Лабиринт палаццо

Я выжидаю ровно столько, чтобы мое решение не казалось поспешным. В разгар одного на редкость солнечного январского дня, который мы проводим вместе за обедом, я отставляю кубок с вином со словами: — Я должен вернуться в Падую. Мария откладывает наполненную ложку, которую подносила ко рту: — Это из-за твоего друга? Стоит отдать ей должное, она достаточно проницательна. Я киваю. — Значит, не одной мне показалось, что с ним что-то не так, — вздыхает она. — Но я подумала, может, это с рождения или из-за какого-то ранения… — Нет, раньше он был не таким. Замечаю, как молчит Микеланджело. Он смотрит в стол. Плечи опущены, челюсти сжаты. До того, как я заговорил, он улыбался. Больше не улыбается. — Мик? — зову я, и он поднимает взгляд. Темный, немигающий. — О чем думаешь? — Тебе не понравится ответ. Я сглатываю и набираю воздуха в грудь. — Говори. И я думаю, что готов ко всему. К его страху, что стоит мне выехать за пределы палаццо, и я исчезну. Или к гневу — ведь еще не истек оговоренный год, который он просил провести с ним под одной крышей. Даже к ревности — ведь когда-то, очень давно, он выуживал меня из монастырской библиотеки, ворча, что с книжным червем я провожу больше времени, чем с лучшим другом. — Я видел Иоанна два года назад. И полтора. И летом, когда он приезжал удостовериться, что я содержу тебя достойным образом. И даже я, не сведущий в болезнях, точно вижу, к чему все идет. Нет. Я не готов к тому, что он собирается сказать. Чувствую, как болят ногти — вцепляюсь в стол. — Он в скором времени умрет, — негромко, но твердо заканчивает Микеланджело. Слова оглушают меня. То, что я не хотел видеть, о чем боялся догадываться и допускать хоть малейшую мысль — оно обрело очертания в чужих словах. Стало явью. — Микеланджело! — потрясенно восклицает Мария. — Как у тебя только язык повернулся?! — Лучше сказать прямо, чем ходить вокруг да около, — спокойно смотрит он на нее. — Что я, что Лео — мы знаем смерть в лицо. И я называю вещи своими именами. — Ты прав, — бормочу я через силу и звон в ушах. Смотрю перед собой. — Это так. — Езжай, — тихо добавляет Микеланджело. — Будь там столько, сколько… потребуется. Я чувствую, что с его языка едва не слетело совсем другое слово. «Останется». Оно укалывает меня невидимой иглой. А сколько осталось? — Может, есть лекарство, — обвожу их взглядом. — Или мы можем отправиться в паломничество по святым местам. Иоанн всегда был верным слугой Господа, и это наверняка зачтется. — Наверняка, — подтверждает Мария. Ее глаза все еще поблескивают остатками возмущения, направленного на Микеланджело, но теперь в них куда больше теперь жалости. И впервые я слышу в ее голосе… ложь. — Я уверена, с ним все будет хорошо. Но я благодарен. Эта ложь называется надеждой. Она мне необходима. — Я могу приезжать? — спрашивает Микеланджело. — Или меня там кто-нибудь возьмет в плен? Я бледно усмехаюсь его попытке пошутить. — Единственный, кому ты там нужен — это патриции, у которых ты занимал на доспех, — пытаюсь отбить я еще одной, столь же вялой шуткой. — Приезжай, конечно. Побываешь у меня в гостях. Обещаю выделить лучшую темницу. — Я приеду, как найду хорошую управляющую, — вздыхает Мария. — Видит Бог, ни на кого нельзя оставить этот дом, тут сразу устраивают беспорядок! — Никуда ты не поедешь, — фыркает Микеланджело. — Твой отец с ума от беспокойства сойдет, если узнает, что ты очутилась в Падуе. — Ты смеешь мне указывать, безземельный оборванец? — надувается она, но не всерьез. Я закрываю глаза, слушая их беззлобную перепалку. Не уверен, что они замечают, но шепчу «спасибо» севшим голосом.