Лабиринт палаццо

В начале сентября Иоанн снова приезжает в палаццо Микеланджело — лично, с сундуком свитков и вопросами, на которые перепиской не ответишь. Я обнимаю его — крепчайше, — и прошу слуг отнести бумаги в мои покои, пока я с дорогим моему сердцем другу пройдусь по саду. Веду его за фонтан, мимо платана, к зарослям шиповника у старой стены. Там скамья, почти скрытая колючками — уютное место, где слышно только птиц и далекий плеск воды. — Здесь я читал Овидия, — говорю я, садясь. — Помнишь, как я тебе о нем писал? — Конечно же, помню, — Иоанн усаживается рядом. — Прекрасное место. Он обводит взглядом глухую стену вместо того, чтобы вместе со мной смотреть на наливающиеся соком плоды шиповника. — Как ты держишься? — спрашивает он тихо. — Тяжело, — признаюсь я без паузы. — Не буду врать. — Хозяин дома докучает тебе? Осторожные, аккуратные фразы, в которые облечено беспокойство обо мне — если бы я только мог выразить, насколько я ценю их. — Нет, душа моя, — могу лишь вернуть его участие нежностью обращения. — Он и пальцем ко мне не притронулся, и никак не навязывает свое общество. Но ходит вокруг, будто тень… Я неосознанно вздрагиваю, но отмечаю это, лишь когда меж моих лопаток ложится чужая ладонь. И вздыхаю, когда она поглаживает меня от плеча к плечу. Отмечаю, что она подрагивает — сильнее, чем обычно, — но списываю на беспокойство за меня. — Крепись, Лео. Прошла четверть плена. Остаток минет незаметно, — успокаивающе произносит монах. — Надеюсь на это, — киваю я, прикрыв глаза. Никакое общение не способно заменить прикосновения, полного ласки, и, не солгу, я тосковал по нему. — Меня спасает общение с Марией. Она мягкосердечна. Сочувствует моему положению. Мы хорошо с ней общаемся. Ладонь, согревавшая спину, сначала замирает, а под конец моих слов — исчезает. Я недоуменно смотрю в сторону писца. — Она плоть от плоти Микеланджело, — пронизывает тот меня строгим взглядом. — И на его стороне. Не забывай об этом. Я уже был готов рассказать о плане, который придумал — привлечь Микеланджело к Марии. Однако понял, что Иоанн обеспокоится лишь еще сильнее, если так волнуется всего-то из-за новости, что мы с ней на короткой ноге. Но, может, он поймет, услышав все от нее лично? — Оставайся на обед, сам посмотришь, на чьей она стороне. Иоанн трет лицо и моргает, то одним глазом, то другим — словно до этого сидел днями и ночами за свитками. Впрочем, моя догадка может оказаться верной, я ведь оставил на писца единоличную заботу о всех моих владениях. — Мне показалось, — добавляю я тише, — что мы втроем могли бы стать хорошими друзьями. Я, ты и эта девушка. Она цитирует «Божественную комедию» наизусть целыми главами. И очень добра ко мне, прямо как ты. Обтерев лицо, монах наконец возвращает взгляд на меня. — Ева тоже не хотела зла, когда принесла Адаму плод познания, — пасмурно отмечает он. — И не всякий, кто любит Алигьери, пользуется своим умом ради другого. И нет, я не смогу остаться на обед — мне еще ехать обратно. Давай поспешим разобраться с делами, я не готов ночевать в глуши. Мы возвращаемся в дом. Иоанн идет чуть впереди — неторопливо. На первой ступеньке он замедляется и опирается на перила дольше, чем нужно. И я решаю не пытаться его задержать — кажется, друг устал сильнее, чем видится на первый взгляд. Я подхватываю его под локоть. — Позволь помочь, — предлагаю я. Он мог бы отмахнуться — как всегда, когда я предлагал помощь с бумагами. Спрятаться от меня за стеной гордости. Но в этот раз он поднимает руку и тяжело опирается о мое плечо, склоняясь ближе. Принимает мой жест в смиренном молчании. Каждый шаг левой ногой дается ему чуть дольше обычного, но я, глупец, только рад, что могу облегчить его ношу. И вместо того, чтобы спросить о причине, доволен своей полезности.