Ренессанс

      Детектив Кейн, сыщик с вечно подозрительным прищуром и жаждой справедливости, стоял напротив массивного письменного стола из темного дерева. Он даже не соизволил присесть в предложенное ему мягкое кожаное кресло, предпочитая оставаться на ногах, чтобы иметь возможность сверлить Панталоне взглядом сверху вниз, пытаясь застать его врасплох, уловить малейший признак лжи или нервозности. Его голос был режущим и настойчивым, когда он вновь, уже в который раз, задал свой коронный вопрос:       — Так вы утверждаете, что со Вторым Предвестником никак не связаны?       Панталоне, восседающий в своем массивном кресле, сдержанно вздохнул, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение. И двух недель не прошло с тех пор, как этот неугомонный Кейн в последний раз переступил порог его кабинета, и Панталоне уже было позволил себе обманчивую роскошь поверить, что его наконец-то оставят в покое, что все подозрения рассеялись как утренний туман, но нет — этот человек упорно возвращался. Собрав всю свою волю в кулак и надев на лицо привычную маску ледяного безразличия, Панталоне начал вновь повторять ту же самую фразу, которую использовал при каждом допросе:       — Я этого не говорил. Я был союзником, но в операции, что произошла в Сумеру, я не причастен. Мои дела были исключительно финансовыми, я лишь предоставлял ресурсы, как делал это всегда для всех Предвестников, и не более того.       Панталоне, надо отдать ему должное, подготовился к этому визиту с особой тщательностью, продумав каждую деталь своего алиби, которое подтверждалось десятками свидетелей и документами, якобы доказывающими, что все это время он находился в Снежной, занимался рутинными банковскими делами и никуда не отлучался. Сделать себе алиби для человека его положения и связей было проще простого — достаточно было подкупить пару чиновников, подделать несколько бумаг и попросить (скорее заставить) людей подтвердить его слова, и вот уже готова идеальная легенда, не вызывающая никаких подозрений. Однако его красноречие и безупречная логика, увы, никак не отразились на лице детектива, который лишь тихо хмыкнул в свои густые светлые усы, которые он постоянно теребил нервным жестом, делая вид, что глубоко и сосредоточенно обдумывает услышанное. Затем он взял увесистую кожаную папку, которую до этого держал зажатой под мышкой, извлек из нее лист бумаги и с торжественным видом положил его перед Панталоне на стол, прямо поверх дорогого пресс-папье из зеленого малахита.       — По нашим данным, за некоторое время до произошедшего вы подписали этот договор, — медленно, с нажимом произнес детектив, наслаждаясь эффектом, который, как он надеялся, произведет его заявление. — Однако вы, Господин Панталоне, предусмотрительно скрыли подробности того, что именно было спрятано в банковской ячейке по этому договору. Нам стало известно, что вы лично арендовали ячейку и поместили туда некий объект, но его содержимое остается для нас загадкой.       Панталоне нахмурился, его брови сошлись у переносицы, когда он, прищурившись, уставился на знакомый договор, который он составлял с Дотторе. Он и подумать не мог, что этот дотошный сыщик начнет рыскать в банковских архивах, что у него хватит ума и наглости добраться до конфиденциальных документов, которые должны были быть надежно скрыты под охраной лучших банковских систем. Челюсти Панталоне плотно сжались, а в груди поднялась холодная волна паники — если узнают, что он хранил часть души Дотторе, что он был тем самым курьером, который доставил ее в артерии земли в Сумеру, то его положение станет катастрофическим, и его обвинят в соучастии в преступлении, которое потрясло самые основы Тейвата. Однако Панталоне был слишком искушенным игроком, чтобы позволить себе проявить слабость в такой критический момент — он мгновенно взял себя в руки, выпрямился в кресле и сделал бесстрастное выражение лица, бросив на договор лишь короткий, пренебрежительный взгляд, словно перед ним лежал очередной отчет о мелких финансовых операциях.       — Господин Кейн, — начал он с ледяной вежливостью, в которой отчетливо слышались стальные нотки, — не забывайте, я ведь банкир, и подобные договоры — моя повседневная рутина. Я арендую ячейки для десятков клиентов, и каждый из них просит о конфиденциальности. Это абсолютно стандартная практика, и это ни в коем случае не является показателем моей виновности. Вы же не станете утверждать, что все банкиры Снежной — преступники только потому, что они хранят тайны своих клиентов?       — Пока мы не узнаем, что именно лежало в той ячейке, мы не можем гарантировать вашу непричастность к этому делу, — упрямо, с вызовом повторил Кейн, сверля его взглядом и не собираясь отступать. — Так что же там было, Господин Панталоне? Я советую вам быть откровенным, это в ваших же интересах.       Панталоне молчал. Его глаза смотрели на детектива сквозь тонкие стекла очков, и в их глубине тлел огонек опасности. Какой же въедливый человек, подумал он с нескрываемым раздражением, сколько же проблем и неприятностей этот Кейн доставляет ему своими бесконечными допросами и подозрениями. Он бы с огромным удовольствием устранил этого назойливого сыщика, но, к сожалению, на данный момент это было невозможно — Панталоне и так находился под пристальным надзором, за каждым его шагом следили десятки глаз, и любой неверный акт мог стать фатальным и разрушить все его тщательно выстроенные планы.       — К сожалению, не могу вам этого сказать, — с притворным сожалением произнес он, разводя руками в изящном жесте. — Коммерческая тайна, мой дорогой детектив. Клиент, который арендовал ту ячейку, строжайшим образом попросил о неразглашении, и я, как человек слова и чести, обязан хранить его секрет. Это этика моей профессии, и вы, как человек закона, должны ее уважать.       — То есть вы отказываетесь идти нам на встречу? — резко перебил его Кейн, его голос стал жестче и громче, — Это может расцениваться как сокрытие улик и как прямое препятствование следствию. Вы отдаете себе отчет в последствиях, Господин Панталоне?       О, Панталоне отлично улавливал недвусмысленную угрозу, которая повисла в воздухе, но он лишь слегка улыбнулся. Он слышал угрозы и похуже, угрозы, и уж точно его нельзя было напугать каким-то бумажным законом или пустыми посулами мелкого чиновника.       — Разве я скрываю что-либо, уважаемый Кейн? — спросил он с наигранным удивлением, поправляя очки на переносице. — Вы имеете полное право пойти в банк и потребовать у них информацию напрямую. Если у них есть основания для разглашения, я не буду препятствовать. Но сейчас, прошу меня простить, мне нужно работать, и время, как вы знаете, — деньги. Поэтому настоятельно прошу вас удалиться.       Детектив Кейн, не привыкший к столь наглому и бесцеремонному обращению, раздраженно сжал папку в руках, с шумом засунул в нее злополучный договор и, явно кипя от бессильной злобы, развернулся на каблуках. Снова он остался ни с чем, снова этот банкир ускользнул из его рук, оставив лишь горькое чувство поражения. Бросив на Панталоне последний, пронизывающий взгляд, который должен был испепелить его на месте, он сквозь стиснутые зубы процедил ледяное:       — Всего доброго, — и быстрым, тяжелым шагом направился к выходу.       В этот момент, дверь отворилась, и через порог переступил человек, облаченный в ослепительно-белую одежду с серебряной вышивкой Фатуи — символом его принадлежности к высшей элите этого грозного ордена. Детектив Кейн, всё ещё кипящий от раздражения и негодования после безрезультатного допроса, даже не удостоил незнакомца взглядом, прошествовав мимо него с высокомерно поднятой головой, даже когда тот учтиво отошел чуть в сторону, освобождая проход для этого неугомонного служителя закона. Злоба и досада бурлили в душе Кейна, словно лава в кратере вулкана, но он был слишком упёртым и слишком одержимым своим делом, чтобы сдаться после первой же неудачи, — он твёрдо решил, что обязательно найдёт способ докопаться до истины, и поэтому, не оборачиваясь, быстрым, решительным шагом направился прочь, на поиски новых доказательств, которые могли бы уличить банкира во лжи.       Панталоне, оставшись наедине со своим гостем, устало потёр переносицу, чувствуя, как головная боль, вызванная визитом Кейна, начинает потихоньку отступать, а затем, сделав глубокий вдох, откинулся на спинку своего массивного кресла, позволяя себе расслабиться хотя бы на мгновение. Только после этого он перевёл взгляд на пришедшего — было до нелепости непривычно видеть Дотторе в новом облачении, которое так разительно отличалось от его привычного образа.       Вместо его знаменитого, белоснежного камзола с перьевым воротником, который всегда сидел на нём безупречно, теперь был длинный, струящийся белый плащ, покрытый затейливыми чёрными узорами, и пересечённый множеством кожаных ремней с металлическими пряжками, придававшими ему суровый вид. Капюшон низко натянут на голову, скрывая его роскошные голубоватые волосы и половину лица, оставляя на виду лишь острый подбородок и тонкие, бледные губы, а маска, что закрывала верхнюю часть лица, тоже была другой — клюв стал чуть короче, а сам дизайн, выполненный в тех же чёрно-белых тонах, казался более утончённым и изящным, но всё равно сохранял ауру загадочности и безумия, что была присуща только Дотторе.       Панталоне пришлось долго и упорно биться с ним, уговаривая, убеждая и даже, в какой-то момент, угрожая, чтобы Дотторе согласился сменить свою узнаваемую одежду на нечто более нейтральное и незаметное, способное скрыть его истинную личность от посторонних глаз. Дотторе, как оказалось, был удивительно консервативен в вопросах стиля и категорически не желал менять свой образ, считая его неотъемлемой частью своей сущности, и именно поэтому сейчас, после долгих споров и компромиссов, получился вот такой странный, гибридный вариант, который, однако, неплохо справлялся со своей главной задачей — маскировкой.       — Этот человек доставляет тебе неприятности? — спросил Дотторе, чуть склонив голову набок в любопытном жесте, который Панталоне так хорошо помнил, и, не дожидаясь ответа, лениво, прошёлся по просторному кабинету, сложив руки за спину и ничуть не стесняясь своего присутствия, словно находился в собственных апартаментах, а не в кабинете хозяина.       — Скорее нервы треплет, — устало, с тяжёлым вздохом ответил Панталоне, и его голос, несмотря на внешнюю безмятежность, выдавал скрытую тревогу, что грызла его изнутри. Он не успел ещё зачистить все следы в банке, так как это было гораздо сложнее и требовало больше времени и изощрённых махинаций, чем обычное уничтожение улик, и он совершенно не рассчитывал, что кто-то настолько любопытный сунет нос в его банковские тайны. И теперь ему нужно было срочно, в кратчайшие сроки, придумать что-то новое, чтобы нейтрализовать эту опасную зацепку, прежде чем она обернётся против него катастрофой.       Рука его по привычке скользнула к верхнему ящику стола, где в отделении лежали его любимые сигареты, и, открыв его, он извлёк тонкую палочку табака, зажав её между губами. Он уже хотел было прикурить от изящной золотой зажигалки, как вдруг Дотторе возник перед ним, бесшумно появившись прямо у его стола. Он ловко выхватил сигарету из его пальцев, сжал её в кулаке, с хрустом размельчив табак и бумагу, а затем с брезгливым движением выбросил изуродованный окурок в хрустальную пепельницу.       Панталоне, ожидаемо, возмущаться не стал — он слегка приподнял бровь, с лёгким удивлением наблюдая за этой демонстрацией силы и заботы. Он помнил, как Дотторе всегда ненавидел его привычку курить, как они спорили по этому поводу бесчисленное множество раз, причём каждый спор заканчивался одним и тем же — Дотторе просто выбрасывал его сигареты и смотрел на него осуждающим взглядом. И то, что он повторил этот жест сейчас, означало лишь одно — его воспоминания постепенно восстанавливаются, и он уже вспомнил эту их маленькую войну.       Банкир, подпёрнув рукой свой острый подбородок, с лёгкой улыбкой наблюдал за тем, как Дотторе, уже по-хозяйски, бесцеремонно расхаживает по его кабинету, останавливаясь у книжных шкафов, разглядывая какие-то мелочи, а затем его взгляд упал на массивный рояль из тёмного палисандра, стоящий в углу, и, словно подчиняясь внезапному порыву, он направился прямо к нему. Он сел на стул с бархатной обивкой, открыл тяжёлую, лакированную крышку, открывая взгляду ряд белоснежных и чёрных клавиш, и его длинные, тонкие пальцы с неуверенностью коснулись клавиш. Он пару раз прошёлся по клавишам, пытаясь сыграть какую-то сложную комбинацию, но пальцы то и дело сбивались, пропуская ноты, и он останавливался, нахмурившись, а затем снова пытался, но иногда фальшивил, издавая резкие, диссонирующие звуки, после чего надолго замирал, глядя на клавиши в немом, напряжённом вопросе, будто силясь вспомнить давно забытую мелодию.       Панталоне сначала просто сидел и смотрел на эту картину, позабыв на мгновение о всех своих проблемах и тревогах, о Кейне и его навязчивых расспросах, потому что сейчас ему было забавно и трогательно наблюдать за этой попыткой Дотторе вернуть себе утраченные фрагменты прошлого. Он медленно, неслышно поднялся со своего кресла, бесшумно пересёк комнату, и, опустившись в мягкое кресло, стоящее рядом с роялем, устроился поудобнее, приготовившись наслаждаться этим редким, драгоценным зрелищем, когда Дотторе находился в замешательстве.       Он позволил себе задать вопрос, который крутился у него на языке с того самого момента, как Дотторе переступил порог его кабинета:       — Как проходит адаптация?       Голос звучал мягко и в нём не было и следа ледяной официальности, с которой он разговаривал с детективом Кейном всего несколько минут назад.       Дотторе на мгновение задумался, а затем ответил с той лёгкой интонацией:       — Относительно приемлемо. Большую часть фрагментов я уже вспомнил. Я помню наши разговоры, помню Снежную, помню свои эксперименты и теории. Пока что я не вижу серьёзных провалов, хотя кое-какие детали, как этот рояль, например, всё ещё ускользают от меня, но я уверен, что это лишь вопрос времени.       — Чудно, — выдохнул Панталоне, и его улыбка стала шире, осветив всё его обычно суровое лицо редким восторгом. Он искренне радовался тому, что процесс восстановления памяти проходит так быстро и гладко, без осложнений и провалов, которые могли бы превратить его новообретённого друга в чужого, беспомощного человека. Благо, что все их общие годы, все их споры, планы и безумные идеи возвращались к Дотторе один за другим, словно мозаика, складывающаяся в единую картину, и это не могло не радовать его сердце, которое так долго было разбито и опустошено.       Однако Дотторе неожиданно издал тяжелый, преувеличенно-страдальческий вздох, полный тоски по утраченному. Его пальцы на мгновение замерли над клавишами, и он, не поворачивая головы, заговорил с той манерной, театральной меланхолией, которую Панталоне знал слишком хорошо:       — Вот только невыносимо скучно. То есть, понимаешь, я сижу здесь, в твоём роскошном кабинете, пью дорогой кофе, играю на старом рояле, но мои руки буквально чешутся от безделья. Вот если бы у меня была лаборатория... — начал он, тщательно растягивая последнее слово, и этот многообещающий, многозначительный намек был столь прозрачен, что Панталоне даже не пришлось напрягать слух, чтобы уловить скрытое послание, которое ровно означало: "Я хочу, чтобы ты немедленно оборудовал для меня новую лабораторию, и я знаю, что ты это сделаешь".       Панталоне обречённо вздохнул, понимая, что этот разговор неизбежен, и начал осторожно, с дипломатичностью опытного переговорщика, пытаться объяснить своему нетерпеливому другу всю сложность ситуации:       — Дотторе, мы ведь уже говорили об этом. Я не смогу сделать это просто так, быстро и без последствий. Строительство новой лаборатории займёт уйму времени, это потребует огромных ресурсов и, самое главное, людей. А люди — это риск, Дотторе, постоянный, невыносимый риск того, что тебя могут случайно раскрыть, что кто-то проболтается, что твой тайный проект станет достоянием общественности, и тогда всем нашим стараниям придёт конец.       Он не хотел даже думать о том, что Дотторе снова могут обнаружить, что его могут отнять у него, и поэтому он был готов стоять на своём до последнего, даже если это вызовет гнев или недовольство ученого.       — А если секретную лабораторию? — неожиданно предложил Дотторе, и его голос зазвучал хитро, словно он уже давно обдумывал эту идею. — Скажем, прямо у тебя в поместье, на нижних ярусах? Там же наверняка есть подвалы, старые подземные ходы, ещё со времён строительства. Мы оборудуем их, никто не узнает, и я смогу работать в полной безопасности, прямо у тебя под носом.       — У меня в поместье? — переспросил Панталоне, и его глаза слегка расширились от неожиданности — он настолько опешил от этой дерзкой, самонадеянной идеи, что на мгновение даже потерял дар речи. Отдать свои собственные подземные этажи для лаборатории Дотторе? В его же жилом доме, где он спит, принимает гостей и пытается сохранить хоть какое-то подобие нормальной жизни? Да Дотторе же ему всё поместье разнесёт к чёртовой матери своими взрывами и безумными экспериментами! Нет, это было за гранью разумного, и Панталоне уже открыл рот, чтобы высказать все свои аргументированные возражения, как вдруг его перебили.       — Так и знал, что ты согласишься — воскликнул Дотторе с таким ликующим, торжествующим тоном, будто вопрос был уже решён окончательно, и Панталоне лишь моргнул, чувствуя, как его лицо начинает заливать лёгкая краска смущения и раздражения.       — Но я даже не давал ответа! — возмутился он, повышая голос.       — На тебя всегда можно положиться, — беззаботно, не замечая его протестов, ответил Дотторе.       — Ты вообще меня слушаешь?       Дотторе низко, бархатисто рассмеялся. Он вновь повернулся к роялю, и его пальцы, уже с большей уверенностью, начали играть несложную, но удивительно красивую и трогательную мелодию.       "Ты невыносимый, — подумал он, глядя на знакомую спину, на плавную линию плеч и этот гордый изгиб головы, — абсолютно, безнадёжно невыносимый". И всё же, несмотря на все споры, несмотря на все его нелепые и опасные идеи, Панталоне не мог сердиться на него по-настоящему. Таким Дотторе был всегда — настойчивым, хитрым, обаятельным до невозможности и совершенно неспособным принимать чужое мнение во внимание. И таким он, к счастью, и останется, и за это Панталоне был ему благодарен больше, чем за все слова на свете.

***

      Сегодня погода Снежной неожиданно решила смилостивиться над своими жителями и даровала им истинное благословение — теплое солнце, которое, словно золотой шар, с трудом, но упорно пробивалось сквозь пушистые, ватные облака, заливая бескрайние снежные просторы ослепительным, искрящимся светом. Однако эта мимолётная, обманчивая благодать, как это часто бывает в северных краях, сопровождалась и лютым, беспощадным морозом, который, подобно голодному зверю, больно кусал все открытые участки кожи. И в этот студеный, но светлый день детектив Кейн пребывал в необычайно приподнятом настроении, ведь ему, наконец, удалось нарыть кое-какие многообещающие улики, которые могли стать той самой ниточкой, ведущей к разгадке тайны Девятого Предвестника, и теперь оставалось лишь проверить их достоверность.       На его месте любой другой, менее дотошный и менее одержимый сыщик, давно бы уже оставил это дело в покое, поставив на бумагах жирное клеймо невиновности господина Панталоне и переключившись на более простые и понятные преступления. Однако у Кейна были свои, глубоко личные причины продолжать это расследование, которые грызли его изнутри и не давали ему покоя ни днём, ни ночью. Его младший брат, наивный и доверчивый простак, когда-то, по глупости или по отчаянной нужде, связался с Панталоне, заключил с ним контракт, надеясь поправить своё шаткое финансовое положение, но в итоге обанкротился из-за той самой невыгодной, кабальной сделки, которую ему подсунули под видом щедрого предложения. Ему обещали золотые горы, сулили безбедную жизнь и богатство, а в итоге он получил ровным счётом ничего — его бизнес рухнул, дом был продан за долги, репутация разрушена, а сама жизнь скатилась в такую пропасть, хуже которой не придумаешь: ушла любящая жена, не выдержав бесконечных унижений и нищеты, он сам, сломленный и уничтоженный, пристрастился к горькому, дешёвому пойлу и теперь едва сводил концы с концами, влача жалкое существование на дне общества. И именно тогда Кейн затаил в своей душе жгучую, холодную злобу на Девятого Предвестника, на этого лощёного, высокомерного банкира, который одним росчерком пера, одной лишь подписью, разрушил жизнь его семьи, и с тех пор он терпеливо, как голодный волк, выжидал удобного момента, когда удача повернётся к нему лицом. И этот момент, наконец, настал — подозрения в причастности Панталоне к делам Дотторе, его странные, загадочные поступки стали тем самым ключом, который мог открыть дверь к правде, и Кейн поклялся себе, что не остановится, пока не доведёт дело до конца.       И вот, словно сама судьба подкинула ему новую, жирную зацепку, до него дошли слухи, что Баянов, тот верный помощник Панталоне, бесследно пропал, не оставив после себя ничего. Говорили, что в последнее время он был личным служащим Панталоне, выполнял его поручения и был при нём неотлучно, а затем — сгинул, и это исчезновение заставило Кейна насторожиться ещё сильнее. Он начал рыть информацию с удвоенной силой, перетряхивая архивы, опрашивая свидетелей, и ему, наконец, удалось найти кое-что действительно интересное — в последний раз Баянова видели в качестве кучера, правящего каретой, которая уверенно держала путь в южную сторону, туда, где, как известно, не было ни посёлков, ни городов, ни даже отдалённых хуторов из-за совершенно непригодного для жизни человека ландшафта, покрытого вечными льдами и непроходимыми лесами. Это было более чем странно — зачем кому-то ехать в эту пустынную, мёртвую глушь, где нет ни души, ни крова, ни даже приюта для путника? И что самое тревожное — карета так и не вернулась обратно своему хозяину.       И всё же детектив Кейн, движимый упрямством и верой в свою интуицию, решил лично отправиться в неизведанную сторону, рискуя своей жизнью и здоровьем, но твёрдо надеясь найти хотя бы малейшие зацепки, которые могли бы пролить свет на это запутанное дело. Он прекрасно понимал, что это весьма неразумная, даже безрассудная поездка — найти иголку в стоге сена было бы куда проще, чем отыскать следы давно сгинувшей кареты в этом безбрежном, белом океане, где каждый сугроб, каждая снежная волна были одинаковыми, но пробовать всё же стоило, ибо отступать он не привык.       Кейн оседлал крепкого, выносливого коня и, закутавшись в тяжёлый меховой плащ, направился на юг, в самое сердце ледяной пустыни. Вокруг было белым-бело — бескрайние, белоснежные просторы, покрытые нетронутым, искрящимся снегом, что сиял и переливался под солнечными лучами, словно россыпь драгоценных, многогранных алмазов, рассыпанных по бесконечному бархатному полю. Гигантские, вековые ели, покрытые тяжёлыми шапками снега, склонили свои мохнатые ветви низко к земле, словно устав от своей ноши, а неровные сугробы стелились по земле — то низкие и пологие, то высокие и острые, похожие на застывшие волны в бурном океане. Даже в этом лютом, пронизывающем морозе, который, казалось, должен был убить всё живое, природа продолжала существовать — где-то в далеке слышался звонкий щебет птиц, а иногда, откуда-то из глубины заснеженного леса, доносился протяжный, тоскливый волчий вой, напоминающий путнику о дикой, необузданной силе, таящейся за этой кажущейся безмятежностью.       Кейн добрался далеко, углубившись в самую чащу снежного леса, где ветви деревьев смыкались над головой, создавая тенистый, сумрачный полог, и понял, что каких-либо следов от кареты здесь не осталось — метель уже давно замела все отпечатки колёс и копыт. Оставалось лишь надеяться на чудо — на то, что карета не была полностью занесена снегом и не находится сейчас где-то здесь, в нескольких шагах от него, в виде огромного, безмолвного сугроба.       Более двух часов он бродил по этому ледяному лабиринту, выискивая хоть что-нибудь — обломок колеса, кусок упряжи, тёмное пятно на снегу, — но вокруг лишь нетронутая белизна. Он уже было подумал, что пора сдаться и вернуться, чтобы начать поиски информации с другой стороны, ведь сейчас он явно зашёл в тупик, и время, потраченное на эти бесплодные блуждания, можно было использовать с большей пользой, но отчаяние и злость на себя заставляли его продолжать.       Однако, когда он почти смирился с мыслью, что его поездка была напрасной и что он зря потратил драгоценное время на эти бесконечные блуждания по заснеженной глуши, его цепкий взгляд вдруг выхватил из белой, монотонной пелены нечто, что заставило его сердце пропустить удар и забиться с удвоенной силой. В одном из глубоких оврагов, почти полностью засыпанных снегом, он с трудом, но отчётливо различил угол тёмной, деревянной крыши кареты, которая наклонилась на бок. Видна не вся крыша, а лишь половина, и ещё один, бросающийся в глаза деталь — острый, металлический штифт, служивший изящным украшением на самой середине крыши. Вот оно, то, что он так отчаянно искал.       Детектив Кейн, почувствовав прилив адреналина и торжества, быстро, но осторожно спешился с коня, крепко взяв его за поводья, и, пробираясь сквозь высокие, рыхлые сугробы, подошёл ближе к краю оврага, стараясь оценить глубину и опасность этого места. Он понимал, что самому спускаться туда, не имея ни верёвок, ни инструментов, ни напарников, было бы верхом безрассудства — овраг был глубоким, а снег на его склонах лежал неровно и мог в любую минуту обрушиться вниз, погребая под собой незадачливого исследователя. Поэтому он решил, что стоит вернуться в город, взять всё необходимое снаряжение и нескольких крепких, надёжных людей в помощь, чтобы уже наверняка добраться до этой кареты.       Но в этот самый момент его конь, который до этого вёл себя спокойно и послушно, как дрессированное животное, внезапно встрепенулся, издав громкое, тревожное ржание, которое эхом прокатилось по заснеженному лесу, нарушив его гробовую тишину.       — Ну чего ты, — с лёгким раздражением пробормотал Кейн, ласково, успокаивающе похлопав своего верного скакуна по тёплой морде, стараясь унять его внезапный, ничем не объяснимый испуг.       Однако его слова не возымели никакого эффекта — напротив, конь, чьи глаза расширились от дикого, животного ужаса, вдруг встал на дыбы, яростно забил копытами в воздухе, издавая пронзительное ржание и, вырвав поводья из ослабевших рук ошарашенного детектива, резко рванул в сторону, с бешеной скоростью кидаясь прочь сквозь глубокие, рыхлые сугробы. Он мчался, словно за ним гнались демоны, сметая всё на своём пути, и вскоре его огромная, тёмная фигура скрылась, растворившись в снежной пелене, оставляя детектива одного, посреди этой безмолвной пустыни.       — Что за... — только и успел выдохнуть Кейн, провожая взглядом исчезающего коня, но его негодование длилось недолго — очень быстро его сменило иное, гораздо более неприятное чувство: напряжение, которое пробежало мурашками по его спине. Животное, такое выносливое и бесстрашное, явно чего-то испугалось, и этот испуг был настолько сильным, что заставил его забыть о хозяине и кинуться в бега. Но чего именно? Что могло так напугать его в лесу, где, казалось, не было ни души?       Стараясь унять бешено колотящееся сердце, Кейн отошёл подальше от оврага, пройдя немного назад, на более ровную, открытую поляну, где снег лежал гладко и ровно. Здесь было тихо — скрипучий звук его собственных шагов нарушал тишину, да лёгкий ветерок шевелил снежную пыль на поверхности.       Кар!       Кейн вздрогнул от неожиданности, его плечи резко напряглись, а рука инстинктивно потянулась к кобуре под плащом. Он обернулся, но вокруг никого не было — лишь белые, пустые деревья и снег. Надо же было, какой-то птицы испугаться, подумал он с досадой, но в груди уже зарождалось смутное, тревожное предчувствие.       Кар!       Раздалось снова, на этот раз справа и он резко, как пружина, развернулся на звук. На нижней ветке старой, раскидистой ели сидел крупный, чёрный ворон, чьё оперение, маслянисто-блестящее, резко контрастировало с ослепительной белизной окружающего снега. Его чёрные, как бусинки, глаза смотрели прямо в душу Кейна с оценивающим любопытством, и от этого взгляда по спине пробежал неприятный холодок. Ворон встрепенул крыльями, подняв небольшой вихрь снежной пыли, и вновь издал громкое, резкое карканье.       В ответ на этот зов, словно по команде, со всех сторон раздался оглушительный, многоголосый хор воронов, и Кейн, с ужасом замерев на месте, медленно поднял голову вверх. На макушках всех ближайших деревьев, на оголённых ветвях, сидели десятки, если не сотни воронов — они покрывали ветки, словно тёмные пятна, нарушая идиллическую белизну зимнего пейзажа, и все они, как один, смотрели прямо на него. Откуда их столько? Почему они собрались именно здесь, в этой глухой, безлюдной чаще? Вопросы роились в голове Кейна, смешиваясь с чувством неподдельного ужаса, от которого его желудок скрутило в тугой узел. До этого он не слышал ни единого звука из этой птичьей стаи. А теперь они разразились этим оглушительным, жутким криком.       А затем снова тишина, столь же внезапная, как и эта какофония. Вороны замолчали, и даже ветер притих, и Кейн остался стоять один посреди пустой поляны, смотря на замерших, чёрных птиц, и чувствуя, как холодный пот стекает по его вискам.       Вороны взмыли вверх, подчиняясь единой команде, и в то же мгновение воздух над поляной превратился в безумный, хаотичный вихрь из чёрных, маслянисто-блестящих перьев, пронзительных криков и хлопающих крыльев. Они кружились над макушками вековых елей, образуя воронку. А затем эта тёмная, живая масса резко ринулась вниз, прямо на ошеломлённого детектива, который стоял, заворожённый этим странным, необъяснимым поведением птиц, совершенно не готовый к тому, что последует дальше, ибо кто вообще мог ожидать подобного нападения посреди безмолвного леса?       Первый ворон, самый крупный и дерзкий, вонзился в лицо Кейна с такой яростью, будто был не птицей, а орудием чьей-то мстительной воли, — его острые, как иглы, когти глубоко пропахали кожу на щеке, оставляя за собой кровавые борозды, а его крепкий клюв с силой ткнулся в глаз, который детектив успел рефлекторно зажмурить, но даже сквозь сомкнутые веки он почувствовал резкую боль, от которой на глаза навернулись слёзы. Кейн зашипел от боли, отшвырнул от себя птицу, закрывая лицо дрожащими руками, но это было лишь начало его кошмара. Вся стая, словно обезумев от крови и запаха страха, обрушилась на него единым, тёмным потоком — они вцеплялись в его одежду, разрывая плотную ткань мехового плаща и дорогого пальто, оставляя на теле глубокие, кровоточащие царапины, и их клювы, мелкие и острые, долбили открытые участки кожи, оставляя на шее, на руках, на лице множество маленьких, но болезненных ран, из которых сочилась алая кровь.       Детектив закричал громко, пытаясь напугать этих обезумевших тварей своим криком, пытаясь хотя бы немного защититься от атаки, но вороны, похоже, были глухи к его мольбам и страху. Они не сбавляли темпа, их атака становилась всё более яростной и ожесточённой, и они всё больше напоминали не просто птиц, а настоящих стервятников, почуявших запах умирающей добычи, которые не остановятся, пока не сожрут её заживо, не оставив от неё ни единого кусочка. Кейн, ослеплённый и оглушённый, сделал несколько хаотичных, неуверенных шагов назад, пытаясь вырваться из этого живого, щиплющего и рвущего ада, но перед его глазами мелькали лишь чёрные перья и крылья, закрывающие весь обзор, и он не мог даже разобрать, где находится, а открыть глаза было смерти подобно — вороны, эти хитрые и жестокие создания, то и дело норовили клюнуть его прямо в зрачки.       Сделав ещё один шаг назад, его нога вдруг поскользнулась на рыхлой поверхности оврага и он, потеряв равновесие, с громким криком рухнул на землю, сразу же покатившись вниз, хватаясь пальцами за осыпающийся, крошащийся снег, который таял в его руках, не давая ни малейшей опоры. Его тело кувыркалось вниз, пока наконец, он не почувствовал резкий, пронзительный порыв боли в груди — такой силы, что на мгновение он лишился дара речи, и из его пересохшего горла вырвался хриплый выдох. Его спина с силой наткнулась на металлический штифт, который торчал из крыши перевёрнутой кареты, и холодный прут прошёл прямо сквозь его грудную клетку, пробивая лёгкое, оставляя после себя рваное отверстие, из которого хлынула тёплая кровь.       Детектив Кейн захрипел, его лёгкие наполнились кровью, и каждый вдох давался ему с мучительной болью. Он не мог пошевелиться, не мог даже закричать, привлечь чьё-то внимание — он был пригвождён к этому металлическому колу, и его тело, пронизанное агонией, начало слабеть и неметь, теряя последние силы. А вороны, словно почувствовав его беспомощность и приближающуюся смерть, с ликующим карканьем слетелись в овраг, облепляя его тело, покрывая его чёрным, шевелящимся покрывалом, и начали свой жестокий пир. Они жадно, с неутолимой алчностью, клевали его разорванную грудину, отрывая клювами куски тёплого, ещё живого мяса, окрашивая свои клювы в багровый цвет, и несколько особенно наглых птиц уже добрались до его остекленевших, неподвижных глаз, вонзаясь в них своими острыми клювами.       На ветке старой ели, возвышающейся над этим кровавым пиршеством, сидел ворон, который смотрел на Кейна своими чёрными бусинками глаз. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на происходящее с разумной сосредоточенностью, словно оценивая работу своих собратьев. А затем его чёрные глаза, пустые и холодные, вдруг резко, на кратчайшее мгновение, засветились алым, тлеющим светом. А потом этот огонь погас, и глаза ворона снова стали обычными, чёрными. Ворон встрепенул перьями, издал короткое, гортанное карканье, и его собратья оторвались от кровавого ужина и, один за другим, бесшумно взмыли в небо, исчезая в серой, снежной пелене, оставляя в овраге истерзанное тело и кровавые пятна на снегу, которые бесследно засыпала поднявшаяся метель.