Время круассанов

***

Утро началось как обычно. Йен пришёл в четыре, включил духовку, достал муку. В 04:05 скрипнула задняя дверь, и Микки вошёл, стряхивая с воротника ноябрьскую морось. Он был в хорошем настроении — насколько это вообще было для него возможно. Даже кофемашину не обругал, а просто включил и погладил по боку, как старую кошку. — Ты сегодня добрый, — заметил Йен. — Я всегда добрый. — Ты всегда ворчливый. Добрый — это новое. — Заткнись, Галлагер. — Вот это я узнаю́. Микки фыркнул, но без злости. В последние дни он стал чаще улыбаться — теми самыми короткими, спрятанными в уголках губ улыбками, которые Йен научился замечать. После кино, после поцелуя у подъезда, после всех этих маленьких шагов, которые они сделали навстречу друг другу, Микки стал чуть менее колючим. Чуть более... расслабленным. Как будто он наконец поверил, что всё это по-настоящему.

***

Смена шла своим чередом. Миссис Грин в семь, булочка с корицей, чай. Галстук в 7:30, чёрный кофе, «Доброе утро». Студент днём, круассан. Подросток после обеда, печенье. Всё было на своих местах. Микки стоял за стойкой и протирал кофемашину, когда колокольчик звякнул — резко, требовательно. Микки поднял голову. И замер. В пекарню вошёл мужчина. Крупный, седой, с тяжёлым лицом и красными прожилками на носу. На нём была старая кожаная куртка, потёртая на локтях, и тяжёлые ботинки, которые громко стучали по полу. Татуировки на пальцах — выцветшие, синие, тюремные — выглядывали из рукавов. Он обвёл пекарню взглядом — оценивающим, хозяйским, — и остановился на Микки. — Здорово, сынок.

***

Голос был низкий, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много курили и много орали. Микки не ответил. Его рука, державшая тряпку, побелела на костяшках. — Чего молчишь? Не рад отца видеть? Терри Милкович подошёл к стойке. От него пахло табаком, дешёвым виски и чем-то ещё — запахом тюремной одежды, который не выветривается неделями. Он был крупнее Микки, шире в плечах, и двигался с той особой уверенностью, которая появляется у людей, привыкших подавлять других. — Ты как здесь оказался? — спросил Микки. Голос был ровный, но Йен, который в этот момент вышел из кухни за мукой, сразу услышал в нём что-то не то. Что-то, чего он никогда раньше не слышал. Страх. — Вышел, — сказал Терри, усмехаясь. — За хорошее поведение. Представляешь? Я — и хорошее поведение. Он оглядел пекарню, витрину с выпечкой, кофемашину. — Значит, тут ты теперь. А я всё думал: куда мой сынок подевался? Бар закрылся, а он исчез. Пришлось через людей узнавать. Пекарня, говорят. Сладкий угол. — Он хмыкнул. — Сладкий угол. Это ж надо. — Что тебе нужно? — спросил Микки. — Денег. На первое время. Немного. По-семейному. — У меня нет. — Врёшь. Ты работаешь. У тебя есть. — Я сказал — нет. Терри перестал улыбаться. Его лицо, и без того неприятное, стало жёстким. Он опёрся руками о стойку, нависая над Микки. — Ты мне должен, сынок. Я тебя растил. Кормил. Поил. Ты забыл? — Я ничего тебе не должен. Уходи. В этот момент Терри перевёл взгляд. Йен стоял в дверях кухни, смотрел на них, и на его лице была тревога — не за себя, за Микки. Терри посмотрел на Йена, потом снова на Микки. Что-то в его глазах изменилось. Он понял. Сразу, без слов, без объяснений. — Понятно, — сказал он. Голос стал тише, но опаснее. — Ты теперь такой. Микки не ответил. Его челюсть сжалась. Терри посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл взгляд на Йена. — А ты кто? — спросил он. — Его начальник? Или кто-то ещё? — Я пекарь, — сказал Йен спокойно. — Работаю здесь. — Пекарь. — Терри хмыкнул. — Ну-ну. Пекарь. Он снова повернулся к Микки. — Я зайду ещё, сынок. Мы не договорили. — Уходи, — повторил Микки. На этот раз голос был твёрже. Терри поднял руки — дескать, сдаюсь, — и направился к выходу. У двери он обернулся. — Семья должна держаться вместе, — сказал он. — Ты забыл это. Но я напомню. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. В пекарне наступила тишина.

***

Микки стоял у стойки, сжимая тряпку, которая уже давно перестала быть влажной. Его плечи были напряжены до предела. Дыхание — поверхностное, частое. Йен сделал шаг к нему, но Микки резко развернулся и ушёл в подсобку. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Йен остался в зале. Миссис Грин, которая всё ещё сидела у окна, смотрела на него с тревогой. Студент в углу сделал вид, что ничего не заметил. Йен подошёл к стойке, поправил перевёрнутую чашку, которая почему-то лежала на боку. Руки у него тоже дрожали. Он дал Микки полчаса. Ровно тридцать минут он стоял за стойкой, варил кофе, улыбался посетителям, которые, к счастью, заходили редко, и ждал. Он знал, что Микки нужно время. Что он не любит, когда его видят слабым. Что он должен собраться сам, прежде чем выйти к кому-то.

***

Через полчаса дверь подсобки открылась. Микки вышел. Лицо было серое, но сухое. Он не плакал — Йен знал, что Микки вообще не умеет плакать, разучился много лет назад. Но что-то в нём было сломано. Что-то, что Терри задел одним своим присутствием. Йен подошёл к нему и молча обнял. Микки замер — как всегда в первую секунду, как всегда, когда кто-то касался его без угрозы. Но через секунду он сдался. Уткнулся лбом в плечо Йена. Руки повисли вдоль тела, но Йен чувствовал, как он дрожит. — Это мой отец, — сказал Микки глухо. — Я понял. — Я думал, он ещё год будет сидеть. Я не знал, что он вышел. — Ты не мог знать. — Он узнал, где я работаю. Он приходил сюда. Он видел тебя. — Это ничего не меняет. — Меняет, — Микки отстранился. Глаза у него были красные, хотя слёз не было. — Он видел тебя. Он понял. Ты не знаешь, на что он способен. — А он не знает, на что способен я, — сказал Йен. — Галлагер, он... — Микки. — Йен взял его за плечи. — Я работал на скорой в худших районах Чикаго. Я видел людей пострашнее твоего отца. Я не боюсь. — А я боюсь, — сказал Микки. — За тебя. Не за себя. За тебя. Йен замолчал. Он видел, как Микки смотрит на него — не со страхом, а с чем-то большим. С тем, чему они оба ещё не дали названия вслух. — Мы справимся, — сказал Йен. — Вместе. Микки ничего не ответил. Но он не отодвинулся. И через минуту снова уткнулся лбом в его плечо.

***

Вечером, после закрытия, Микки сидел на заднем дворе. Тот же ящик, та же кирпичная стена, та же полоска серого неба над головой. Он курил, выпуская дым в ноябрьскую морось. Йен вышел к нему, сел на соседний ящик. — Он бил мать, — сказал Микки. — Долго. Я тебе рассказывал. — Да. — Она оглохла из-за него. Ты знал? — Нет. — Ударил по голове. Она упала. Когда очнулась, уже ничего не слышала. Врачи сказали — необратимо. Он даже не извинился. Сказал: «Сама виновата». Йен молчал. Слушал. Микки затянулся, выдохнул дым. — Я хотел его убить. Когда мне было пятнадцать. Стоял над ним с ножом, пока он спал. Не смог. Не из-за него — из-за неё. Она бы не пережила. А потом, когда её не стало... я уже уехал. Сбежал. И он сел — не за это, за другое. Я думал, что больше никогда его не увижу. — Но он вернулся. — Он всегда возвращается. Йен помолчал. Потом положил руку Микки на спину — между лопаток, туда, где напряжённые мышцы были сжаты в узел. — Ты не один теперь, — сказал он. Микки не ответил. Но спина под ладонью Йена чуть расслабилась. — Он может вернуться, — сказал Микки. — В пекарню. Или к тебе домой. Ты должен знать. — Я знаю. — Если он что-то сделает... — Я позвоню Карлу. У него смена через день, и он носит пистолет. Микки издал короткий смешок — невесёлый, но и не горький. — Твой брат-коп. Точно. Забыл. Они посидели ещё немного. Сигарета догорела до фильтра. Микки ткнул окурок в кирпич и встал. — Завтра в четыре? — спросил он. — Ага. — Я приду. Он не заставит меня прятаться. — Я знаю. Микки зашёл в пекарню, чтобы забрать куртку. Йен остался на заднем дворе ещё на минуту. Он смотрел на серое небо и думал о том, что Терри Милкович — не просто старый пьяница. Он угроза. И он вернётся. Но сейчас, в эту минуту, Микки был в безопасности. И этого было достаточно.