Время круассанов

***

За полчаса до закрытия в пекарне было тихо. Студент в сером свитере допивал свой капучино за угловым столиком, листая что-то в телефоне. Миссис Грин ушла ещё днём, Галстук — тоже. Подросток сегодня не приходил. Оставалось только дождаться, пока студент соберёт вещи, и можно было закрываться. Микки протирал кофемашину. Движения были спокойными, размеренными — за последние дни он снова стал собой. Не тем колючим, закрытым Микки из первой недели, а другим — тем, который появился после кино, после поцелуев, после разговора на заднем дворе. Он всё ещё оглядывался на дверь чаще обычного, но уже не вздрагивал от каждого звонка колокольчика. Йен был на кухне — домывал противни, готовил тесто на завтра. Через открытую дверь ему было видно зал: стойку, витрину, пару столиков, студента. И Микки. Он часто смотрел на Микки. Колокольчик звякнул. Микки поднял голову — и замер. Тряпка выпала из его рук.

***

В пекарню вошли трое. Терри Милкович шагал первым — всё та же кожаная куртка, всё те же тяжёлые ботинки, всё та же ухмылка на обветренном лице. За ним — двое. Один крупный, лысый, с бычьей шеей и татуировкой-паутиной на локте. Второй помоложе, жилистый, с бегающими глазами и нервными пальцами, которые он постоянно сжимал и разжимал. От всех троих пахло табаком, дешёвым виски и угрозой — густой, осязаемой, как дым перед пожаром. — Здорово, сынок, — сказал Терри, растягивая слова. — А мы к тебе. Кофе сделай. Три чашки. Он сел за центральный столик, не дожидаясь приглашения. Его приятели расселись по бокам — лысый справа, жилистый слева. Студент за угловым столиком поднял голову от телефона, увидел троих мужчин, и его лицо изменилось. Он быстро собрал вещи и выскользнул за дверь. Никто его не остановил. Микки стоял за стойкой. Его рука, лежавшая на кофемашине, побелела на костяшках. — У нас закрытие через полчаса, — сказал он. Голос был ровным, но Йен, который уже стоял в дверях кухни, слышал в нём то самое напряжение — натянутую струну, готовую лопнуть. — Ну так успеешь, — Терри откинулся на спинку стула. — Ты же мой сын. Сыновья должны заботиться об отцах. Разве нет? Микки не двинулся с места. Йен сделал шаг в зал, но Микки коротко качнул головой — «я сам». Йен замер. Микки вышел из-за стойки. Медленно, не сводя глаз с Терри, он подошёл к столику и встал напротив — руки в карманы, плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Йен видел, как он собирает себя по кускам, как выстраивает ту самую стену, за которой прятался всю жизнь. — Ты уйдёшь, — сказал Микки. — Сейчас. — Или что? Полицию вызовешь? — Терри хмыкнул. — Ты? Полицию? — Да. Я. Полицию. Терри посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Йена — и ухмылка стала шире. — А это кто? Твой дружок? Пекарь? — Он сплюнул это слово, как ругательство. — Я в прошлый раз не разобрал. Вы тут вдвоём работаете? Или не только работаете? Микки не ответил. Его челюсть сжалась. Терри понял это как подтверждение. — Значит, всё-таки такой, — сказал он. — Мой сын — педик. С пекарем. Я думал, ты это перерос. Думал, тюрьма тебя выправила. А ты вон что... кофе варишь и с мужиками спишь. — Заткнись, — сказал Микки. — Что? Правда глаза режет? — Заткнись. Ты сломал мать. Ты сделал её глухой. Ты бил её двадцать лет, пока она не умерла. Ты никому не нужен. Ни мне, ни братьям. Ты — пустое место. Ты никто. Терри перестал улыбаться. Его лицо изменилось — стало тем, чем было на самом деле: злым, жестоким, опасным. Он встал. Медленно, как хищник перед прыжком. — Повтори, — сказал он. — Ты никто. Терри замахнулся. Время замедлилось. Йен увидел, как тяжёлый кулак летит в лицо Микки. Увидел, как Микки не уворачивается — стоит, глядя отцу прямо в глаза. И сорвался с места. Он перехватил руку Терри за запястье — дёрнул вниз, блокируя удар. Терри был крупнее и тяжелее, но Йен двигался быстрее. Он встал между Терри и Микки, всё ещё держа его за руку. Хватка была стальной — годы работы на скорой, годы, проведённые за перетаскиванием носилок и реанимацией в полевых условиях, не прошли даром. — Убери руки, — прорычал Терри. — Вы уходите, — сказал Йен. Голос был спокойным, но в нём звенел металл. — Все трое. Сейчас же. Лысый вскочил. Жилистый — тоже. Стулья загрохотали по полу. Йен краем глаза видел, как Микки шагнул вперёд, перехватывая траекторию лысого. Он не собирался прятаться за спиной Йена. Он собирался драться. В этот момент зазвучали сирены. Кто-то из прохожих, увидев через витрину троих мужчин, наступающих на пекаря и баристу, нажал 911. А может, студент, который выскользнул за дверь, позвонил. Сирены выли всё ближе, и через минуту перед пекарней замерли две патрульные машины.

***

Дверь распахнулась. Первым вошёл Карл. Он был в форме, с пистолетом на поясе и с тем самым выражением лица, которое Йен видел у него только однажды — когда их сосед угрожал Лиаму. Спокойное, холодное, профессиональное. Полицейское. — Всем стоять, — скомандовал он. Взгляд обвёл зал: Терри с перехваченной рукой, лысого в боевой стойке, жилистого у стены, Микки в шаге от лысого, Йена с разбитой скулой — он не заметил, когда успел получить удар. — Руки на стол. Все. Через десять минут всё было кончено. Терри и его приятелей вывели в наручниках. Уже у двери, когда полицейский вёл его к машине, Терри обернулся. Его глаза нашли Микки. — Я знаю, где ты живёшь, сынок, — сказал он. Голос был тихим, почти ласковым, и от этого ещё более жутким. — И дружки мои знают. Они выйдут раньше меня. Жди гостей. Его вытолкали за дверь. Патрульная машина отъехала. В пекарне воцарилась тишина. Микки стоял посреди зала. Стулья были перевёрнуты — один валялся на полу, другой откатился к витрине. На стойке сиротливо стояла забытая чашка студента. На полу у двери темнело пятно от грязных ботинок. Фонарь за окном качался на ветру, бросая дрожащие тени на стены. Микки смотрел на дверь, за которой скрылся Терри. Его плечи были подняты, кулаки сжаты. Но он стоял. Он держался. Йен подошёл к нему и молча обнял — крепко, без слов, прижимая к себе так, как будто Микки был единственной вещью в мире, которую он боялся потерять. Микки замер на секунду — всё ещё напряжённый, всё ещё в бою. А потом сломался. Руки взлетели и вцепились в куртку Йена. Лоб уткнулся в плечо. Он дрожал. — Я люблю тебя, — выдохнул он. Глухо, сдавленно, в ткань. — Слышишь? Люблю. Если бы он тебя тронул... если бы он... — Не тронул, — Йен прижал его крепче. Одна рука легла на затылок, другая — на спину, сжимая, защищая. — Я здесь. Я цел. Ты цел. Всё закончилось. — Я люблю тебя, — повторил Микки. Слова вырывались из него, как будто он держал их всю жизнь и больше не мог держать. — Блядь. Я сказал это. Я правда... — Я знаю, — сказал Йен. — Я тоже тебя люблю. Давно. Очень давно. Микки поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Он смотрел на Йена с выражением, которого Йен никогда раньше не видел — открытым, уязвимым, настоящим. — Ты правда? — спросил он. — Правда. Микки снова уткнулся в его плечо. Его плечи начали дрожать — на этот раз не от страха. От облегчения. Они стояли так несколько минут. Карл тактично отвернулся к патрульной машине, делая вид, что проверяет документы. Роза, которая приехала через десять минут после звонка, стояла в дверях и молча смотрела на них с тем выражением, которое бывает у людей, проживших долгую жизнь и понимающих всё без слов. А потом Микки начало трясти. Это началось незаметно — мелкая дрожь в пальцах, которую Йен почувствовал спиной. Но через несколько секунд дрожь усилилась. Микки отстранился, и Йен увидел его лицо: бледное, с расширенными зрачками, с губами, которые посинели, как будто ему не хватало воздуха. — Микки? — Я... — голос сорвался. — Я не могу... Его колени подогнулись. Йен подхватил его, усадил на ближайший стул. Микки дышал часто, поверхностно, его грудь вздымалась рывками. Глаза были открыты, но он не видел ничего вокруг — только дверь, только лицо Терри, только руку, занесённую для удара. Паническая атака. Он держался всё это время — пока Терри был здесь, пока шла драка, пока приехала полиция. Держался, потому что не мог позволить себе сломаться при отце. А теперь, когда Терри уехал, когда опасность миновала, стена рухнула. — Микки, эй. Смотри на меня. — Йен опустился перед ним на корточки, взял за плечи. Твёрдо, но не грубо. — Ты слышишь меня? Микки попытался сфокусироваться. Его зубы стучали. Он схватился за рукав Йена так, что костяшки побелели. — Я... он сказал... он знает, где я живу. Он... — Дыши. Слушай мой голос. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Давай со мной. Микки попытался. Вдох — сорванный, неровный. Выдох — слишком быстрый. Йен взял его ладонь и приложил к своей груди. — Чувствуешь? Дыши со мной. Вот так. Он дышал медленно, размеренно — вдох, выдох, вдох, выдох, — и Микки цеплялся за этот ритм, как утопающий за верёвку. Его пальцы на груди Йена дрожали. Он смотрел на свою руку, на то, как она поднимается и опускается в такт дыханию Йена, и понемногу его собственное дыхание начало выравниваться. Это заняло несколько минут. Может быть, пять. Может быть, десять. Время потеряло смысл. Карл тактично вышел на улицу — проверял что-то по рации. Роза присела за столик у окна и молча ждала, сложив руки на коленях. Она знала Микки с детства. Она понимала. Наконец Микки выдохнул — длинно, прерывисто — и опустил голову. Его лоб упёрся в плечо Йена. — Прости, — сказал он. — За что? — За это. За... — Он не договорил. — Не извиняйся. Ты держался. Ты держался всё это время. Теперь можно отпустить. Микки закрыл глаза. Его всё ещё трясло, но уже меньше. Рука, вцепившаяся в рукав Йена, медленно разжалась. — Я думал, он тебя ударит, — сказал он глухо. — Когда ты перехватил его руку. Я думал — всё. Он тебя убьёт. — Он не убил. — У тебя кровь на скуле. — Ерунда. До свадьбы заживёт. Микки издал короткий смешок — невесёлый, но живой. Он поднял голову, посмотрел на Йена. Его глаза всё ещё были красными, но дышал он уже ровнее. — Ты не поедешь домой, — сказал Йен. Это был не вопрос. — Что? — На Логан-сквер. Он знает адрес. Дружки знают. Ты не поедешь туда. — Галлагер, я... — Сегодня ты ночуешь у меня. Микки замолчал. Он хотел возразить — Йен видел это по его лицу, по тому, как он открыл рот и снова закрыл. Но возражений не было. Он устал. Он был разбит. Он не хотел быть один. — Ладно, — сказал он.

***

Карл довёз их до дома Йена. Всю дорогу Микки молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на мелькающие фонари. Йен сидел рядом, не касаясь его, но чувствуя тепло его плеча даже через куртку. Карл не задавал вопросов. Только у подъезда сказал: — Я запросил запретительный ордер. Если они появятся — звони сразу. Не раздумывай. — Спасибо, — сказал Йен. — Не за что. — Карл посмотрел на Микки. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. Но ладно. Отдыхайте. Он уехал. Йен и Микки поднялись на пятый этаж.

***

Квартира встретила их тишиной. Йен включил свет в прихожей, снял куртку, повесил на крючок. Микки стоял у двери, оглядываясь. Он никогда не был здесь раньше — впервые видел двушку Йена: гостиную с диваном и книжными полками, кухню с чистой столешницей, приоткрытую дверь в спальню. Здесь было тепло. Здесь был дом. — Чай? — спросил Йен. — Ага. Он заварил чай в двух кружках — своих, домашних, с отбитыми ручками. Те кружки, которые он купил, когда Микки болел, остались в студии на Логан-сквер. Но эти были не хуже. Они сели на диван. Тишина была не напряжённой, а усталой. Как после бури. Микки держал кружку обеими руками. Пар поднимался над чаем. Он долго молчал, потом сказал: — То, что я там, в пекарне... я не просто так. Я правда... — Он осёкся. — Я люблю тебя. Это не потому, что ты меня спас или типа того. Я давно. Просто не говорил. Йен поставил кружку на стол. Протянул руку и взял лицо Микки в ладони — мягко, осторожно, как тогда, на кухне, перед первым поцелуем. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я понял это ещё тогда, в плохой день, когда ты сидел со мной на мешках с мукой и молчал. Ты просто был рядом. И это было лучше всего, что кто-либо для меня делал. Микки смотрел на него. Его глаза блестели. Он не улыбался, но Йен уже научился читать его лицо. — Ладно, — сказал Микки. — Хорошо. — Хорошо? — А что ещё? Ты уже знаешь. — Хочу слышать ещё раз. Микки фыркнул и отвёл взгляд, но Йен успел заметить, как дрогнул уголок его губ. Микки допил чай и поставил кружку на стол. Он выглядел измотанным — не только физически, но и эмоционально. Весь адреналин ушёл, оставив после себя только усталость. — У тебя есть душ? — спросил он. — В ванной. Полотенца в шкафчике. — Я могу...? — Конечно. Чувствуй себя как дома. Микки замер на секунду, услышав это. «как дома». Он не ответил, просто кивнул и ушёл в ванную. Через минуту зашумела вода. Йен собрал кружки, отнёс их в раковину. Он слышал, как Микки долго стоит под душем — дольше, чем нужно, чтобы просто смыть грязь. Может быть, он стоял, упершись руками в стену, и просто дышал. Может быть, давал воде смыть остатки этого дня. Йен не заходил — знал, что Микки нужно время. Когда вода затихла, он достал из шкафа чистую футболку и тренировочные штаны. Сложил аккуратно, постучал в дверь ванной. — Одежда. Оставлю у двери. — Ага, — донеслось глухо. Через пару минут Микки вышел. Футболка Йена висела на нём мешком — рукава доходили почти до локтей, плечевой шов свисал с плеча. Штаны пришлось подкатать снизу и затянуть на талии — они явно были велики. Микки выглядел в этой одежде до странного уютно. Как будто он всегда должен был носить вещи Йена. — Засмеёшься — ударю, — предупредил он, хотя Йен даже не улыбнулся. Просто смотрел. — Тебе идёт, — сказал Йен. — Врёшь. — Нет. Йен пошёл в душ следом — быстро, потому что вода уже остывала. Когда он вернулся, Микки уже лежал на кровати, на боку, лицом к стене. Глаза были закрыты, но Йен знал: он не спит. Ждёт. Он лёг рядом. Микки повернулся к нему лицом. Теперь на нём была футболка Йена, и пахло от него мылом и домом. — Тёплая, — пробормотал Микки. — Что? — Футболка. Тёплая. Йен улыбнулся в темноте. Они лежали лицом к лицу. Йен обнимал Микки за талию. Микки уткнулся лбом в его грудь. Его дыхание было ровным и спокойным — паническая атака отступила, оставив после себя только усталость. Йен гладил его по спине — медленно, ритмично, так же, как тогда, когда Микки болел. Только теперь это было не просто утешение. Это было обещание. — Я думал, ты ушлёшь меня на диван, — пробормотал Микки куда-то в футболку Йена. — Зачем? — Ну... для приличия. Или типа того. — Мы целовались на кухне. Мы спали на ящиках. Какие приличия? — Логично. Он замолчал. Йен продолжал гладить его по спине. За окном шёл дождь. Фонарь качался на ветру, и свет его дрожал на стене спальни. В квартире было тепло. Пахло чаем и старыми книгами. — Завтра в четыре? — спросил Микки, не поднимая головы. — Завтра в четыре. — Я люблю тебя. Йен улыбнулся в темноте. — Я люблю тебя. Засыпай. Микки вздохнул и прижался ближе. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Йен ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и слушая, как дождь стучит по стеклу. Он думал о том, что всё изменилось. Что теперь они не просто двое людей, которые работают вместе и случайно поцеловались на мокрой кухне. Теперь они — пара. Теперь они сказали это вслух. И обратного пути нет. Он не хотел обратного пути.