Ренессанс

      Панталоне, облаченный в безупречный костюм цвета воронова крыла, сжимал в побелевших пальцах хрустальный бокал, но не замечал ни холода стекла, ни терпкого аромата выдержанного вина, что плескалось на дне. Он не был готов мириться с этим исходом. В его мире, выстроенном по законам строгой математики и железной логики торговли, всему следовало иметь смысл и достойное завершение.       Хоть он и простился с Дотторе, когда пламя поглотило последний сегмент, но отпустить его не мог. Каждая новая встреча в коридорах палаты Фатуи, каждый случайный взгляд на лабораторное оборудование или старый, исписанный мелким почерком журнал исследований воскрешали в памяти образ того, кого он потерял. И теперь, за бокалом вина или в тишине своих роскошных покоев, он то и дело ловил себя на мысли, что другие вокруг него, эти мелкие сошки и самовлюбленные интриганы, только и ждут удобного момента, чтобы вновь завести речь о Дотторе, чтобы смаковать его грехи и с упоением перечислять его чудовищные деяния, выставляя напоказ его жестокость и безумие, словно это был единственный ярлык, достойный такого человека. Но для Панталоне, знавшего его до костей, эти слова звучали пустым и фальшивым звоном монеты, которой нечем было оплатить их общее прошлое.       Для других, для этой серой, благонравной толпы, что трепещет перед Небесными принципами, Дотторе навсегда останется безумным ученым, дерзнувшим бросить вызов самим богам, и в этом они были правы. Однако для самого Панталоне, Дотторе был кем-то куда более важным, чем просто коллега или временный союзник. Он был самым близким другом, единственным человеком, чье плечо он чувствовал рядом на протяжении десятилетий его долгой жизни. Там, где другие видели только безжалостного экспериментатора, Панталоне различал родственную искру одинокого гения.       Он никогда не забывал поворотный момент в его собственной жалкой судьбе, когда Дотторе протянул ему руку помощи, вырвав его, тогда еще нищего и потерянного Феофана, из грязи и холода беспросветного существования. Тогда он был ничем, но Дотторе подарил ему шанс на ослепительную жизнь, наполненную властью и возможностями, о которых тот несчастный оборванец даже не смел грезить. Для Панталоне этот гений стал единственным истинным единомышленником, соратником в безумных теориях, самым дорогим и важным существом в целом мире.       Гибель настоящего Зандика нанесла по его душе такой удар, который не смогли заглушить даже годы и сменяющиеся эпохи. Панталоне до сих пор с содроганием вспоминал злополучный день рождения, когда он, сияя редкой для себя искренней улыбкой, вошел в лабораторию с подарком в руках, чтобы поздравить Зандика, но вместо радости и привычного едкого остроумия нашел его бездыханное тело, распростертое на холодном операционном столе, среди его сегментов. Та картина навсегда врезалась в его память, выжгла свой уродливый шрам.       После этого Панталоне стал больше курить, с ожесточением вдыхая табачный дым, отравляя своё тело никотином, словно пытаясь перебить этой горькой отравой боль, что жгла его изнутри от потери единственного, кто понимал его без лишних слов. Он смотрел на тающий в воздухе серый пепел и видел в нём метафору собственной жизни, которая медленно, но верно угасает вместе с памятью о друге. Каждая затяжка становилась для него маленькой смертью, добровольным самоистязанием.       И лишь наличие сегментов стало для него утешением, грубой заплаткой на зияющей ране, что скрасила его мрачное существование. Панталоне взаимодействовал с каждым из них, приходя в лабораторию в неурочные часы, чтобы просто постоять рядом, вглядываясь в знакомые черты лица. Он пытался запомнить каждую стадию жизни Зандика, запечатлеть в своей памяти каждый этап его взросления и трансформации: каким он был в юности, каким в пору зрелых исследований, чтобы, закрывая глаза, вновь и вновь воскрешать в воображении эти призрачные образы, живущие только в его воспоминаниях. Но судьба, насмехаясь над ним, нанесла второй, еще более подлый удар, когда из всех прежних сегментов, остался лишь один.       Когда Дотторе, вернувшись из Сумеру с победным, но ледяным выражением лица, сообщил, что ради высших целей грандиозной миссии ему пришлось уничтожить все остальные копии, Панталоне похолодел. В его груди всколыхнулась волна яростного, горького протеста, он не одобрил этого и даже попытался спорить, горячо и несвойственно ему резко, доказывая, что это бессмысленная и непомерная плата, но столкнувшись с непробиваемой уверенностью Дотторе, лишь сжал зубы и, скрепя сердце, смирился с его решением, ведь он привык верить в его расчеты. И когда от Зандика остался лишь последний сегмент, Панталоне начали одолевать по-настоящему мрачные мысли. Он не знал, сможет ли его истерзанное сердце, уже дважды побывавшее в аду утраты, выдержать еще одну потерю.       Как бы он ни пытался перехватить Дотторе в коридорах, как бы ни заводил издалека разговоры о том, что этот дерзкий план может оказаться роковой ошибкой, прося его одуматься и найти иной путь, Дотторе усмехался в ответ, и уверенностью отвечал, что его расчеты безупречны, что план сработает непременно, и тогда перед ними обоими распахнется новый мир, о котором они когда-то говорили, сидя в полумраке лаборатории за чашкой чая. Оставалось лишь немного подождать, совсем чуть-чуть потерпеть, и грандиозный эксперимент будет завершен. И Панталоне верил в это, как и всегда, как верил в каждый проект Дотторе, поддерживая его деньгами, связями и своим молчаливым присутствием, участвуя в самых рискованных авантюрах, даже когда они грозили обрушить его безупречную репутацию, но ему было все равно, ибо только рядом с этим безумцем он чувствовал себя живым.       А затем наступил тот миг, когда от Зандика не осталось последнего сегмента, и грандиозный план не сработал, рухнув в бездну. Научная теория, стоившая стольких жизней и стольких надежд, оказалась хрупкой и несостоятельной, не принеся ровным счетом ничего. Но, по крайней мере, в этот раз Панталоне успел проститься с Дотторе, увидеть его в последний раз и сказать те горькие слова, которые не успел произнести два раза подряд, когда терял его прежде. Однако даже это запоздалое прощание не могло смыть тяжести, что поселилась в его душе, которую он вынужден был влачить по сей день.       Предвестники словно сговорились превратить его жизнь в бесконечную пытку. Они то и дело, с притворным участием или откровенным злорадством, заводили разговор о внезапной гибели Дотторе. Они подходили к нему в коридорах Дворца, перехватывали его на заседаниях или в ресторанах, и каждый считал своим долгом напомнить о случившемся, для того чтобы увидеть, дрогнет ли хоть на миг его маска невозмутимости. Ведь Панталоне был единственным, кто открыто, не таясь, называл себя союзником ученого, а теперь, когда Дотторе исчез, у остальных появился долгожданный повод для злорадства, и они с нескрываемой радостью пили этот ядовитый нектар, надеясь, что их язвительные улыбки и искусно поддельное сочувствие пробьют его броню.       Панталоне же теперь буквально места себе не находил. Тишина теперь стала его личным кошмаром. Он с тоской осознал, что привык к монотонной речи Дотторе, которая лилась из его уст бесконечным потоком теорий, расчетов и бредовых, но таких гениальных идей. Панталоне мог часами сидеть в его лаборатории, не проронив ни слова, просто слушая этот голос, вникая в каждое слово, даже если суть разговора ускользала от его понимания, ему было достаточно самого факта присутствия этого человека рядом. Но теперь лаборатория зияла пустотой, ее стены, еще недавно увешанные чертежами и схемами, голые и безжизненные, а сложнейшая техника, которая когда-то была сердцем экспериментов, бессердечно разбиралась на части и увозилась в неведомые дали, превращая обитель гения в опустошенный склеп.       Панталоне изо всех сил уверял себя, что все это лишь временное помутнение рассудка, что боль неизбежно утихнет и он непременно вернется в свою прежнюю колею. Он твердил себе это каждый вечер, лежа без сна в своей огромной постели, пытаясь убедить самого себя, что это всего лишь очередная стадия его долгой жизни, которую он переживет, как переживал все прежние несчастья. Но время, этот искусный лекарь, которому он так доверчиво вверил свои раны, текло и ничего не менялось. Боль не утихала, а приобретала новые формы, превращая каждое его существование в серую муку.       Миновало полгода — полгода долгих попыток вернуться к нормальной жизни, полгода притворных улыбок на собраниях и бессонных ночей, но он осознал, что ему больше не нравится быть Предвестником, что эта роль, эта власть и это влияние никогда не были его истинным призванием. Он стал частью этой организации лишь для того, чтобы обеспечивать Дотторе финансовой поддержкой, чтобы его дорогостоящие эксперименты никогда не нуждались в средствах, и теперь, когда этого человека не стало, он не видел смысла продолжать свою службу в этой лживой, продажной системе, где каждый готов перегрызть глотку соседу ради малейшей выгоды.       За это время, проведенное в дыму своих сигарет и в тишине, он несколько раз, возвращаясь мыслями в тот день в Сумеру, тщательно обдумал слова, оброненные Дотторе. Тогда Дотторе обмолвился о том, что его можно воскресить, вытянув чьи либо воспоминания, и сплетя их вновь в единую ткань сознания. Но разве кто-нибудь, кроме самого Дотторе, был способен на такое? Разве существовал на всем белом свете другой ученый, который осмелился бы проникнуть в тайны мироздания, чтобы вернуть к жизни уже ушедшую душу, в одиночку преодолев законы, установленные смертью?       И тогда Панталоне, не пожалев ни своих несметных сокровищ, ни своей драгоценной репутации, принял решение, которое определило все его дальнейшее существование. Он вложил баснословные суммы в постройку новой, тайной лаборатории, затерянной на краю Снежной, среди заснеженных пустошей, где вечный холод и вьюги надежно укрыли бы от посторонних глаз. Он действовал с осторожностью, ведь тень подозрения в сговоре с Дотторе все еще висела над ним. Делец нанял лучших ученых, каких только могли найти его деньги, которые уже долгое время бились над результатами, не в силах продвинуться ни на шаг, топчась на месте. "Господин Панталоне, аномальная смола крайне нестабильна и это может привести к необратимым последствиям, мы не можем гарантировать...", — робко лепетал главный из них, трясясь перед ним, как осиновый лист, но Панталоне лишь ледяным, режущим тоном обрывал его: "Делайте, что вам сказано". Он не терпел никаких отказов, никаких сомнений, ибо слишком многое было поставлено на карту, чтобы теперь отступать перед какими-то этическими или научными препонами.       После недавней, рискованной командировки в Сумеру, ему удалось добыть три кусочка смолы, внутри которых запечатаны крупицы данных о Дотторе, отголоски его личности, которые, как свято верил Панталоне, могли стать ключом к его воскрешению. Эти кусочки, искрящиеся красным светом, хранились в специальном сейфе и были его последней надеждой. Но ученые, эти жалкие, трусливые черви, боящиеся даже собственной тени, не могли откинуть свою никчемную этику и действовать решительно, как подобает настоящим исследователям, вот и возились так долго, переливая из пустого в порожнее, теряя драгоценное время. Ах, если бы на их месте был Дотторе... Если бы его руки взялись за это... И снова, в который уже раз за этот день, его мысли с тоской и болью вернулись к ушедшему.       Панталоне тяжело вздохнул, откидываясь на спинку своего массивного кожаного кресла, стоящего в сумраке его роскошного кабинета. Он устало затушил догоревшую сигарету о хрупкую пепельницу, выполненную в форме хрустальной змеи, которая алчно раскрыла свою пасть, готовая поглотить пепел его сгоревших нервов. Как только он вспоминал Дотторе, так тут же тяжелый, давящий камень ложился ему на душу, а день у него сегодня, надо признать, выдался особенно неудачным.       С утра, нарушив его уединение, к нему вновь явился детектив, с глазами, горящими фанатичным блеском, который уже не в первый раз рыскал в поисках сообщников Дотторе, по приказу Пульчинеллы. Этот дотошный сыщик, задававший бесконечные, каверзные вопросы и пытающийся уличить его в малейшей лжи, знатно испортил ему настроение, и, в конце концов, ушел ни с чем, раздосадованный и злой, потому что Панталоне не был бы Панталоне, если бы не умел заметать следы. Он был аккуратен, каждое сказанное слово взвешено, ибо слухи о его преданном союзе с Дотторе ставили под сомнение все его действия, и ему приходилось выкручиваться. Но даже его хваленая осторожность не спасала его от гнетущей усталости и тоскливой пустоты.       Что за день...

***

      Погода разбушевалась не на шутку, превратив спокойную снежную ночь в настоящий апокалипсис. За толстыми, морозными стёклами резиденции завывала вьюга, а буран поднялся такой неистовой силы, что могучие сосны скрипели и сгибались до самой земли. Даже луна благоразумно спряталась за свинцовыми облаками, лишая ночь единственного естественного источника света и погружая мир в тьму.       В спальне, окутанной в сумрак, царила тишина, которую нарушали лишь два звука — приглушённый вой вьюги за окном и мерзкое царапанье обледеневших веток о стекло. И в этом пространстве Панталоне метался в своей балдахинной кровати, и даже во сне его лицо сохраняло выражение тревоги — тонкие брови сведены к переносице, а уголки губ напряжённо опущены вниз. Грудь его тяжело, с надрывом вздымалась, словно он только что пробежал длинную дистанцию, а тело его беспрестанно ворочалось: он поворачивался то на левый бок, то на правый, сминая в кулаках дорогое шёлковое бельё, мечась по широкому ложу в беспокойном, лихорадочном сне, не в силах найти удобное положение, которое бы подарило ему хотя бы минутный покой.       В его голове, словно в переполненном театре, звучали десятки голосов. В этом хаосе слышались непонятные звуки, странные шорохи, скрежет металла и чьи-то отдалённые шаги, и ему с начинало казаться, что он в своей комнате не один, что через прикрытые веки мелькают тени. Но открыть глаза, вырваться из плена кошмара он не мог, сознание отказывалось повиноваться его воле, удерживая его в состоянии полубессознательного транса.       Перед его внутренним взором то и дело вспыхивали и гасли какие-то незнакомые символы. Они мелькали, переливаясь и трансформируясь, то собираясь в связные узоры, то распадаясь на хаотичные фрагменты. Картинка перед глазами пульсировала с частотой: его сознание бросало то в непроглядную тьму, от которой перехватывало дыхание, то вдруг всё заливало мертвенным, алым светом, будто кто-то зажёг сотню прожекторов, окрашенных в цвет запёкшейся крови, от которого резало глаза и начинала болеть голова. Темные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь разметались по подушке влажными, спутанными прядями, а со лба, покрытого испариной, по вискам скатывались холодные капли пота, стекая по шее и оставляя на коже мокрые дорожки. Он физически чувствовал, как тяжесть на его груди становилась всё более невыносимой, словно кто-то взобрался сверху и давил всей своей массой на грудную клетку, не давая вздохнуть, парализуя каждое движение. И это жуткое оцепенение сковало его тело полностью — он не мог пошевелить даже пальцем, не мог открыть веки, не мог крикнуть, чтобы позвать на помощь, его собственное тело превратилось в каменную статую, покорно лежащую во власти кошмара.       Снова, с утроенной силой, по стеклу с пронзительным скрежетом ударили тяжёлые ветви, царапая гладкую поверхность с такой яростью, будто за окном бушевало не дерево, а чудище, которое скреблось по окну, пытаясь выбить его и ворваться в тёплую комнату. Этот звук, наложенный на мертвящий шёпот голосов в его голове, достиг апогея, и Панталоне ещё сильнее нахмурился во сне, поджимая побледневшие губы в тонкую линию, пытаясь отгородиться от этого наваждения, уже до конца не понимая, спит ли он всё ещё.       И в этот самый момент, пронзая гул вьюги и шум веток, над самым его ухом раздался голос, чуть хрипловатый, с лёгкой насмешливой интонацией:       «Феофан...»       Это его настоящее имя, которое он давно похоронил вместе со своим нищенским прошлым, прозвучало ясно и отчётливо, что Панталоне подскочил на кровати, будто его ударило током, резко распахнув широко открытые, полные ужаса глаза. Его тело, только что скованное параличом, внезапно стало послушным, хотя все движения были ещё вялыми и замедленными. Он бешено закрутил головой, вглядываясь в темноту комнаты, пытаясь разглядеть что-нибудь, но в комнате никого не было.       Ещё не совсем послушной рукой, он нашарил на тумбочке свои очки и дрожащими пальцами водрузил их на переносицу, а затем, щёлкнув выключателем, зажёг прикроватную лампу — тёплый, янтарный свет залил небольшой участок комнаты, разогнав тени по углам, выхватив из темноты очертания мебели и книг, и в этом уютном свечении он с абсолютной уверенностью убедился, что в комнате точно никого нет. В комнате было пусто, тихо, и лишь ветер продолжал бесноваться за окном.       Измученный Панталоне устало откинулся на подушку, чувствуя, как уходит напряжение, оставляя после себя лишь гулкую пустоту в груди. Он понял, что даже в этом бегстве от реальности, во сне, который должен был стать для него убежищем, он не может найти желанного покоя. Именно поэтому он спал так редко, проводя ночи за бумагами и отчётами, но даже когда он позволял себе эту редкую слабость, сны обходили его стороной, не оставляя ни образов, ни чувств. А сегодняшняя ночь была просто каким-то безумным, болезненным бредом, который он не мог объяснить.

***

      Кабинет Панталоне, расположенный на самых верхних этажах банка «Северного Королевства», всегда казался слишком огромным для одного-единственного человека — огромный, выдержанный в строгих тонах зал, где каждый предмет мебели, создан для того, чтобы подчеркнуть его статус и власть, но при этом лишь усугублял пустоту, что поселилась в его душе. Гигантские панорамные окна, занимающие всю стену от пола до самого потолка, открывали величественный, но неизменно унылый вид на вечно хмурое, свинцовое небо Снежной, по которому медленно плыли тяжёлые, снеговые облака, готовые вот-вот разразиться новой метелью.       Он сидел за массивным столом из чёрного полированного дерева, поверхность которого отражала его собственное бледное лицо, безупречно прямой, как струна. Перед ним, аккуратными стопками, лежали документы, отчёты о международных поставках, графики финансовых потоков и проекты будущих контрактов — всё то, что когда-то наполняло его существование смыслом и азартом, ради чего он просыпался по утрам и сражался на биржах, а теперь казалось всё безликими цифрами, которые не имели отношения к его истинным желаниям.       Сегодня ему предстояла важная встреча с делегацией из Ли Юэ — влиятельными купцами, с которыми нужно обсудить стратегические поставки редких камней и целебных трав, — разговор. Но теперь в его душе нет желания вести эти переговоры, обсуждать проценты и сроки, искать выгоду и обходить конкурентов — всё это стало слишком скучным. Он сидел, механически перелистывая страницы, и чувствовал, как его сознание ускользает куда-то далеко.       Внезапно, краем глаза, Панталоне бросил мимолётный взгляд в сторону стены, где возле огромного книжного шкафа стоял чёрный рояль. Сам Делец никогда не играл на этом инструменте, никогда в жизни не касался его клавиш, но обычно за этим роялем, во время их редких чаепитий, сидел Дотторе, его тонкие пальцы легко и изящно порхали по клавишам, извлекая из инструмента сложнейшие композиции, которые заполняли этот холодный кабинет теплом. И сейчас, глядя на чуждый ему инструмент, Панталоне снова почувствовал, как знакомая тоска сжимает его горло и он поспешно перевёл взгляд обратно на документы.       Он уткнулся в бумаги перед собой, стиснув зубы и морально готовясь к очередному долгому дню, который предстояло перетерпеть, как и все предыдущие. Панталоне провёл ладонью по своему усталому лицу, пытаясь стереть с него усталость, разогнать туман в голове, а затем, глубоко вздохнув, снова взял в руки гусиное перо, заставляя себя сосредоточиться на цифрах. Но его пальцы дрожали, и перо выводило на бумаге нервные, неровные линии, выдавая его душевное состояние лучше любых слов.       И в этот момент раздался почтительный, но настойчивый стук в дверь — три коротких, ритмичных удара, которые вырвали его из глубокой задумчивости.       — Войдите, — сказал Панталоне, не поднимая головы от документов.       Дверь бесшумно открылась, и вошедший, в отличие от обычно робких посетителей, не остановился у порога, а сделал несколько быстрых шагов вглубь кабинета, направляясь прямо к столу, и Панталоне, наконец, оторвал взгляд от бумаг.       Перед ним стоял молодой парень, с аккуратно зачёсанными назад светлыми волосами, которые блестели в свете люстры, и бледно-серыми, внимательными глазами — это был Баянов, связной, которого Панталоне лично определил в подземную лабораторию. Мальчишка был умен, не по годам исполнителен и, что самое важное — умел держать язык за зубами, никогда не задавая лишних вопросов и не распуская слухов. И тот факт, что он появился здесь, в личном кабинете Регратора, без предварительного уведомления, мог означать только одно — случилось нечто экстраординарное, что нельзя было доверить бумагам или курьерам.       —Господин Панталоне, — Баянов слегка поклонился, его голос слегка дрожал, словно он бежал всю дорогу сюда, не переводя дыхания, и спешил выпалить самую важную новость, —Прошу прощения за столь внезапное вторжение без предварительного предупреждения, но обстоятельства не терпят отлагательств.       — Говори, — коротко бросил Панталоне, его голос стал стальным, а его пальцы, незаметно для посторонних глаз, сжались в кулак под столом и тонкая, голубая вена вздулась на его запястье.       На душе у него стало тревожно, сердце забилось с удвоенной силой, предчувствуя нечто важное и в его голове замелькали самые разные предположения — эксперимент с треском провалился, и учёные в панике требуют его вмешательства? Им опять нужна отсрочка, чтобы прикрыть свою научную несостоятельность? Или же, что было бы хуже всего, этот проклятый детектив, которого он так удачно выставил за дверь, всё-таки пронюхал о его подпольной лаборатории и нанёс туда свой визит, погубив всё, над чем он работал?       И тут Баянов сделал шаг вперёд, и его лицо, наконец, озарилось слабой улыбкой, когда он произнёс слова, которые перевернули весь мир Панталоне с ног на голову:       — Меня просили срочно доложить о том, что требуется ваше незамедлительное присутствие в лаборатории, — он сделал паузу, а затем добавил, — Проект удался. Объект находится в сознании.       В этот момент сердце Панталоне забилось с такой бешеной силой, что он отчётливо услышал его торжествующий стук в собственных ушах, заглушающий даже шум ветра за окном. Всё его напряжённое, уставшее тело вибрировало от электризующего напряжения, каждая клетка его существа кричала, ликовала и молилась одновременно. Он на мгновение прикрыл усталые, покрасневшие от бессонницы глаза, и перед его мысленным взором всплыло знакомое лицо Дотторе. Живое, насмешливое, с чуть прищуренными алыми глазами, с его высокомерной и такой уверенной ухмылкой, которая говорила: «Ну что, Феофан, я же тебе говорил, что я гений». И в этот момент Панталоне почувствовал, как в его груди, впервые за долгие месяцы, зарождается надежда.        «Знаешь, Панталоне, если когда-нибудь меня не станет, ты мог бы просто воссоздать меня из своей же памяти.»       Делец резко поднялся из-за стола, опрокидывая тяжелое кресло, которое с глухим стуком ударилось о мраморный пол, и его рука, дрожащая от переизбытка чувств, метнулась к спинке стула, где висела его чёрная, тяжёлая шуба с пушистым меховым воротником. В этом порыве нетерпения, он смахнул на пол целые стопки драгоценных контрактов с делегацией Ли Юэ, и белоснежные листы, исписанные изящным каллиграфическим почерком, разлетелись по паркету, но Панталоне даже не удостоил их мимолётного взгляда — сейчас для него не существовало ничего, кроме одной-единственной цели, которая маячила впереди.       —Где карета? — спросил он резко.       — У главного входа, Господин, ждёт вас с полной упряжкой, — ответил Баянов, едва успевая за ним в дверях.       — Сообщи секретарю, что я отменил все встречи на сегодняшний и на завтрашний день, — распорядился Панталоне, уже ступая по коридору торопливой поступью, — а потом, не мешкая, последуешь за мной следом на коне.       Он не поверит в это чудо, пока не убедится своими собственными глазами, пока не прикоснётся, не услышит знакомый голос. Он не хотел терять ни минуты драгоценного времени, и плевать он хотел на все контракты, потому что сейчас у него было дело куда более важное, чем вся мировая экономика, вместе взятая.

***

      Снежная пурга хлестала его по лицу колючими, мелкими льдинками, когда он, накинув шубу на плечи, вылетел из парадного входа банка и, не дожидаясь помощи кучера, вскочил в карету, которая тотчас же сорвалась с места, грохоча колёсами по обледенелой мостовой и унося его прочь. Всю долгую дорогу до окраины Снежной он просидел, не в силах найти себе места, нервно постукивая пальцами по бархатному сиденью и то и дело поправляя воротник, мешая свирепому холоду проникнуть внутрь, но дрожь его выдавала не столько стужа, сколько невероятное волнение, которое разрывало его изнутри на части.       Наконец, карета остановилась у неприметного, занесённого снегом здания, напоминающего заброшенный склад, и Панталоне выскочил наружу, вонзаясь сапогами в глубокий сугроб, и быстрым шагом направился к потайному входу, который открылся перед ним с пневматическим шипением. Длинный, тускло освещённый масляными лампами коридор тянулся вперёд, и его шаги гулко отдавались от голых стен, пока он наконец не достиг главного зала, где его уже встречал главный учёный, имени которого Панталоне не соизволил запомнить, а про себя, наградил уничижительной кличкой «Карлик» за его несуразный, низенький рост и вечно испуганный, мышиный взгляд.       —Каково состояние? — спросил Панталоне, рассекая длинный коридор широкими, энергичными шагами, его шуба развевалась за спиной и хотя его внешнее спокойствие казалось безупречным, внутри него бушевал настоящий ураган нетерпения.       Но сейчас, прежде чем броситься в объятия ожидаемого чуда, ему нужно было узнать все подробности, оценить ситуацию расчётливым умом банкира, чтобы быть готовым к любым сюрпризам. Главный учёный, семенящий рядом на своих коротких ножках, заговорил торопливо, сбивчиво, пересыпая свою речь научными терминами, которые были неинтересны Делецу.       —Состояние стабильное, Господин, более чем стабильное — все жизненные показатели в норме. Правда, объект... — он запнулся, боязливо покосившись на Панталоне, — пока ни на что не реагирует, как мы и предупреждали. Потребуется адаптация около двух недель, может быть, чуть больше. А память... с памятью, увы, сложнее: восстановление произойдёт в неопределённые сроки, от нескольких недель до нескольких месяцев, всё будет зависеть от индивидуальных особенностей...       Панталоне вздохнул, медленно и глубоко, стараясь унять бешеный стук своего сердца. По крайней мере, это была не такая уж большая проблема — он и так ждал долгое время и ещё чуть-чуть подождать, проявить это последнее, ангельское терпение он сумеет.       —Господин Панталоне, — продолжал лепетать учёный, заглядывая ему в глаза с подобострастным выражением, — нужно учитывать тот важный факт, что для активации мы использовали аномальную смолу и ваши личные фрагменты воспоминаний, которые вы предоставили, поэтому процесс нейтрализации побочных эффектов может быть...       Делец резко поднял руку, властным жестом останавливая эту ненужную, львиную долю бесполезного словоблудия, и его холодные, стальные глаза сверкнули в полумраке лаборатории — ему не важны были технические подробности того, как всё это происходило и какие сложности пришлось преодолеть учёным, ему нужен был только результат, который он уже почти мог осязать. Но его волновало кое-что другое, более практическое и насущное:       —Объекту, — произнёс он, и его губы заметно поморщились от этого слова, — необходимы какие-либо лекарства, препараты или иная поддерживающая терапия?       Учёный замотал головой с такой поспешностью, что его очки чуть не слетели с носа:       —Нет-нет, ни в коем случае! Абсолютно ничего не требуется, Господин, только круглосуточное наблюдение и абсолютный покой. Организм справляется самостоятельно, это чудо, настоящее чудо природы!       «Прекрасно, — мысленно заключил Панталоне, и его губы тронула мрачная усмешка, которая не предвещала ничего хорошего для этого тщедушного учёного. — Значит, больше вы мне не нужны». Свою мысль он оставил неозвученной, подарив учёному лишь вежливый кивок, но в его голове уже зрел чёткий план — теперь, когда главная цель достигнута, все эти лишние свидетели, знающие слишком много, станут лишь обузой, и он найдёт способ избавиться от них. Но это всё будет потом, а сейчас, сейчас он стоял перед закрытой белой дверью, за которой находился тот, кого он считал потерянным навсегда, и его рука, дрожа от волнения, уже тянулась к холодной металлической ручке, чтобы открыть эту дверь и войти.       Панталоне замер на пороге, ручку двери, позволил себе просто вдохнуть пропитанный антисептиками воздух, прежде чем резко дёрнуть дверь на себя, открывая проход в комнату. Он перешагнул порог, и его ноги, обутые в безупречно начищенные туфли, ступили на белый, ослепительно чистый кафельный пол. Свет здесь, в отличие от сумрачных коридоров, был приглушённым, золотистое свечение струилось из-под потолка.       Сама комната оказалась небольшой, даже тесноватой для такого грандиозного события: белые стены, отражающие этот свет, и минимум мебели, лишь самое необходимое, чтобы не отвлекать от главного. В центре стояла узкая, больничная койка, окружённая сложнейшей аппаратурой для слежения за жизненными показателями — мониторы мерцали десятками зелёных и синих огоньков, издавая тихое жужжание. И на краю койки сидел он...       Его волосы небесно-голубого отлива, показались Панталоне чуть длиннее, чем он помнил — они спадали на бледное лицо неровными прядями, закрывая высокий лоб и касаясь острых скул. Его кожа бледная, но на щеках уже проступал слабый румянец. Его пронзительные алые глаза, что когда-то заставляли трепетать даже самых смелых, были полуприкрыты и смотрели куда-то в сторону, мимо Панталоне и прибывшего с ним учёного.       — Оставьте нас, — выдохнул Панталоне, его голос дрогнул на последнем слоге, выдавая волнение. Учёный, низко поклонившись и даже не посмев поднять глаз на своего могущественного нанимателя, поспешно ретировался за дверь, оставляя их наедине.       И Панталоне вдруг осознал, что не знает, что делать дальше, как подступиться к этому человеку, который был одновременно и самым близким, и теперь, после долгой разлуки, казался чужим и отстранённым. Он, безусловно, был рад видеть это знакомое лицо, но в то же время его сердце сжала ледяная тревога — в пустых глазах не было искры, лихорадочного блеска, что был присущ только Дотторе, не было и тени его язвительной ухмылки, которая всегда появлялась на его губах. Помнил ли Дотторе о нём? Помнил ли он те годы, что они провели бок о бок, их разговоры, их планы? Или перед ним сидела лишь прекрасная оболочка, лишённая души и памяти?       Кашлянув в кулак, Панталоне попытался привлечь внимание сидящего перед ним человека, но в ответ молчание и тот же отсутствующий взгляд, устремлённый в пустоту. Он позвал его по имени — снова тишина, лишь аппаратура мерно пикала, отсчитывая удары его сердца. Совсем не так он представлял себе их встречу — в его мечтах Дотторе, как и прежде, вскочил бы с койки, начал бы размахивать руками, объясняя свою новую теорию, а не сидел вот так, безучастно глядя в стену.       Сделав несколько осторожных, крадущихся шагов, Панталоне медленно опустился на край койки, чувствуя, как матрас прогнулся под его весом, и теперь сидел совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, продолжая всматриваться в черты лица Дотторе. Он так долго ждал этого момента, так долго гнал от себя мысль, что может не увидеть его больше никогда, и теперь, когда он здесь, рядом, он не мог оторвать от него взгляда. Он скучал по нему, но он, Панталоне, гордый и несентиментальный, никогда, ни при каких обстоятельствах, не признался бы в этом вслух.       — Дотторе, — позвал его делец ещё раз, ожидая хотя бы малейшей реакции. Опять ничего. Учёный, правда, заранее предупреждал его, что Дотторе пока что находится в переходном состоянии и может не реагировать на внешние раздражители, но Панталоне, ослеплённый своим нетерпением, отказывался верить в это.       — Зандик?.. — ещё раз, уже шёпотом произнёс он старое имя и на этот раз его наконец-то услышали.       Дотторе повернул голову в его сторону, и его глаза, лишь мгновение назад пустые и мёртвые, чуть прищурились, когда он сфокусировал взгляд на сидящем рядом Панталоне. Это было похоже на чудо — в его взгляде снова вспыхнул огонёк и пронзительные глаза вновь стали теми самыми, что он помнил. Панталоне невольно вздрогнул, когда его накрыла волна воспоминаний — он вновь увидел их первую встречу, когда Дотторе точно также пристально смотрел на него, чуть склонив голову набок, изучая его.       — Феофан? — с лёгкой хрипотцой, выдохнул Дотторе.       Искренняя улыбка растянулась на бледном лице Панталоне. Он помнит! Он всё помнит! Перед ним сидит его Зандик. Он здесь, наконец-то он вернулся, и этот миг стоил всех бессонных ночей, всех сожжённых нервов и потраченных состояний. Панталоне, который никогда не был сентиментальным, который презирал любые проявления слабости и неуместных эмоций, сейчас просто не мог сдержать себя — вся его выдержка разбились вдребезги о волну счастья, нахлынувшую на него. Ему было плевать, что он выглядит сейчас слабым и уязвимым, плевать, что это признание может быть использовано против него в будущем — возможно, чуть позже он и пожалеет об этой минутной слабости, когда Дотторе, вошедший в полную силу, будет с хитрой усмешкой каждый раз напоминать ему об этом моменте.       Но сейчас он был счастлив, и, отбросив все запреты и условности, он крепко обнял Дотторе, прижимая его к себе, чувствуя тепло его тела, его дыхание на своей шее, биение его сердца. Он наконец-то мог убедиться наверняка, что это не сон, не очередной плод его больного воображения, а реальность. Панталоне почувствовал, как с его души спадает тяжёлый, давящий груз, как мрак, окутывавший его существование, начинает рассеиваться, уступая место животворному свету. Кажется, жизнь, наконец, начинает налаживаться.       — С возвращением, Зандик...

***

      Стоя на вершине заснеженного холма, Панталоне, кутаясь в дорогую шубу, смотрел вдаль, щуря глаза от бесчисленных снежинок, что налипали на его ресницы и таяли на бледной коже, оставляя после себя холодные, влажные следы. Отсюда, с этой возвышенности, открывался поразительный вид на бескрайний лес, чьи голые ветви были увешаны тяжёлыми, серебристыми хлопьями снега, на реку, которая, подобно змее, извивалась среди заснеженных равнин, и на лабораторию — детище, что была возведена по его прихоти. Теперь же, глядя на неё, он чувствовал спокойствие, ведь зрелище, развернувшееся перед ним, превосходило все его ожидания — столб густого, чёрного дыма поднимался вверх, смешиваясь с серыми, свинцовыми снежными облаками.       Среди этого безмятежного белого покрывала особенно приметно и неестественно мелькали языки пламени, что пожирали комплекс лаборатории. Огонь горел ярко, жадно, с диким треском и шипением, сжигая дотла все улики, бумаги, записи и чертежи, всё, что осталось внутри стен, превращая в пепел и угли плоды долгих трудов и доказательства его преступления. Языки пламени взметались к небу, танцуя последнюю, триумфальную и разрушительную пляску.       Позади него, тяжело дыша и задыхаясь от быстрого бега по глубокому снегу, остановился запыхавшийся Баянов, не до конца осознающий всю чудовищность того, что только что совершил. Из его пересохшего рта вырывалось густое облачко пара, оседающее на воротнике его пальто, и он, собравшись с силами, по-солдатски вытянулся, пытаясь скрыть дрожь в коленях.       — Господин Панталоне, всё выполнено, — отчитался он.       — Ты абсолютно всех учёных собрал там? — спросил Панталоне, не сводя глаз с завораживающего зрелища пламени, которое разгоралось всё сильнее. Ему нужно было убедиться, что никто из этих слишком любопытных умов не покинул помещение, не сбежал через чёрный ход или потайной туннель, ведь огонь должен был уничтожить все улики без остатка, включая и живые доказательства его тайны. Он не мог позволить себе роскоши оставить кого-то в живых, кто мог бы рассказать о запретных экспериментах, о том, что творилось в этих стенах.       — Да, Господин, — подтвердил Баянов, нервно сглатывая и чувствуя, как холодный пот стекает по его спине, заставляя рубашку неприятно липнуть к телу. Он и подумать не мог, что ему дадут такой приказ — запер всех учёных внутри и поджёг здание, превратив их в живых факелов, сгорающих заживо в этом аду. Но для чего это было необходимо? Разве эти люди не выполнили свою работу? Разве они не вернули к жизни того, кого нужно было вернуть?       — Но для чего это необходимо было? — осмелился спросить он, хотя знал, что должен молчать, что его место — исполнять, а не задавать вопросы, но любопытство, это погибельное человеческое чувство, играло с ним злую шутку, подталкивая его в бездну.       Панталоне не сразу ответил, выдерживая томительную паузу. Он неторопливо вытащил из серебряного портсигара тонкую сигарету, зажал её между губ и попытался прикурить от изящной золотой зажигалки, но из-за пронизывающего ветра пламя несколько раз гасло, пока, наконец, не занялось ровным, оранжевым огоньком. Выпустив в морозный воздух струю терпкого табачного дыма, который тут же развеялся в бешеной пляске снежинок, он, наконец, ответил безразличным тоном:       — Мне не нужны свидетели.       Свободную руку он сунул во внутренний карман дорогого пиджака, чуть расстегнув верхние пуговицы шубы, которая мешала его движениям, и через мгновение в его изящной руке, обтянутой тонкой кожаной перчаткой и украшенной перстнями, уже был зажат пистолет. Он поднял руку, направив чёрное дуло прямо в сторону Баянова, в упор глядя ему в глаза.       Раздался выстрел, который эхом прокатился по заснеженному лесу, вспугивая встревоженных птиц. Тело Баянова, мгновенно обмякло, как тряпичная кукла, и рухнуло в глубокий сугроб, пачкая чистый снег алыми, быстро расплывающимися пятнами крови. Свидетели Панталоне не нужны. Он не был готов из-за чьей-то случайной болтовни или трусости потерять то, что только что с таким трудом и такими жертвами приобрёл. Он не мог позволить даже тени сомнения упасть на его новообретённое счастье, и если для этого ему нужно было замарать руки в крови, пройти через грязь и преступления, то он готов был пойти на всё, как и подобает человеку, который слишком долго ждал и слишком много терял.