Близнецы Бёрко

Иногда Скэриэл пропадал на неделю и каждый раз объяснял это тем, что уезжал сдавать контрольные и проверочные в школе. Я, честно говоря, не особо понимал, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было веских причин сомневаться в его словах. В те дни, когда Скэр не заявлялся к нам домой без приглашения днём или ночью, я и брат усиленно занимались учёбой. Даже я. Правда, скорее за компанию. Книги, по которым нужно было писать эссе, тесты по языкам, практические занятия по тёмной материи и масштабные проекты по истории отнимали всё наше время. Если бы не я, Готи уже давно умер бы от голода. Отец уехал в другую страну на конференцию. Что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому мы давно привыкли и почти не обращали на это внимания. Из-за бесконечной учёбы я даже начал переживать за брата. Он постоянно забывал есть. Если бы не я и Сильвия, его бы уже не было в живых. Гедеон тоже почти не появлялся дома. Он всегда был чем-то занят, поэтому видел я его редко. В доме оставались только я, брат и Габриэлла. До сих пор не понимаю, что творилось в головах родителей, когда они решили назвать нас почти одинаковыми именами. Габриэлла была полностью поглощена репетициями. Она обожала балет, совсем как мама. Та всегда лично сопровождала её в балетную школу и постоянно общалась с преподавателями. Мама посещала все выступления. Даже если Габриэлла выходила на сцену всего на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Мы с Готье видели всего пять её выступлений, хотя я бывал на них чаще, чем брат. Готи довольно часто болел, но дело было не только в этом. Учёба тоже давала о себе знать. Впрочем, иногда мне казалось, что половину его болезней можно было списать на очередной бред, который он себе надумал. Мама ничего не говорила. Наверное, просто не хотела лишний раз его доставать. Я же ходил на выступления в основном потому, что это был отличный повод поотлынивать от учёбы. Если мы всё-таки оказывались там вместе, Готье обычно засыпал прямо во время представления. Честно говоря, я и сам был бы не против поспать, но вместо этого приходилось периодически пихать его локтем и будить. Иначе потом пришлось бы тащить его домой на себе. А если с нами был ещё и Гедеон, то пиши пропало. Когда Готи засыпал, брат будил его вовсе не лёгким толчком. Обычно это был довольно сильный тычок, после которого следовал презрительный взгляд. Будто Готье совершил какое-то преступление, уснув посреди представления. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и детей из балетной школы, чтобы Габи поддерживала с ними дружеские отношения. С таких мероприятий мы уже вместе пытались сбежать. Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэль и Габриэлла. Если бы я сам не видел, как отец относится к маме, то не поверил бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая». Когда возвращался домой, обязательно целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс могла поспать подольше. Он терпеть не мог, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке. Жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после очередной командировки. — Грэйс, ты с ума сошла? Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась. При этом сам выглядел так, будто был счастлив увидеть её больше всех на свете. Он постоянно присылал ей огромные букеты, поддерживал все её идеи и никогда не отказывал в помощи. Иногда мне казалось, что мама была единственным человеком в мире, рядом с которым отец забывал о своей вечной серьёзности. В то время как с нами и Гедеоном отец был довольно холоден, это он с лихвой компенсировал маме и Габриэлле. Им любви доставалось с избытком. Он не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб, внимательно выслушивать всё, что она ему рассказывала. Иногда это было обидно. Ведь ни ко мне и Готье, ни к Гедеону такой открытой любви он никогда не проявлял. Мама... Она заболела и умерла, когда Габи было всего шесть лет. За последний год жизни мама сильно истощилась. С каждым месяцем она становилась всё слабее, и это было заметно даже детям. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец практически перестал заниматься чем-либо ещё. Всё своё время он проводил рядом с ней. В те дни Габриэлле часто снились кошмары. Однажды ночью она проснулась и, испугавшись очередного страшного сна, побежала в спальню родителей, чтобы проверить, как там мама. Габриэлла тогда постоянно плакала, была нервной и пугливой. Гедеон учился на втором курсе академии. Я видел, что ему тоже было тяжело. Уверен, он почти не спал. Он тоже часто находился рядом с мамой, но при этом не забывал и про учёбу. Готье тогда просто не мог в это поверить. Он словно застрял на стадии отрицания. Я всеми силами пытался поддерживать его, а он поддерживал меня. Это было сложно. И больно. Мы сильно скатились по учёбе. Учителя делали нам поблажки, поэтому мы кое-как продолжали учиться. Нам было по четырнадцать, когда мама умерла. В день похорон шёл проливной дождь. Мы сломали два зонта, а потом долго болели. Из того времени Готье помнит немного. Впрочем, я тоже. Но я точно знаю, что тогда мы держались друг за друга. После её смерти Готье часто сожалел об упущенном времени. Я тоже иногда об этом думал, но не так часто, как он. На Рождество мама любила дарить нам нелепые подарки. Как-то раз она подарила нам с Готье шарфы. При её жизни я ни разу не видел, чтобы он его надевал. Да и мне самому тогда было бы стыдно носить такую вещь. Мамы нет с нами уже два года. Мы постепенно вернулись к обычной жизни. Гедеон забрал себе её рыбок. Габриэлла перестала устраивать истерики и плакать по ночам. Больше не было вечеринок. Больше не было нелепых подарков на Рождество. И больше не было мамы. Когда тоска по маме достигла своего пика, в наш район переехал Скэриэл Лоу. Это произошло через полгода после её смерти. В то время по всем новостным каналам, на первых полосах газет и по радио постоянно говорили о группировке «Падальщики», или, как их ещё называли журналисты, «Крысы». Состоящая преимущественно из низших носителей смерти, эта группировка потрясла всю Октавию серией убийств. Раскрыть их деятельность не удавалось много лет. Носители, или переносчики, смерти обладали высоким иммунитетом ко многим заболеваниям. Благодаря этому они могли продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Во всяком случае, именно так писали в газетах. Лично мне в это верилось с трудом. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке такой способ убийства считался одним из самых дорогих. Отличить заказной вирус от обычного заболевания было невероятно сложно, а значит, почти невозможно доказать чью-либо вину. Когда Готье впервые услышал об этом, то спросил отца за ужином. Но он лишь хмуро посмотрел на него и посоветовал не забивать голову сомнительной информацией. В Октавии существовало множество опасных болезней. Чаще всего ими заражались низшие, особенно на Запретных землях. Реже болели полукровки. До чистокровных болезни обычно доходили только через контакты с заражёнными. Большинство чистокровных семей жило в центральных районах городов. Мы платили высокие налоги, чтобы полиция обеспечивала безопасность. Низших, которым удавалось попасть на нашу территорию без разрешения, быстро задерживали и доставляли в участки. Там им нередко приходилось проводить несколько суток за незаконное нахождение в чужом районе. Получить разрешение на проход в центр для низшего было практически невозможно. Мы был уверен, что Центральный район Ромуса, столицы Октавии, надёжно защищён. Позже Скэриэл показал нам, насколько легко полукровки и низшие обходят законы, если им это действительно нужно. Полиция долгое время не могла выйти на след Падальщиков. Доказательств не хватало. Прокуроры рвали и метали, а журналисты только подливали масла в огонь. Разумеется, они не могли упустить такую историю. Газеты и журналы пестрели самыми нелепыми заголовками: «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и политике». «Главный прокурор Ромуса просит горожан сохранять спокойствие и уверяет, что опасность Падальщиков сильно преувеличена». После смерти мамы журналисты начали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жена директора государственного банка, могла стать жертвой переносчиков смерти. Фотографии нашей семьи неделями не сходили с первых полос местных газет. Перед домом круглые сутки дежурили папарацци в надежде получить снимок расстроенного отца или плачущей Габи. Чаще всего они преследовали отца и старшего брата, потому что те чаще меня выходили на улицу. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов журналистов и почти всё время плакала. Отец приказал Кевину ни на шаг не отходить от нас и не отпускать одних. Будто мы вообще куда-то могли уйти без сопровождения. Но однажды добрались и до нас с Готи. Мы отправились в Музей современного искусства. Нужно было написать эссе о влиянии искусства на человека, а Готье, как обычно, дотянул до последнего. Кевин отказался идти внутрь. — Простите, господин Готье, господин Габриэль, но от всего этого современного искусства меня тошнит. Можно я подожду вас в машине? Разумеется, брат согласился. Во-первых, Кевин впервые за долгое время о чём-то его попросил. Во-вторых, Готье хотел спокойно пройтись по галерее и рассмотреть экспозиции без лишней компании. Когда на улице уже стемнело, мы вышли из музея. Это стало нашей ошибкой. Нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на нас налетел какой-то незнакомец. Невысокий. Худой. Возможно, он ждал нас с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Мы никогда раньше его не видели. Мужчина начал задавать вопросы и фотографировать нас. Не раздумывая, я схватил брата за руку и затащил обратно в музей. На ходу я написал Кевину, чтобы он забрал нас у чёрного входа. Когда мы наконец вышли оттуда, ситуация стала ещё хуже. Из-за мусорных баков внезапно появился тот же самый журналист. Он снова начал задавать вопросы о маме. Это было плохо. Очень плохо. Я заметил, как Готи начал паниковать. Журналист продолжал что-то спрашивать, не обращая внимания на наше состояние. Я уже собирался врезать ему, как вдруг в него на полной скорости влетел какой-то парень на велосипеде. Из-за стресса я плохо запомнил произошедшее. Помню только, как журналист рухнул на землю, а мы с братом, не сговариваясь, сорвались с места и побежали прочь. Вслед нам раздался чей-то крик: — Сукин сын! Чей именно это был голос, я тогда так и не понял. Так мы впервые познакомились со Скэриэлом Лоу.