Лабиринт палаццо

Я смотрю вслед Марии, пока ее светлое платье не исчезает за поворотом дорожки. В голове все еще звучат ее слова — странные, сбивающие с толку. Я поднимаюсь со скамьи и медленно иду к платану, где стоит Микеланджело. Он не поднимает глаз, но я знаю — он слышал каждый звук нашего разговора. Я останавливаюсь рядом, под сенью листвы. — Ты слышал ее условие. И мне оно в целом по душе, и я бы согласился, вот только… — Согласился бы, — эхом повторяет друг, смотря в землю. Его тон непонятен мне. Это неясная смесь надежды и печали. — Я не понял только одного. Что она имела в виду, когда сказала, что я тебя истязаю. Может, тебе ясно? Он молчит долго, и в этом молчании я слышу больше, чем в любых словах. Наконец он поднимает взгляд, и в его темных глазах я вижу что-то, чего раньше не замечал — усталость пополам с нежностью. — Ты правда не понимаешь? — спрашивает он тихо, и в его голосе нет насмешки, только горечь. — Нет. Я не понимаю, чем мог тебя ранить. Микеланджело отводит взгляд, проводит рукой по лицу. Вода в фонтане журчит, где-то в саду смеются служанки, но здесь, между нами, повисает тяжелая тишина. — А она не такая дурочка, какой себя выставляет, — бормочет друг под нос. Но я прекрасно его слышу. — То, что я скрывал от семьи, от друзей, даже от исповедника… Глазастая лиса. Я ее недооценил. Я смотрю на него, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Это же спасение для нас обоих, — пытаюсь я снова. — Если я женюсь, я буду свободен. — Свободен для чего? — Для того, чтобы всегда быть с тобой рядом, — улыбаюсь я в надежде, что эти слова, как всегда, приободрят его. — Вместе пировать и выступать на турнирах, побеждать в битвах… даже в плену — сидеть вместе. Я бы провел с тобой вечность, друг мой. Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает гнев, который тут же гаснет, сменяясь чем-то болезненным. — Ты правда не понимаешь? Именно об этом она и говорит, — резко бросает Микеланджело. — Она видит то, чего не хочешь видеть ты, хоть и говоришь о вечности рядом. Она сказала, что мы принадлежим друг другу. А ты посмеялся над этим! — Потому что это глупость, — отвечаю я, но голос мой звучит неуверенно. — Ты мой друг, Микеланджело. Мой лучший друг. Но ты же не моя собственность. — А ты хотел бы этого? — спрашивает он отрывисто. И наконец понимание озаряет меня, тяжелое и невысказанное. Я смотрю на него — на карие глаза, на плотно сжатые губы и напряженные плечи, — и вдруг чувствую, что стою на краю пропасти. — Я… — начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, что ответить. Микеланджело отворачивается первым, проводит рукой по волосам. — Иди, Лео. Готовься к турниру. Завтра будет долгий день. Он уходит, не оглядываясь, а я остаюсь стоять у платана, слушая, как где-то за стенами палаццо стучат молотки — там готовятся к празднику, который решит мою судьбу.