пятый и седьмой этаж

АЛИСА Тридцать первого августа случилось невозможное. Я проснулась — и в окно било солнце. Настоящее, жёлтое, августовское солнце, которого не было, кажется, целую вечность. Я даже зажмурилась сначала — отвыкла. За неделю дождей глаза привыкли к серому, к размытому. А тут — свет. Резкий, яркий, наглый. Он заливал подоконник, белую стену, разобранные наконец коробки и мой старый плед, в который я куталась по ночам. Я села на кровати. Посмотрела на потолок. Белый, ровный, без трещины. За неделю я так и не привыкла. Но сегодня он не казался чужим. Может, потому что привыкла. Может, потому что наконец выглянуло солнце.  Я взяла в руки телефон и выключила режим «не беспокоить». Уведомления посыпались. Инстаграмм, тик ток, «fatsecret» и пару сообщений от контакта «Лиза❤️‍🩹»: «Если ты не выйдешь сегодня из дома, я тебя убью!!!» Лиза никогда не писала с одной точкой. У неё всегда было либо три, либо десять, либо сердечко. Я не знала, откуда в ней бралось столько энергии. Она была как маленькое солнце — светловолосая, голубоглазая, вечно улыбающаяся. Мы дружили с восьмого класса. Я не помнила, как это началось. Кажется, она просто села рядом в столовой и сказала: «У тебя прикольные кеды». И всё. С тех пор мы были вместе. Она была единственной, кто видел меня без макияжа. Единственной, кому я рассказывала про родителей. Она единственная кто знает меня по настоящему. Я скучала по ней. Особенно последнюю неделю, после переезда. Мы переписывались каждый день, но это не то. Текст — это просто буквы. А мне нужен был её голос, её смех, её привычка дёргать меня за рукав, когда она хотела что-то показать. Я встала, умылась. Посмотрела в зеркало и ужаснулась. Лицо было толстое и ужасное, я старалась не думать об это. По крайне мере не сейчас. Я нанесла тон, подвела глаза, накрасила ресницы. Джинсы из новой коллекции, футболка, лёгкая ветровка miu miu. Кроссовки брендовый. Телефон в карман, наушники на шею. Я вышла из комнаты. На кухне мама пила чай. Она сидела у окна, обхватив кружку ладонями, и смотрела на двор. Солнце освещало её лицо — бледное, с серыми тенями под глазами, но сегодня почти умиротворённое. Она повернулась ко мне. — Ты куда? — Гулять. С Лизой. — А поесть? — Я не голодна. — Алиса. Я остановилась в дверях. Внутри всё сжалось. Сейчас начнётся. И мне придётся врать, что я поела, или обещать, что поем, или злиться, или всё сразу.  Но мама просто посмотрела на меня и сказала: — Хорошо. Только недолго. Завтра школа. — Хорошо, — сказала я и вышла, пока она не передумала. Мы встретились на остановке. Лиза приехала на автобусе из центра — она всё ещё жила там, в старом районе, в десяти минутах от нашей бывшей квартиры. Я увидела её издалека — светлые волосы, собранные в высокий хвост, голубое платье в горошек, рюкзак с нашивками. Она заметила меня и замахала рукой так, будто мы не виделись год. — Алиска! — она подбежала и обняла меня — крепко, по-настоящему, с разбегу. Я чуть не упала. От неё пахло чем-то цитрусовым — новый шампунь или духи. — Ты чего такая худая? Тебя вообще кормят? — Кормят, — я закатила глаза.  — Ты весишь как мой рюкзак. Всё, идём, тут есть парк какой-нибудь? Или сквер? Или хотя бы лавочка? Мы пошли в мой двор. Я показала ей серую девятиэтажку, покосившуюся лавочку, чахлые кусты. — Миленько, — сказала Лиза с сомнением. — Ну, зато близко к школе. — Ага. Двадцать минут пешком. — Ну тоже неплохо. О, качели! Она потащила меня к детской площадке. Те самые качели, на которых я сидела два дня назад, сейчас они были сухие — солнце высушило лужи. Мы сели — Лиза на одну, я на другую — и начали качаться. — Ну рассказывай, — сказала она. — Что было в лагере, по порядку. Я хочу знать всё. Я усмехнулась. В начале августа, пока родители разбирались с новой квартирой, меня отправили в лагерь. Палаточный. Сказали, что мне надо проветриться перед учебным годом. А я была и рада не слушать их оры две недели — Да обычный лагерь. На Байкале. Палатки, костры, всё такое. — И? — И ничего. — Ты ужасно врёшь. Я засмеялась. Она видела меня насквозь. Всегда видела. — Ну, было кое-что, — сказала я и отвернулась, глядя на серую девятиэтажку. — Кое-что — это что? Мальчик? Девочка? Не тяни! — Девочка, — сказала я тихо. Лиза перестала качаться. Я чувствовала её взгляд. — Ого. Рассказывай. Кто? Сколько лет? Красивая? — На год старше. Катя. Из Новосибирска. Тёмные волосы, короткая стрижка. Играла на гитаре. — О, музыкантша. Уже интересно. Что было? Я вздохнула. Вспоминать это было странно. Две недели — как отдельная жизнь. Ночные посиделки у костра. Холодный байкальский ветер. Её руки с гитарой — длинные пальцы, обкусанные ногти. Разговоры до рассвета. Потом — прогулки за территорией лагеря. Кусты, тропинки, запах хвои. Поцелуи — неумелые, быстрые, украденные. Как будто мы играли в кого-то взрослого. — Целовались, — сказала я. Лиза ахнула и засмеялась одновременно. — Ахах. Не страшно было что поймают? — Да ну тебя. Это было несерьёзно. Просто лето, просто лагерь. Она уехала в Новосибирск, я даже номер не сохранила. — А хотелось? Я задумалась. Честно? Я не знала. Катя была красивая и смелая. С ней было легко — она не задавала вопросов, не требовала объяснений. Просто целовала и улыбалась. Но я не скучала по ней. Не думала о ней перед сном. Не прокручивала в голове наши разговоры. Моя ориентация же не изменилась от пары поцелуев? Мне просто было скучно  Это было просто. Слишком просто, чтобы быть важным. — Нет, — сказала я. — Не хотелось. Это было... как американские горки. Прокатилась и забыла. Мы помолчали. Солнце грело плечи. Лиза снова начала качаться — выше, выше, так что цепи заскрипели. Я смотрела на неё и думала: как хорошо, что она у меня есть. Что она не осуждает. Что ей можно рассказать всё, и она не поморщится, не начнёт читать мораль. Просто скажет: «ого, рассказывай». — Кстати — Лиза сбавила темп. — Как там наши? Ты с кем-нибудь общаешься из старых? — Не особо. Паша писал пару раз, но у него тупые шутки, ты же знаешь. — О боже, Паша. Он всё ещё шутит про биологичку? — Шутит. Я не отвечаю. — И правильно. А Катя из десятого «Б»? Она же вроде тоже перевелась куда-то. — В лицей какой-то. Не в мой. — Жаль. Она была нормальная. Мы начали перебирать старых одноклассников. Кто куда поступил, кто с кем встречается, кто кого бросил. Сплетни восемнадцатой гимназии, которые ещё месяц назад казались центром вселенной, а теперь — просто фон. Мне было интересно и скучно одновременно. Как будто я читала книгу, которую уже дочитала, но кто-то вложил закладку и просит перечитать главу. — Слушай, — Лиза вдруг перестала качаться, — а в новом лицее? Ты кого-нибудь уже знаешь? Будущих одноклассников? Ребят из параллели? Вообще кого-то из ровесников видела? — Нет. Вообще никого. — Жалко. — Ага. Я не сказала ей про ту загадочную девушку из магазина. Не потому что скрывала. А потому что не знала, как сказать. Я же ее видела один раз. Возможно она вообще совершеннолетняя. Я сама себе не могла объяснить, что это было. Случайный взгляд в магазине. Почему я вообще о ней вспоминаю? — О! — Лиза вдруг ткнула меня локтем. — Глянь. Это кто? Я подняла голову. Из подъезда вышла она Я сразу её узнала — по росту, по чёрным волосам, по походке. Но одета она была совсем не так, как в прошлый раз. Никакого пальто. Никаких мартинсов. Белое платье — лёгкое, летнее, чуть ниже колена. Красные конверсы. Волосы распущены, блестят на солнце. В одной руке — сигарета, во второй телефон. Она шла через двор, не глядя по сторонам. Солнце освещало её лицо — бледное, с острыми скулами, с этим маленьким серебряным кольцом в носу. Она затянулась, выдохнула дым в сторону и скрылась за углом. Я выдохнула. Кажется, я не дышала всё это время. — Красивая, — сказала Лиза задумчиво. — Модель, что ли? Или просто местная? — Не знаю, — сказала я. Голос прозвучал ровно. Почти. — Местная, наверное. — Ты её видела раньше? — Один раз. В магазине. Лиза посмотрела на меня. Я чувствовала этот взгляд — слишком внимательный, слишком понимающий. Она всегда так смотрела, когда догадывалась о чём-то, о чём я ещё не сказала. — Понятно, — сказала она, но ничего не добавила. — Что понятно? — Ничего. Пойдём, проводишь меня до остановки? Я проводила Лизу до остановки. Мы обнялись на прощание. — Завтра напиши, как всё прошло, — сказала она. — И не вздумай нервничать. Ты умная, красивая, и ты справишься. — Спасибо, мам. — Я серьёзно! — она шлёпнула меня по плечу. — Всё будет хорошо. Она запрыгнула в подъехавший автобус, помахала мне из окна и уехала. А я осталась на остановке, глядя на удаляющийся автобус. Дома пахло жареной картошкой. Запах ударил в нос сразу, как только я открыла дверь. Тяжёлый, масляный, густой. Он заполнил всю квартиру. У меня внутри что-то сжалось.  Мама выглянула из кухни. На ней был фартук, волосы собраны в пучок. Вид почти бодрый — для неё это редкость. — Алиса, ты как раз вовремя. Я картошки пожарила. Садись. — Я поела с Лизой — Не ври. Садись есть Внутри включилась сирена. Тревога. Громко. Картошка. Жареная. В масле. Сколько калорий? Я не считала. Не хотела считать. Не могла. — Мам, я правда не хочу. — Алиса. — Её голос стал твёрже. — Ты почти ничего не ела вчера. И сегодня утром. Я не прошу тебя съесть тарелку. Просто немного. Пожалуйста. Пожалуйста. Это слово — самое страшное. Когда она говорила «пожалуйста», у меня не было аргументов. Потому что «пожалуйста» значило: «я волнуюсь». Я села за стол. Она поставила передо мной тарелку. Маленькую. Десертную. На ней — три ложки картошки. Три. Всего три. Но для меня это была гора. Гора жира и углеводов и стыда. — Чуть-чуть, — сказала мама. — Хотя бы попробуй. Я взяла вилку. Рука не дрожала — я научилась контролировать. Кусочек картошки. В рот. Жевать. Вкус — солёный, масляный. Противно и вкусно одновременно. Я ненавидела это. Ненавидела, что еда всё ещё может быть вкусной. Ненавидела, что тело хочет, даже когда голова запрещает. Я съела две ложки. Третью оставила. — Всё, — сказала я. Мама посмотрела на тарелку. На меня. Вздохнула. — Хорошо. Она убрала тарелку. Я встала из-за стола и пошла в ванную. Закрыла дверь на щеколду. Включила воду — чтобы не слышно. Две ложки. Всего две ложки. Но внутри уже поднималась паника — липкая, знакомая. Я наклонилась над унитазом. Два пальца в рот. Привычное движение — отработанное, почти автоматическое. Рвотный рефлекс. Спазм. Картошка вышла вместе с желчью. Я сплюнула, вытерла рот, выпила воды из-под крана. Посмотрела в зеркало. Глаза красные. Тушь потекла. Я ненавидела это. Ненавидела себя за это. Но иначе было нельзя. Я смыла воду. Поправила макияж. Вышла из ванной. Мама стояла в коридоре. Она смотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. Она знала. Конечно, знала. Но ничего не сказала. Мы никогда не говорили об этом. Просто смотрели друг на друга и молчали. — Я к себе, — сказала я. — Хорошо, — сказала она. И отошла. В комнате было чисто. Все коробки разобраны — я сделала это вчера, просто чтобы отвлечься. Книги на полке, одежда в шкафу, учебники сложены на столе. Я села на кровать. Достала телефон. Наушники в уши. Заиграло — мягко, ритмично. My moon, my man.  Я закрыла глаза. Музыка обволакивала — тёплая, немного грустная, но светлая. Я открыла глаза и потянулась за блокнотом. Я всегда рисовала, когда мысли путались. Не специально — просто рука сама брала карандаш и начинала водить по бумаге. Линии, тени, изгибы. Это помогало. Это был единственный способ вытащить мысли из головы, не превращая их в слова. Я рисовала. Сначала — просто линии. Абстракция. Потом — глаз. Лисьий, чуть раскосый. Потом — второй. Потом — скулы, острые. Потом — волосы, длинные, прямые, падающие на плечи. Потом — кольцо в носу. Я не думала об этом. Рука двигалась сама. Карандаш скользил по бумаге, и из штрихов проступало лицо. Её лицо. Белое платье. Красные конверсы. Голубые глаза, которые смотрели прямо. My moon, my man. My moon, my man. Я замерла. Посмотрела на рисунок. На меня смотрела она. Не точь-в-точь — я не умела рисовать портреты, — но достаточно похоже, чтобы узнать. Я закрыла блокнот. Бросила его на тумбочку. Легла на кровать и уставилась в потолок. Белая штукатурка. Никакой собаки. Но теперь — рисунок в блокноте. Её лицо. Случайное. Бессознательное. Я не хотела об этом думать. Я не хотела придавать этому значение. Это просто рисунок. Просто линии. Ничего не значит. Но за окном всё ещё светило солнце. И в наушниках всё ещё играла музыка. И я всё ещё видела её — в белом платье, с красными конверсами, с сигаретой в руке. Завтра первое сентября. Завтра новая школа. Завтра — новая жизнь. ————————— РИНА Солнце слепило. Я стояла у окна и щурилась, глядя во двор. За неделю дождей я отвыкла от света — от резких теней, от бликов на асфальте, от того, как серые девятиэтажки вдруг перестают быть серыми и становятся почти красивыми. Почти. В Иркутске даже в солнечный день всё равно чувствуется холод — не кожей, а где-то глубже, в костях. Как будто город не верит в лето и всегда готовится к зиме. Я курила у открытого окна и думала о сегодняшнем дне. Последний день лета. Завтра — новый класс, новые люди. Я не боялась. Я умела начинать заново. За шестнадцать лет я делала это столько раз, что натренировалась — новая школа после переезда, новый класс после расформирования, новые друзья после того, как старые куда-то исчезали. Это был навык. Зайти в класс, улыбнуться, найти глазами тех, кто кажется безопасным, и начать разговор. Просто. Как формулы. Сложнее было с Кириллом. Мы встречались два года. Два года — это много, когда тебе шестнадцать. Это почти вечность. Мы начинали ещё в старой школе, когда я была в восьмом, а он в десятом. Высокий, зеленоглазый, из очень богатой семьи. Сначала я не понимала, что он во мне нашёл. Я — странная, дёрганая, с вечно меняющейся внешностью и нежеланием подпускать кого-то близко. Он — уверенный, спокойный, из тех, кто всегда знает, что сказать. Может, именно это меня и привлекло. Он знал, что сказать. А я устала придумывать слова. Последние полгода всё шло наперекосяк. Мы ссорились. Часто. Из-за всякой фигни. Он хотел больше времени, я хотела больше свободы. Он говорил: «Ты никогда не рассказываешь, что у тебя внутри». Я говорила: «А ты никогда не спрашиваешь». Мы ходили по кругу — ссора, молчание, примирение, снова ссора. Это выматывало. Но расстаться... Я не знала, как. Он был единственным, кто оставался рядом так долго. Единственным, кто обнимал меня, когда я плакала — а такое случалось редко, но всё же. Или мне просто казалось, что он единственный. Сегодня он позвонил с утра: «Давай встретимся». Голос был виноватый. Мы опять поссорились три дня назад — я уже не помнила из-за чего. Какая-то мелочь. У него всегда были мелочи. — Давай, — сказала я. — В «Углу»? В три? — Да.  «Угол» был маленький бар на Карла Маркса — тёмный, прокуренный, с обшарпанными стульями и барменом, который никогда не спрашивал паспорт.  Я затушила сигарету. Отошла от окна. Открыла шкаф. Что надеть? Белое платье — летнее, лёгкое, которое я почти не носила. Почему бы и нет. Солнце же. Красные конверсы для контраста. Я не красилась — не хотелось. Просто волосы расчесала и оставила распущенными. В зеркале — высокая худая фигура. Чёрные волосы, бледная кожа, септум. Я выглядела... странно. Не как человек, который идёт на свидание. Я вышла из дома. Прошла мимо качелей — там кто-то сидел, две девушки. Я не смотрела на них. Просто прошла мимо, затягиваясь сигаретой. Дым горчил. Руки дрожали. Кирилл ждал меня у входа. Высокий — на полголовы выше меня, хотя я не маленькая. Тёмные волосы, зелёные глаза, дорогая рубашка, часы. Он был красивый. Всегда был красивый. С этим я не спорила — Привет, — сказал он и улыбнулся. Улыбка была тёплая, но какая-то натянутая. — Привет. Он обнял меня — не крепко, скорее для галочки. От него пахло дорогим одеколоном и мятной жвачкой. Мне всегда нравился этот запах. Мы зашли внутрь. В баре было пусто — днём сюда почти никто не ходил. Бармен лениво протирал стаканы. Мы сели за угловой столик, подальше от окон. Кирилл заказал два пива. — Ну что, — сказал он, отпивая из бокала, — завтра в школу? — В лицей, ахах.  — Говорят, сильный. Справишься? — Конечно.  Он кивнул. Мы замолчали. Тишина была тяжёлая — не та, уютная, когда можно просто быть рядом. А та, когда оба хотят что-то сказать, но не решаются. — Как там твои? — спросила я, просто чтобы что-то спросить. — Нормально. Отец опять про бизнес, мать про ремонт. Всё как обычно. А твой? — Нормально, — сказала я. — Пьёт. Кирилл поморщился. Он не любил, когда я говорила про отца. Ему было неловко. У него-то семья идеальная — богатая, дружная, без алкоголя и криков. Он не понимал, как это — жить с человеком, который блюёт на твои вещи. И я не рассказывала. Зачем? Мы болтали ещё минут двадцать. О школе, о планах на год, о каких-то общих знакомых. Лёгкий, пустой разговор. Я смеялась — искренне, он правда умел шутить. На несколько минут мне даже показалось, что всё в порядке. Что у нас всё хорошо. Потом мне захотелось в туалет. — Я сейчас, — сказала я и встала. — Давай. Я оставила сумку на стуле — старый рюкзак, с которым ходила ещё в девятой школе. Пошла в конец зала, где была дверь с табличкой «WC». В туалете пахло хлоркой и ещё чем-то кислым. Я вымыла руки, посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела уставшая девушка с голубыми глазами. Септум блестел в тусклом свете. Я подумала: может, всё наладится? Может, мы просто устали за лето, а осенью всё будет по-другому? Я вышла из туалета и вернулась к столику. Кирилл сидел с каменным лицом. Перед ним на столе лежала пачка сигарет. Моя. «Кэмел» тонкие. — Что это? — спросил он. Голос был тихий, но я знала этот тон. Так начинались все наши ссоры. — Сигареты, — сказала я и села. — А что? — Ты же сказала, что бросила. Я молчала. Потому что я действительно сказала, что бросила. Месяц назад. После очередной ссоры, где он кричал, что я себя убиваю, что у него мать курила и теперь у неё астма, что он не хочет смотреть, как я гроблю здоровье. Я пообещала. И почти сдержала обещание — курила меньше. Но не бросила. — Ты рылся в моей сумке? — Мне нужна была зарядка. Ты говорила, у тебя есть. Я полез и нашёл это. — Ты не должен был рыться в моей сумке. — А ты не должна была врать мне! Он повысил голос. Бармен поднял голову, но ничего не сказал. — Я не вру, — сказала я, хотя это было неправдой. — Я просто... не говорила. Это другое. — Это враньё, Рина! — он почти кричал. — Ты всегда так. Ты никогда не говоришь мне правду. Что с тобой происходит? Почему ты куришь? Что ещё ты скрываешь? Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то поднимается. Не злость. Что-то другое. Горечь. Усталость. Огромная, бесконечная усталость от того, что я всё время должна объяснять, оправдываться, отчитываться. Что каждый мой шаг — повод для допроса. — Я скрываю, — сказала я тихо, — потому что ты не слушаешь. Ты спрашиваешь, но не слушаешь. Тебе нужна не правда. Тебе нужно, чтобы было по-твоему. — Что? О чём ты? — Обо всём. О сигаретах. О моём отце. О том, что у меня в голове. Ты хочешь, чтобы я была нормальной. Чтобы я не курила, не грустила, не молчала. Но я не идеальная как ты, Кирилл. И никогда ей не была Он замолчал. Смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не злость. Скорее... страх. Или беспомощность. — Я просто волнуюсь, — сказал он уже тише. — Я хочу как лучше. Ты же знаешь. — Я знаю. — Тогда почему ты... — Потому что я не могу «как лучше», — я перебила его. — Я могу только так. Если тебе это не подходит — зачем ты со мной? Он не ответил. Просто смотрел. А потом отвёл взгляд и уставился в стол. И в этот момент я поняла. Не умом — телом. Я не могу быть такой, как ему нужно. Он не может принять меня такой, какая я есть. Мы мучаем друг друга. И это не закончится. — Я пойду, — сказала я и встала. — Рина... — Я пойду. Правда. Я схватила рюкзак. Сигареты сунула в карман. Развернулась и пошла к выходу быстро, почти бегом, потому что если бы я замедлилась — я бы разревелась прямо там. Дверь хлопнула за спиной. Солнце ударило в глаза. Я жмурилась и шла по улице, не разбирая дороги. Карла Маркса, перекрёсток, дворы. В голове звенело. В груди — тяжесть. Я не плакала. Пока нет. Дома было тихо. Отец ещё не вернулся с работы — или не с работы, кто его знает. Я прошла в свою комнату. Села на кровать. И разревелась. Слёзы просто текли по щекам, и я их не вытирала. Внутри всё болело — не от любви, нет. От усталости. От того, что я опять не смогла. Опять всё испортила. Опять оказалась недостаточно хорошей для кого-то. Я курила прямо в комнате — плевать. Дым уходил в открытое окно. Солнце садилось. Серые девятиэтажки становились розовыми в закатном свете. Я думала о Кирилле. О его лице, когда он нашёл сигареты. О том, как он сказал: «Ты никогда не говоришь мне правду». Может, он был прав. Может, я действительно не умею говорить правду.  Я думала о завтрашнем дне. Лицей. Новая школа. Новые люди. Там никто не будет знать меня. И слава богу Я думала о маме. Почему-то сегодня она вспоминалась особенно часто. Белое платье, которое я надела утром, — может, это напомнило. Может, просто настроение. Я не знала. Я затушила сигарету. Легла на кровать. Уставилась в потолок. Завтра первое сентября. Я начну заново. Опять. Как всегда.