Лабиринт палаццо

В Сочельник Венеция усыпана снегом: льдом на черепице, белой пылью на перилах галерей, морозным настом на веках в саду. Холодной влагой щиплет щеки, пока я прохаживаюсь у ворот и смотрю на дорогу. Иоанн изъявил желание приехать на Рождество, ненадолго. Это стало неожиданностью. Я давно уже не изливал в переписке душевной боли — потому что ее больше не осталось. Вместо того писал о книгах, которые прочитал, товарах, которые повидал на рынке, политических слухах, расходившихся вместе с портовыми кораблями. И ответы Иоанна убаюкали мою тревогу. Он писал о том же, о чем и я. Даже не спросил, когда я собираюсь возвращаться, удовольствовавшись смутным «скоро». Однако я все же сообщил, что больше не считаюсь пленным, и получил в ответ короткое «замечательно». В рано сгущающихся сумерках подпархивает Мария — в темной накидке с мехом, порозовевшими от холода щеками. Она быстро целует меня в щеку — мимолетным, привычным жестом: — Ужин готов. Предложи омыться с дороги — как раз подготовили воду. Она уходит, а я остаюсь мерить снег шагами. К счастью, недолго. Герб на одной из повозок мне знаком. Я не узнаю всадника — круглое, молодое лицо, совсем непохожее на угловатые черты моего друга. Однако когда повозка останавливается у ворот палаццо, я замечаю в повозке укутанную фигуру. — Нам сюда, брат Иоанн? — поворачивается в седле всадник, а я уже протягиваю руку через борт. — Сюда… — и едва узнаю голос. Из-под капюшона выглядывает знакомое мне лицо. Разве что оно кажется каким-то… неодинаковым. — Лео! Неровная улыбка озаряет его лицо. Пока его спутник ссаживается с лошади, Иоанн копошится в плащах с неуклюжестью, которой я раньше за ним не замечал. — Что с тобой? — радость смешивается с тревогой. — Приболеваю, — отмахивается он и сходит с повозки. — Не бойся, это не заразно. Я подхватываю, и монах оказывается у меня в объятьях. Я крепко сжимаю его и вспоминаю, был ли он раньше таким худым. — Тебе не стоило ехать больным. В хрипоте я слышу столь знакомое мне тепло: — Стоило. Я отправляю его спутника с вещами навстречу слугам и провожаю до купальни. Медлю у двери, но Иоанн лишь отмахивается — он устал, но не настолько, чтобы ему помогали в омовении. Я уступаю. Перед началом рождественского ужина мы молимся, и я не могу оторвать взгляда от рук гостя — я замечал, что они и раньше подрагивали, но теперь это мелкая, непрерывная тряска, которая пропадает, лишь когда он укладывает ладони на стол. Я подмечаю, что дрожь особенно сильна, когда он вытягивает руки, и подаю блюда. Мария подливает вино. Микеланджело вежливо притворяется, что не замечает упавшей со звоном ложки. Я пытаюсь сосредоточиться на беседе. С облегчением отмечаю — Иоанн не утратил остроты ума. Он вовлекает в разговор нас всех одновременно. Тихим, хриплым голосом обсуждает погоду с Марией. Тонкости управления землями с Микеланджело — и даже смеется вместе с ним над какими-то арендаторами, которых тот помнит. Со мной же он говорит… ни о чем. Обо всем сразу. Но так, что я успокаиваюсь и понимаю — мне не грозит ни острых вопросов, ни опасных тем. Не от него. Но едва я забываюсь, как Иоанн извиняется: — Я был бы счастлив и дальше воспользоваться вашим радушием, но устал с дороги. Боюсь, мне придется покинуть вас. — Конечно, брат Иоанн, — склоняет голову Мария. — Мы подготовили опочивальню над этой трапезной… — Я провожу, — встаю, обхожу стол. Мы доходим до комнаты, в которой я жил до того, как стал делить опочивальню с хозяевами палаццо — синие и золотые узоры на потолке. Он снова пытается спровадить меня, как в купальне, но на этот раз я не уступаю. Помогаю снять накидку, развязать пояс. Укладываю в постель и накрываю тяжелым, теплым одеялом. Он смотрит со смесью неловкости и благодарности. И вместе с тем очень утомленно. Я понимаю, что совсем скоро его смотрит сон. — Почему ты не написал, что тебе плохо? — усаживаюсь рядом с кроватью на стул. — Я бы вернулся сразу, как смог. — Я догадывался, что ты захочешь задержаться, — его губы трогает все та же странная улыбка. Пробегает холодное озарение — он не нарочно кривит губы. Просто не может управляться частью лица как следует. — Твои последние письма, из них я понял… Понял, что ты счастлив. — Нет, я вовсе не… — запинаюсь. Но я был счастлив. И с каждым днем становилось все лучше. Не осталось ни следа от изначальной злости. К чему врать? Я давно оставил любые мысли о мести и просто наслаждался тем, что получил. Потакавшую мне женщину. Любившего меня мужчину. Забыл обо всем. — В Падуе все хорошо, — бормочет Иоанн. Он выуживает из-под одеяла ладонь — мне почти физически больно видеть приложенное усилие, — и кладет на мою руку, сжимающую колено. — Все под присмотром. Не волнуйся. Я поворачиваю пальцы и держу его ладонь, пока он засыпает. Пальцы тонкие, холодные, и моего тепла не хватает, чтобы отогреть их до конца. Когда его дыхание становится едва заметным, я бесшумно выхожу из комнаты. Отправляюсь в нашу с хозяевами опочивальню, чтобы взять одно из одеял. Возвращаюсь в комнату гостя. Ложусь рядом, на самый край, и заворачиваю нас обоих во второе одеяло. Его ладонь укладываю на грудь и накрываю своей в попытке все-таки согреть. Прислушиваюсь к дыханию — вроде бы тихому и глубокому… но порой он будто забывает вдохнуть. И все же под его неровный, странный ритм — я засыпаю. Или, вернее, забываюсь дремой. До самого отъезда он так и не сказал, зачем приехал. И я понял это, только смотря вслед отъезжающей повозке пару дней спустя.