Лабиринт палаццо

Я прихожу в себя медленно. Голова гудит, в висках пульсирует боль, а старое ранение в плече отзывается тупой, ноющей болью при каждом движении. Первое, что я замечаю — запах. Лаванда и оружейный воск, знакомые до тошноты. Я открываю глаза и несколько мгновений просто смотрю в потолок, пытаясь понять, где я. Потолок знакомый. Дубовые балки, расписанные синими и золотыми узорами. Я сам выбирал этот рисунок пять лет назад, когда Микеланджело отдал мне эту комнату. Сажусь рывком — и тут же хватаюсь за голову, потому что комната плывет перед глазами. Моя комната. Моя бывшая комната, где я жил, когда служил оруженосцем у Микеланджело. Все на месте: сундук у стены, дубовый стол у окна, на котором до сих пор стоит чернильница, забытая мной при отъезде. Разве что кинжал для разрезания бумаг отсутствует. Но дверь заперта. Я проверяю — ручка не поддается. Окно выходит во внутренний двор, и снизу доносится лязг оружия — стража. Я опускаюсь обратно на кровать и закрываю глаза. Плен. В бывшем доме. Стук в дверь раздается ближе к вечеру. Я не отвечаю — ни к чему. Но дверь открывается, и я слышу легкие шаги, шелест юбок. — Оставьте нас. — Синьора… — Приказываю. Заприте дверь снаружи. Голос Марии. Я открываю глаза и смотрю на нее. Она смотрит на закрывшуюся за ней дверь: в темно-синем платье, с идеально уложенными волосами. В руках — поднос с кувшином и хлебом. На безымянном пальце сияет золотой ободок. — Ты? — мой голос хриплый. — Почему? — Так и знала, что ты не спишь, — улыбается она мне. Мария ставит поднос на стол, садится на стул напротив кровати, поправляет юбку. И смотрит на меня с выражением, которого я не ожидаю — не насмешливым, не торжествующим. Серьезным. — Я пришла предупредить тебя, — говорит она тихо. — Твой плен будет долгим. Микеланджело будет тянуть с выкупом насколько долго, насколько сможет. Не сказать, что меня удивляют ее слова. Но они ложатся на сердце тяжелым камнем. — Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжает она, и в ее голосе появляется что-то новое, почти мягкое. — Я на твоей стороне. Я помогу всем, чем смогу. Еда, книги, вести — все, что тебе понадобится. Кроме побега. Я смотрю на нее очень долго. Ее улыбка не дрожит, она смотрит на меня в ответ спокойно, как настоящая хозяйка положения. — Какая цена? — спрашиваю я прямо. Мария закатывает глаза и машет рукой — я не верю в этот жест, — но в этот момент дверь распахивается шире, и на пороге появляется Микеланджело. Он без доспехов, в простой темной тунике. Лицо осунувшееся, под глазами тени. На пальце — парное кольцо, такое же, как у девушки. Он смотрит на Марию, потом на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на досаду. — Ты здесь, — говорит он ей коротко. — Я принесла пленнику еду, — отвечает она с легкой улыбкой, поднимаясь. — Разве не этого ты от меня просил, любовь моя? Учтивого поведения? С глубочайшим огорчением я понимаю, что до сих пор считаю Микеланджело своим — братом, другом, любовником, — ведь иначе ее обращение не резало бы мой слух подобно кинжалу. — И я благодарен тебе за него, — помедлив, отвечает рыцарь. Отчего-то он говорит осторожно, будто заглядывает в бездонную пропасть. — Но теперь я хотел бы побеседовать с пленным наедине. Никогда бы не подумал, что Микеланджело будет столь покорен женской руке. Она все-таки его окрутила. Окончательно, бесповоротно. Что осталось в нем от человека, которого я знал? — Конечно, — лучезарно улыбается девушка и отходит. — До завтра, Лео. Я киваю ей вслед, не в силах подобрать слов. И после того, как дверь закрывается, я остаюсь в одной комнате с человеком, которого видел во снах в последний год. В кошмарах, где он меня целовал, и в сладких грезах, где он сшибал меня на ристалище. И я не знаю, какое себя вести, чего еще он от меня хочет, после того, как разбил мне сердце, а я сотворил с ним то же самое. Мне страшно даже на него смотреть. И все же я поднимаю глаза.