и изощренной пыткой. Тренировки били не только по телу, но и по психике. Если сын показывал результат хуже вчерашнего, ему приходилось рассыпать рис вокруг семейного алтаря *буцудана* и часами стоять на коленях перед деревянной статуэткой Будды, молясь богам, дабы те простили грех его никчемности. В ту пору у него еще не было огня. Были только ледяные ладони отца, толкающие его спину, когда легкие горели огнем нехватки кислорода. Четырехлетний Шото бежал марафонские дистанции босиком по гравию сада, пока кожа на ступнях не сходила кровавыми лоскутами. Он висел на турнике до тех пор, пока пальцы не разжимались сами собой от мышечной судороги, падая спиной на острые камни дзен-сада. Отец никогда не ловил его. Падение было частью наказания. Боль была единственным языком, на котором говорил дом семьи Тодороки. Единственным островком тепла была мать. Когда тренировки заканчивались и Старатель уходил заниматься геройской деятельностью, Рей обрабатывала раны. Она делала это осторожно, подолгу дуя на стертые в кровь колени, шепча ласковые слова о том, какой он сильный мальчик. Ее прикосновения были единственной причиной, по которой Шото каждое утро открывал глаза. Вечер выдался иным. Шото выскользнул из тренировочного зала, пробежал по длинному коридору-эн, оставляя за собой едва заметный след крови из содранной коленки, и свернул к гостиной матери. Рей должна была обработать ожог от кислоты на предплечье, она единственная делала это без брезгливости. Но женщина стояла в полумраке спиной к нему, прижимая к уху трубку старинного кнопочного телефона. Шото незаметно подкрался к раздвижной перегородке-фусума, желая услышать хоть слово утешения. Интересно же, кому звонит мама, когда отца нет рядом. Однако он никак не ожидал услышать это: — ...Он с каждым днём более ужасен..С каждым днём он становится на него все более похожим... — тихо, почти беззвучно протараторила Рей. Ее плечи мелко тряслись. Она хотела налить себе зеленый чай, чтобы успокоить дрожь в руках, но забыла вытащить заварку из носика. Шото подошел ближе, привлеченный звуком льющейся воды, не понимая, какую катастрофу несет следующий миг. Рей обернулась. Чайник выпал из ее ослабевших пальцев. На секунду ее лицо исказилось первобытным ужасом, который тут же сменился холодной, животной ненавистью. Взгляд метнулся к сыну, затем обратно к лужице чая на татами. Женщина схватила его за горячую металлическую ручку. Кипяток плеснул Шото прямо в лицо, мгновенно смешиваясь с остатками жгучей кислоты на коже. Мальчик закричал, инстинктивно закрываясь руками. Сквозь пелену слез и пара он видел только искаженное злобой лицо матери, которая смотрела на него так, будто перед ней стоял монстр. Белые ошметки кожи пошли пузырями, а боль стала ослепляющей, выжигая остатки детской веры в то, что мама его любит. *** На следующее утро комната матери оказалась пуста. Кимоно аккуратно сложено, косметика убрана с туалетного столика. Запах ее духов выветрился из дома вместе с последним осколком человечности, который теплился внутри этих стен. Больше Шото никогда ее не видел. Вместо нее комнату заняла гулкая, давящая пустота, которую даже яростные крики отца не могли заполнить. Мир изменился спустя полгода. Или, может быть, через год — время для Шото текло вязко, застывая каплями расплавленного сахара. Однажды утром, упав на беговой дорожке от истощения, он почувствовал внутри нечто новое. Тепло поднялось из самой глубины солнечного сплетения, приятное и согревающее. А в следующую секунду язык пламени вырвался из его левой руки, подпалив рукав собственной пижамы. Это случилось именно 11 января, в день его семилетия — жестокая насмешка судьбы, решившей подарить ему силу именно тогда, когда вера в добро сгорела дотла. Старатель услышал крик боли сквозь закрытую дверь кабинета. Он примчался быстрее звука собственного имени. — Причуда, — выдохнул Энджи, глядя на обожженную ладонь сына. В его глазах впервые за долгое время промелькнуло подобие удовлетворения. — Наконец-то. Теперь мы можем начать всерьез. Ты станешь моим шедевром. Слово «всерьез» обрушилось на семилетнего Шото бетонной плитой. До этого момента отец использовал лишь внешние раздражители: физические нагрузки, химикаты, голодание. Теперь арсенал пополнился тем, чем природа наградила мальчика наполовину. Тренировки стали ежесекундными. — Используй левую руку! — ревел Старатель, швыряя в стену огненные шары размером с арбуз. Семилетний Шото должен был отбивать их голыми ладонями, создавая встречный поток холода. Первое столкновение стихий произошло в голове. Мозг плавился от противоречивых импульсов. Лед требовал заморозить нервные окончания, огонь рвался наружу, чтобы испепелить источник угрозы. Они боролись внутри одного черепа. Это ощущалось так, будто кто-то вбивает раскаленный гвоздь в левый глаз и одновременно заливает правое ухо жидким азотом. Зубы сводило от температурного контраста, челюсть хрустела, а виски пульсировали так, что казалось — кости вот-вот треснут. Если раньше синяки проходили за неделю, то теперь химические ожоги от смеси пота, земли и реактивов покрывали его тело постоянно. Кожа на левом плече истончилась, став пергаментно-белой и гиперчувствительной — любой сквозняк вызывал там фантомное жжение. Правая сторона покрылась сетью мелких, незаживающих рубцов от обморожений четвертой степени. Когда Шото падал в обморок от болевого шока, вызванного одновременным перегревом крови и гипотермией сосудов, Энджи приводил его в чувство ведром ледяной воды. — Ты используешь слишком мало мощности, — цедил Старатель, наступая тяжелым ботинком на грудь лежащего сына. Воздух вышибало из легких. — Твоя левая рука работает вполсилы. Боишься испортить прическу? Покажи мне эту ахуительную силу. И Шото показывал. Он кричал, чувствуя, как лопаются капилляры в склерах глаз от напряжения, выбрасывал столб синеватого пламени, способный расплавить сталь, и тут же тушил его собственным телом, превращая мышцы в камень. К восьми годам еда потеряла вкус. Спать он мог только проваливаясь в черную пустоту истощения, где не было ни снов, ни боли. Ноющая агония мышц стала его естественным состоянием, таким же привычным, как дыхание. Он перестал понимать, где заканчивается усталость и начинается смерть. Единственной константой оставался запах паленых волос — его собственных волос, которые уже никогда не станут прежними. Где-то внизу, в своей безупречно чистой спальне, Фуюми сидела на кровати, прижав ко рту шелковую подушку, чтобы не всхлипывать в голос. Ей было десять лет, и она знала расписание тренировок лучше, чем таблицу умножения. Звук удара тяжелого ботинка о грудную клетку прозвучал точно по графику — значит, сегодня вторник, двадцать минут девятого вечера. Она зажмурилась до цветных пятен перед глазами. «Шо-чан, пожалуйста, потерпи. Только не ломайся. Мама ушла, потому что видела будущее. Я вижу его сейчас. Если ты сдашься, папа заберет и меня. Он заставит меня рожать тебе подобных, пока моя матка не превратится в пепел. Выживи. Стань достаточно сильным, чтобы однажды убить его». Слезы впитывались в дорогой шелк, не смея пролиться на щеки дочери героя. Наверху, в своей крошечной каморке под самой крышей, Нацу сидел на корточках, обхватив колени руками. Ребенок, чье имя означало «теплолюбивый», замерз до костей, хотя батареи в доме работали на полную мощность. Он не понимал слов взрослых, не знал причуд и статистики боев. Он слышал только ритмичный, страшный звук — хрип, удар, свист рассекаемого воздуха, снова хрип. Нацуо подтянул одеяло к самому подбородку и начал раскачиваться вперед-назад, монотонно мыча себе под нос детскую считалочку, которую когда-то пела мама. Он пытался убедить себя, что этажом выше братья и сестра играют в очень громкую игру. Что красный свет, иногда просачивающийся из-под двери кабинета, — это просто закат. И что завтра будет новый день, в котором никто не будет кричать.. А Тойа решил найти маму и пропал , по предварительным данным он ушел в лес, но его так и никто и не нашёл...