пятый и седьмой этаж

АЛИСА Двадцать девятое августа. До первого сентября оставалось три дня. Три дня до новой школы, новых людей, новых ожиданий. в Я сидела на полу в своей новой комнате и смотрела на коробки. Их было восемь — больших, пыльных, заклеенных коричневым скотчем, который я возненавидела за эти дни. На каждой — надпись чёрным маркером, маминой рукой: «Алиса — одежда», «Алиса — книги», «Алиса — всякое». Категория «всякое» повторялась на трёх коробках из восьми, и это, наверное, лучше всего описывало мою жизнь. Всякое. Мы переехали неделю назад. Неделю я прожила среди этих коробок, распаковав только самое необходимое — зубную щётку, зарядку для телефона, самые необходимые шмотки. Остальное ждало. Я не могла заставить себя разбирать вещи. Каждая распакованная коробка означала, что переезд — это правда. Что мы действительно уехали из центра, из старой квартиры с высокими потолками, из моей комнаты с жёлтыми обоями и трещиной на потолке в форме собаки. Что всё, что было моей жизнью шестнадцать лет, теперь умещается в восьми коробках и категории «всякое». Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. В коридоре что-то грохнуло — кажется, папа уронил вешалку. Мама что-то сказала ему — резко, неразборчиво. Он ответил громче. Я закрыла глаза. Ссора началась из-за пустяка, как всегда. Папа хотел повесить полку в коридоре именно сегодня, в девять вечера, хотя завтра у него была встреча на кафедре. Мама сказала, что шум от дрели будет мешать соседям. Папа сказал, что соседи сами шумят, когда хотят. Мама сказала, что он эгоист. Папа сказал, что она всю жизнь его пилит. И понеслось. Ничего нового Я сидела в комнате и слушала. Это было как старая, до боли знакомая песня. Сначала — повышенные тона. Потом — крик. Потом — что-то разбилось. Чашка? Тарелка? Я не пошла проверять. Если сидеть тихо, они могут забыть, что ты вообще существуешь. И это к лучшему. Они орали друг на друга, а я смотрела на коробки и думала: как странно. Мы переехали в новую квартиру, в новый район, к новой жизни — а старая жизнь приехала с нами. Все ссоры, все крики, все разбитые чашки — всё упаковано в те же коробки, что и мои книги. Никакой переезд этого не исправит. Я поднялась. Достала из рюкзака наушники, вставила в уши, но музыку включать не стала — просто чтобы было похоже, что я не слышу. Прошла в коридор. Они стояли на кухне. Мама — у плиты, сжав руки в кулаки, побелевшими костяшками. Папа — у стола, красный, взъерошенный. На полу валялись осколки — значит, всё-таки чашка. Моя? Нет, какая-то старая, из тех, что мы купили в «Икее» ещё когда все было хорошо. Не жалко. — Я в магазин, — сказала я. Они оба повернулись ко мне. Мама открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, «куда ты, уже поздно». Но папа опередил: — Иди. Купи хлеба. Мама посмотрела на него с ненавистью. Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Я натянула худи, сунула ноги в кроссовки и вышла, пока они не начали следующий раунд. Двор встретил меня тишиной и сыростью. Август в Иркутске — это не южный август с жарой и стрекотом цикад. Это серое небо, низкое и тяжёлое, это лужи, которые не высыхают, даже когда дождя нет, это запах мокрой земли и бензина от машин, прогревающихся по утрам. Я глубоко вдохнула. Воздух был холоднее, чем надо бы для августа. Или это мне просто так показалось после душной кухни. Я пошла через двор. Покосившаяся лавочка у подъезда, чахлые кусты, третий подъезд, четвёртый. Магазин — в соседнем доме, минута ходьбы. Я знала это, хотя была здесь всего ничего. За неделю маршрут «дом — магазин — дом» стал единственным, который я выучила наизусть. Внутри было пусто и светло. Лампы дневного света жужжали над головой. Продавщица — усталая женщина с крашеными в рыжий волосами — сидела за кассой и листала что-то в телефоне. Я взяла корзину и пошла вдоль полок, не особо глядя, что беру. Мысли всё ещё крутились вокруг ссоры. Отец опять орал. Мать опять молча сжимала кулаки. Они так живут уже сколько? пять? семь лет?  И я уже не могу понять: они любят друг друга или ненавидят? Или и то, и другое одновременно? Может, так бывает. Может, любовь — это не только цветы и прогулки под луной, но и разбитые чашки, и крик на кухне, и умение через час после ссоры сидеть за одним столом и обсуждать, что приготовить на ужин. Но мне от этого не легче. Я не хочу такую любовь. Я вообще не уверена, что хочу любовь. Я остановилась у полки с хлебом. Чёрный, белый, зерновой, с отрубями. Папа ест только белый — говорит, что чёрный у него вызывает изжогу. Мама пытается покупать зерновой, потому что «полезнее», но папа всё равно ест белый. Вечная война. Я взяла белый. Потом подумала и взяла зерновой. Пусть сами разбираются. В молочном отделе я зависла. Йогурты. Пятьдесят семь калорий, шестьдесят четыре, сорок восемь. Греческий — жирный, но там белок. Обезжиренный — химия. Питьевой — слишком много сахара. Я стояла и сканировала этикетки, и внутри опять закручивалась эта таблица. Я ненавидела ее. Но она была моя. Она давала иллюзию контроля. В мире, где родители могли сорваться в любой момент, где школа была минным полем, где друзья могли исчезнуть, — еда была единственным, что я могла контролировать. Взять или не взять. Съесть или не съесть. Пятьдесят семь калорий или шестьдесят четыре. Я взяла обезжиренный. Просто чтобы закрыть этот вопрос. И в этот момент я её заметила. Она вошла в магазин — быстро, уверенно, как человек, который точно знает, зачем пришёл. Высокая, худая, в огромном сером пальто, которое сидело на ней как на вешалке. Чёрные волосы — длинные, прямые, крашеные, потому что у корней был виден более светлый оттенок. Мартинсы на толстой подошве. И септум — маленькое серебряное кольцо в носу. Я замерла. Просто потому что она была... другая. Не такая, как все, кого я встречала в этом районе за неделю. Бабушки с авоськами. Мамочки с колясками. Мужики в спортивных штанах, покупающие пиво. А эта — как будто из другого фильма. Из тех, где героиня ходит по ночному городу под дождь и курит, глядя на неон. Она прошла к кассе. Не к полкам, не к витринам — сразу к кассе. — Здрасьте, — сказала она. Голос низкий, спокойный. — Мне «Кэмел» тонкие. Продавщица кивнула, полезла под прилавок. Девушка ждала, засунув руки в карманы пальто. Я смотрела на неё. Интересно, ей есть 18, выглядит она достаточно молодо, может на год старше меня. Лицо светлое, почти бледное. Глаза — я разглядела, когда она повернулась, — голубые. Холодные, прозрачные, как вода. Она взяла сигареты, сунула в карман и развернулась к выходу. На секунду наши взгляды встретились. Просто случайность. Она прошла мимо, даже не замедлившись. Дверь звякнула колокольчиком. Я осталась в молочном отделе с йогуртом в руке. Пятьдесят семь калорий. Какая разница. Я положила йогурт в корзину и пошла к кассе. На улице стемнело. Не совсем — август, ещё не осень, — но небо стало гуще, тяжелее, как будто дождь наконец созрел и вот-вот прольётся. Я не пошла домой. Не хотелось. Дома — родители. Дома — осколки чашки на полу. Дома — недоразобранные коробки и белый потолок без трещины. Я пошла в другую сторону — туда, где за домом был небольшой сквер. Детская площадка, пара скамеек, старые качели на скрипучих цепях. Я заметила их ещё в первый день, когда мы въезжали, но ни разу не подходила. Сейчас было самое время. Качели были мокрые — то ли от недавнего дождя, то ли просто от вечерней сырости. Я села, вытерла руки о худи и оттолкнулась от земли. Цепи заскрипели — старые, ржавые, но держали. Я качалась и думала. О родителях. О том, как они кричали на кухне. О разбитой чашке. О том, что мама опять не спала ночь — я слышала, как она ходила по коридору в три часа. О том, что папа с каждым годом всё громче и громче, а мама — всё тише и тише. О том какие они уважаемые люди, а дома творят чёрт-те что. И никто не знает. И никто не узнает. Потому что я молчу. Потому что стыдно. О новой школе. Лицей номер два, в который мой любезный отец меня пропихнул. Один из сильнейших в городе. Папа сказал: «Там ты будешь учиться, а не дурака валять». Как будто мои тройки — это оттого, что я дурака валяю. Как будто он не знает, что у меня в голове. Хотя откуда ему знать. Я не хочу в новую школу. Я не хочу ни в какую школу. Я хочу обратно в восемнадцатую гимназию, к Лизе, к знакомым коридорам, к привычному расписанию. Даже к тупым ребятам из класса — и то хочу, потому что тупые подколы и стебы были понятными. Я знала, кто меня не любит и почему. А в новой школе — ничего не знаю. Кто там будет? Как меня примут? Узнают ли про старую школу? Про всё, что я так старательно прячу? Я оттолкнулась сильнее. Качели взлетели выше. Скрипнули громче. О Лизе. Моя единственная близкая подруга. Красивая голубоглазая блондинка, которая почему-то выбрала меня? Я скучаю по ней. Очень. Мы переписываемся каждый день. Она была единственным человеком, при котором я могла молчать — и это было не неловко. Просто быть рядом. Просто знать, что ты не одна. Я достала телефон. Открыла чат с Лизой. Последнее сообщение от неё: «Спокойной ночи, Алиска». Я улыбнулась и набрала: «Я тоже скучаю». Подумала. Стёрла. Набрала: «Спи, завтра напишу». Отправила. Телефон погас. Я качалась и смотрела на серое небо. Дождь так и не начался, но воздух был пропитан им — влажный, тяжёлый, пахнущий осенью. И где-то на краю сознания мелькнула она. Девушка из магазина. Чёрные волосы, серое пальто, септум. Голубые глаза. «Кэмел» тонкие. Я не думала о ней специально. Просто образ всплыл и исчез. Как случайный кадр в фильме, который не имеет значения для сюжета, но почему-то запоминается. Она была красивая. И странная. И, кажется, живёт где-то рядом — раз приходит в этот магазин. Интересно, как её зовут. Впрочем, какая разница. Я её больше не увижу. Мало ли людей в районе. Я слезла с качелей. Достала телефон. Десять сорок три. Магазин закрывается в одиннадцать — я видела табличку. Пора домой. Я шла через двор, сжимая в руке пакет с хлебом и йогуртами. Фонарь у подъезда мигал — раз, два, три, пауза. Лужа у крыльца всё та же. Лавочка пустая. В подъезде пахло сыростью и чужими сигаретами. Лифт не работал — конечно. Я поднялась на пятый этаж пешком. Перед дверью остановилась. Прислушалась. Тихо. Значит, либо помирились, либо разошлись по комнатам. Либо устали орать. Я открыла дверь. В коридоре горел свет. Осколков на полу уже не было — кто-то убрал. Из кухни доносился запах чая. Мама сидела за столом, обхватив ладонями кружку. Папы не было видно — наверное, у себя. — Я хлеб купила, — сказала я и поставила пакет на стол. — И йогурты. — Спасибо, — мама даже не посмотрела на пакет. Глаза красные. То ли плакала, то ли просто устала. Я хотела спросить: «Ты в порядке?» Но не спросила. Потому что знала ответ. Она не в порядке. Она давно не в порядке. Но мы в этой семье не спрашиваем друг друга о таком. Просто молча ушла в комнату Я легла в кровать. Потолок — белый, ровный. Без собаки. Без трещины. Никакого Желтка. За окном мигал фонарь. Где-то вдалеке — шум машин. Мамины шаги в коридоре — она шла в спальню. Тихо, чтобы не разбудить. Хотя кого там будить — мы все не спали. Я думала обо всём сразу. О родителях, которые орали и били чашки, а завтра будут делать вид, что ничего не было. О Лизе, которая пишет «спокойной ночи», и от этого теплеет в груди. О новой школе, которая через три дня. О том, что я никого там не знаю. О том, что мне страшно. И ещё — совсем немного, краем мысли — о девушке из магазина. Которая купила «Кэмел» тонкие и прошла мимо, даже не заметив меня. Интересно, мы ещё встретимся? Впрочем, какая разница. Я закрыла глаза. Завтра — тридцатое августа. Надо разобрать коробки. Надо подготовиться к школе. Надо сделать вид, что всё в порядке. Как всегда. _______________ РИНА   В подъезде пахло мочой и старым табаком. Я прислонилась плечом к стене, пока искала ключи в кармане пальто. Пальцы не слушались — дрожали то ли от холода, то ли от остаточного адреналина после того, как мы разбежались у арки. Кто-то крикнул что-то вслед, кажется, Влад — или не Влад, я уже не разбирала. Голова гудела. В ушах всё ещё стоял шум — чужая музыка, чужой смех, чужие голоса, которые сливались в один белый гул. Я нашла ключи. С третьей попытки попала в замочную скважину. Компания была сомнительная. Не моя — так, знакомые знакомых, которые позвали с собой, а я пошла. Почему? Потому что дома невыносимо. Потому что мысли о будущем и прошлом убивают. Потому что до первого сентября оставалось три дня, а это значит — новая школа, лицей, физмат, и надо быть собранной, умной, перспективной. А мне хотелось не быть. Хотелось раствориться в шуме, в чужих разговорах, в сигаретном дыме, в дешёвом алкоголе, который кто-то принёс в пластиковой бутылке. Я открыла дверь. В коридоре горел свет. Телевизор в комнате отца не работал — это было странно. Обычно он засыпал под него. Я разулась, бросила пальто на вешалку, прошла в комнату. Отец спал на диване — в одежде, в ботинках, неудобно подвернув голову. Одна рука свисала на пол. На полу валялась бутылка — пустая, конечно. В воздухе стоял тяжёлый, кислый запах перегара и чего-то ещё. Чего-то хуже. Я включила свет. Его стошнило. Прямо на пол, на разбросанные бумаги, на мой красный аттестат за девятый класс, который я с гордостью принесла домой и оставила на журнальном столике, потому что он был красивый и я хотела его сохранить. И как он мог в таком состояние перевернуть стол Теперь аттестат был не красный. Он был в блевотине. Я стояла и смотрела. Секунду. Две. Пять. Внутри что-то медленно закипало — не сразу, не резко, а как вода в чайнике, которую включили и забыли. Я чувствовала, как жар поднимается откуда-то из живота, через грудь, к горлу. Жар, который требовал выхода. Я ничего не сказала. Не закричала. Не разбудила его. Просто развернулась и вышла из комнаты. В своей комнате я закрыла дверь — тихо, очень тихо, потому что если бы я хлопнула, то, кажется, разнесла бы её к чёртовой матери вместе с косяком. Села на кровать. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, потом разжала. Достала из кармана пачку — «Кэмел» тонкие, те самые, что купила в магазине. Зажигалка. Щелчок. Дым. Я курила и смотрела в потолок. Затянулась сильнее. Дым обжёг горло. Я закашлялась — тихо, чтобы не разбудить. Я думала о ней. О той, чьё лицо почти стёрлось из памяти — остались только фрагменты, как обрывки старого фильма. Запах. Не духов даже — чего-то другого, горького, не сладкого. Холод на лбу — она проверяла, нет ли температуры. Шёпот в коридоре, когда думали, что я не слышу. Мне было пять. Я не понимала слов. Я понимала только интонацию — так дети понимают, что случилось что-то плохое, даже если им говорят «всё хорошо». Сначала — «она заболела». Потом — «она в больнице». Потом — тишина. Долгая тишина, которая тянулась неделями, а может, месяцами — в пять лет время течёт иначе. А потом — «её больше нет». Я не плакала. Мне сказали — и я не заплакала. Просто кивнула. Просто записала это где-то внутри. В том месте, куда я складывала всё, что не могла понять. Просто подумала: вот как. Вот, значит, как. И с тех пор эта мысль жила во мне — не как память, а как вопрос. Почему она не выдержала? Что такого было в той боли, что она решила — всё, хватит? И где была я? Где был папа? Почему никто не помог? Ответов не было. Была только тишина — та самая, из коридора. Иногда мне казалось, что эта тишина передаётся по наследству. Что она у меня в крови — вместе с группой крови, вместе с цветом глаз, вместе с какой-то невидимой трещиной, которая идёт изнутри и никогда не зарастает. Я смотрела на отца, спящего на диване, и думала: он тоже это чувствует?  Я не знала. Я не спрашивала. Мы не говорили о ней. Никогда. За десять лет — ни одного разговора. Будто её не было. Будто она — пробел в семейной истории, который мы оба обходили по краям, как лужу на асфальте. Я затушила сигарету. Достала новую. Зажигалка дала осечку, потом зажглась. Я думала об Иркутске. О том, как я хочу отсюда свалить. Этот город давил на меня — серым небом, пыльными улицами, покосившимися заборами, девятиэтажками, которые все на одно лицо. Здесь всё было пропитано безнадёгой. Люди рождались, пили, работали на скучных работах, старели, умирали. Я не хотела так. Я хотела — чтобы большой город, чтобы небоскрёбы, чтобы метро, чтобы никто не знал моего имени и мне не нужно было объяснять, кто я. Чтобы просто раствориться в толпе. Я сбегу. После одиннадцатого класса — сбегу. В Москву, в Питер, куда угодно. Поступлю на физфак. Стану учёным. Буду жить одна в маленькой квартире, пить чай по утрам и ни от кого не зависеть. И никогда, никогда не вернусь сюда. Я думала о новой школе. Лицей номер два. Один из сильнейших в городе. Я не боялась. Школа — это единственное место, где у меня всё получалось. Я умела общаться с людьми — не дружить, нет, с дружбой сложнее, — а именно общаться: улыбаться, шутить, поддерживать разговор. Я знала, как включить обаяние, как сделать так, чтобы тебя считали «своей» Это был навык. Я натренировала его за годы, потому что без него было нельзя. Если ты тихая и странная — тебя сожрут. Если ты громкая и уверенная — тебя примут. Простая математика. В лицее будет нормально. Я впишусь. Найду компанию. Может, даже друзей — хотя после Влада, который остался в четвёртой школе, я не была уверена, что мне нужен кто-то ещё. Влад был единственным, кто знал меня настоящую — и не сбежал. Этого хватало. Я затушила вторую сигарету. Голова прояснилась. Злость не ушла — просто улеглась, свернулась клубком где-то в груди. Я вспомнила магазин. Я заходила туда по пути домой. Мне нужны были сигареты — старые кончились. Я была слегка пьяная, шумная, разгорячённая после компании. В магазине было пусто и тихо, и это отрезвляло. Я заметила её у полки с йогуртами. Девушка. Примерно моего возраста. Карие глаза, каштановые кудри до плеч, тёмная кожа. Одето на ней было что-то дорогое — даже в простой худи угадывался хороший бренд. Она держала в руке йогурт и смотрела на меня. Я не придала значения. Просто скользнула взглядом — «ага, кто-то из местных» — и прошла к кассе. Сигареты. Деньги. Выход. Даже не обернулась. А сейчас, лёжа на кровати, я почему-то вспомнила её глаза. Лисьи. Тёплые. Она смотрела на меня так, будто узнала — хотя мы точно никогда не встречались. Или все же мы знакомы? Впрочем, какая разница. В этом районе живут тысячи людей. Может, она из моего дома. Может, из соседнего. Может, я её больше не увижу. Я перевернулась на бок. За окном мигал фонарь. Где-то внизу — лай собаки. Шум машин на Горького. Отец в своей комнате захрапел — громко, с присвистом. Живой. Значит, скорую вызывать не надо. Я закрыла глаза.