Лабиринт палаццо

Моретта — черный овал, плотно прилегающий к лицу. В области рта — выступ, который необходимо крепко обхватить зубами, чтобы маска держалась на лице. Говорить в ней невозможно. — И все-таки я докучлив, — подтруниваю я, берясь за моретту. — Иначе ты бы нашла что-нибудь еще. — Я не могу рисковать тем, что кто-нибудь узнает твой голос, — перья, обрамляющие белоснежную маску, колышутся, когда Мария пожимает плечами. — Но можешь рисковать тем, что я вырвусь из твоей хватки и убегу? — напоследок спрашиваю я и прикладываю овал. Сжимаю челюсти, бархатистая поверхность обнимает мое лицо, словно вторая кожа. — Лео, мой милый Лео, — она улыбается нежно, и вместе с тем хищно, а ее хрупкие ладони обвивают мой локоть подобно виноградной лозе. — Я буду горько плакать, если ты так поступишь. Молю, не убегай. Ни одна угроза не пленяет надежнее мольбы, ни одно оружие не разит вернее женского очарования. Ее пальцы держат меня надежнее оков, когда служанка выпускает нас через черный ход. Вечер. Город шумит — лавки закрываются, где-то играют на лютне, пахнет жареной рыбой и морем, плещущим в каналах. Мы идем, незнакомые никому, и можем стать кем угодно под масками. Муж и жена, брат и сестра, подруга и ее сердечный приятель. Я предпочитаю думать, что мы — охотник и жертва, но не уверен, что роли назначены так, как я хочу. Мария рассказывает о тканях, ценах на соль, как дожа на вчерашнем совете облили вином. Я растворяюсь в ставшей привычной болтовне и размышляю. Чем Мария не по душе мужу? Микеланджело всегда привлекали красивые и умные люди. Она обладает обоими этими качествами. Так что до сих пор держит его внимание на мне? Мы восходим на небольшой мост через узкий канал. На этой улице почти нет людей. В черной воде плещется муть и отблески закатного неба. — Скоро пойдем обратно, — говорит Мария, но я не слышу радости в ее голосе. Она замирает со мной под руку, вглядываясь в воду. Золотистые волосы, смешавшиеся с перьями маски, треплет вечерний ветер. — Целую вечность не гуляла так. Подруги надо мной смеются — вышла замуж за мужчину, который отдал все свои богатства. А матушка и отец… При каждой встрече предлагают мне пойти в паломничество. Чтобы… Ну… Ее взгляд ускользает, однако искренность остается. — Не могу же я сказать, что муж со мной не спит, — ее голос сливается с плеском волн и далекой сварой у торговой лавки. — А потому я до сих пор не ношу под сердцем наследника. Я даже духовнику не решаюсь рассказать, уж тем более — отцу… Эта боль мне знакома. Исповедь должна облегчать душу, но венецианская знать хорошо знает цену исповеди. Все, что ты рассказал Богу, станет известно за должную меру золота. — Микеланджело меня слушает, но говорить с ним — будто рыть яму на берегу, — горько усмехается девушка. — После прилива от нее не остается и следа. Он помнит мерки твоей одежды, но не в состоянии запомнить, какое вино я предпочитаю. Мне неуютно. Однако в ее голосе не слышится обвинения. Она просто говорит, как есть. Что единственный, на кого по-настоящему обращает внимание этот человек — я. Тьма, таившаяся во мне, довольно урчит от новости. Я хочу услышать больше, но в то же время не желаю больше слышать ни слова о Микеланджело. Я нерешительно касаюсь ее плеча, и Мария поворачивается ко мне. — Я знаю, ты не хочешь быть здесь, — ее голубые глаза блестят, всматриваясь в мои. — Но я этому рада. Спасибо тебе за наши беседы, Лео. И за эту прогулку. Я не чувствовала себя такой счастливой очень, очень давно. Я сочувствую ей, прекрасной птице, заточенной в клетке из любви — чужой и собственной. Она бьется об эти прутья, раня себя и увядая. В таком же плену, как и я сам. Не могу говорить, но чувствую, что должен выразить эти чувства — сейчас, пока не догорел закат, пока еще мерцают непролитые слезы в ее глазах. Позже слова потеряют вес, прикосновения станут пеплом. Я поддаюсь порыву: склоняюсь навстречу, закрывая глаза. Наши маски тихо стукаются, пока их жесткие губы касаются друг друга — неуклюже, будто два потира. Таков единственный способ сказать «я понимаю, каково тебе», который мне остается. Я отстраняюсь сразу же, и вижу, что ее глаза широко распахнуты. Она моргает раз, другой. А потом ее тихий, теплый смех омывает меня подобно ласковой и пенистой морской волне. Берет меня под руку снова, крепче прежнего. Мы возвращаемся. Не любовники, не родственники, не друзья — не знаю, как назвать наш союз. Но молчание скрепляет наши руки крепче, чем раньше.