пятый и седьмой этаж

РИНА Четвёртый урок — алгебра. Виктор Семёнович бубнил про логарифмы уже минут пятнадцать, и я честно пыталась вникать первые пять. Потом перестала. Смотрела в окно. Считала ворон на проводах — три штуки. Думала о том, что отец забыл заплатить за интернет и надо будет завтра идти к соседям, потому что без интернета я не сделаю доклад по физике. Ещё думала о Кирилле — он не писал с того дня в баре, и я не писала. Наверное, это конец. Наверное, это правильно. Я ничего не чувствовала по этому поводу — ни грусти, ни облегчения. Пустота. Так даже лучше. — Можно выйти? — спросила я, подняв руку. Виктор Семёнович кивнул, не прерывая объяснений. Я встала и вышла в коридор. В коридоре было пусто и гулко. Шаги отдавались эхом от стен. Я шла медленно, просто чтобы размять ноги и убить время до конца урока. Дверь в женский туалет была приоткрыта. Я услышала дыхание. Частое, рваное, сдавленное. Не плач — плач я слышала много раз. Я заглянула. На полу, скрючившись у раковины, сидела Алиса. Колени подтянуты к груди. Пальцы вцепились в рукава пиджака так, что костяшки побелели. Лицо мокрое, тушь потекла чёрными дорожками по щекам. Глаза дикие, расширенные, зрачки на пол-лица. Она дышала как загнанное животное — быстро, поверхностно, захлёбываясь. Я прикрыла за собой дверь. Щёлкнула задвижка. Не хватало ещё, чтобы кто-то зашёл и устроил спектакль. — Эй, — сказала я негромко. — Ты чего? Она подняла голову. Посмотрела на меня — и я не поняла, узнала она меня или нет. В её глазах было что-то такое... отсутствующее. Как будто она была не здесь. Как будто её тело осталось на полу туалета, а всё остальное улетело куда-то далеко. — Я не могу, — выдавила она. Голос сиплый, чужой, не её. — Я не могу дышать. Я присела на корточки напротив неё. Близко, но не слишком. Я не люблю, когда ко мне подходят слишком близко, и предполагала, что она тоже. — Можешь. — Нет... — Вдох носом. Выдох ртом. Давай вместе. Вдох. Она попыталась. Вдох сорвался на всхлип. — Ещё раз. Вдох. Выдох. Медленнее. Считай до четырёх на вдохе, до четырёх на выдохе. Раз-два-три-четыре. Я считала ровно, монотонно, как метроном. На третьем цикле она чуть выровнялась. На пятом перестала трястись. На седьмом отпустила рукава и разжала пальцы. Я смотрела на неё и думала: как странно. Она всегда выглядела такой... собранной. Идеальный макияж, дорогая одежда, ровная спина. А сейчас — комок нервов на полу туалета. У всех есть изнанка. У некоторых она просто глубже спрятана. — Что случилось? — спросила я, когда её дыхание стало более-менее ровным. — Ты говорила, что у тебя проблемы с физикой? Двойка?. Её можно пересдать. Она мотнула головой. Сглотнула. — Нет. Не физика. — А что? Молчание. Она смотрела в пол. Я ждала. Терпеливо, как на рыбалке. Иногда нужно просто подождать, и человек сам всё скажет. — Я поела, — сказала она наконец. Голос был глухой, будто из-под толщи воды. —  И что? Она опять начала задыхаться. Я видела, как возвращается паника — волной, откуда-то изнутри. — Так, — сказала я твёрдо. — Дыши. Мы только что это прошли. Давай не по второму кругу. — Ты не понимаешь, — она почти кричала, но крик был сдавленный, зажатый, как будто она боялась, что кто-то услышит. — Оно там. Я чувствую его. Каждую ложку. Каждую грёбаную калорию. Оно тяжёлое, оно как... как будто я проглотила камни, понимаешь? И я хочу, чтобы этого не было, я пыталась, я десять минут тут сижу и пытаюсь, а оно не выходит, и я... — Стоп, — сказала я. Она замолчала. Смотрела на меня — глаза красные, губы дрожат. Я думала. Быстро. Прагматично. Что я знаю про РПП? Немного. Статьи в интернете, какие-то видео на ютубе. Люди с этим расстройством вызывают рвоту после еды. Иногда у них не получается. Тогда они паникуют. Ещё я знала, что им нельзя помогать — с точки зрения психологии это вредно, это поощрение болезни. Но я смотрела на Алису — на её трясущиеся руки, на дикие глаза, на грудную клетку, которая ходила ходуном, — и понимала: психология психологией, а человек сейчас просто не вывезет. Она не успокоится, пока не избавится от того, что внутри. Она будет сидеть тут и биться в истерике, пока кто-нибудь не зайдёт. А когда зайдут — будет хуже. И ей, и мне. — Вставай, — сказала я. — Зачем? — Вставай. Над унитазом. Если сама не можешь, я помогу. Она уставилась на меня. Непонимающе. Недоверчиво. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про такие вещи. Вставай. — Ты понимаешь, что это... — Я понимаю. Я понимаю, что это. Но ты сейчас задохнёшься от собственной истерики, и это будет ещё вреднее. Так что давай. Вставай. На счёт три. Раз. Два. Она встала. Медленно, на дрожащих ногах, опираясь на стену. Я встала рядом. Смотрела на неё — заплаканную, растрёпанную, с размазанной тушью до подбородка. Красивая. Даже такая. — Открой рот. — Ты правда это сделаешь? — Ты хочешь, чтобы я уговаривала? Я не буду. Либо да, либо нет. Решай. Она колебалась секунду. Потом открыла рот. Я засунула два пальца — быстро, без колебаний, без «прости» и «сейчас будет неприятно». Надавила на корень языка. Сработало мгновенно. Её тело дёрнулось, она склонилась над унитазом. Я отошла на шаг. Отвернулась. Смотрела на дверь. На облупленную краску. На трещину на потолке. Слушала, как её рвёт — мучительно, долго. Думала о том, что я сейчас сделала. Формально — помогла человеку нанести себе вред. По факту — остановила паническую атаку. Что перевешивает? Я не знала. Моральные дилеммы — не мой конёк. Я решаю проблемы по мере поступления. Проблема была — истерика. Решение — то, что я сделала. Остальное — лирика. Через минуту всё стихло. — Всё, — сказала она тихо. Я обернулась. Она стояла, опираясь на стену, бледная как мел. Глаза красные. Тушь размазана. Но взгляд — уже не дикий. Человеческий. — Приведи себя в порядок, — сказала я. — Умоешься — выходи. — Ты будешь ждать? — Буду. — Зачем? — А что мне ещё делать? Урок всё равно через пятнадцать минут кончится. Она слабо усмехнулась. — Логично. — Я логичная. Умывайся. Она повернулась к раковине. Я вышла в коридор, прислонилась к стене. В коридоре было тихо, только из-за дверей классов доносилось приглушённое бормотание учителей. Я думала об Алисе. О том, как она сказала: «Я чувствую его. Оно как камни». О том, как она тряслась. О том, что у неё, кажется, серьёзные проблемы. Не «плохой день», не «переволновалась перед контрольной». Серьёзные, хронические. И она живёт с этим каждый день. Дверь открылась. Она вышла — уже умытая, волосы приглажены, одежда поправлена. Только глаза красные и нос припухший. Но в целом — нормально. — У тебя тушь осталась, — сказала я, показывая на свой глаз. — Вот здесь. Она вытерла пальцем. — Так лучше? — Нормально. Она смотрела на меня изучающе. Как будто пыталась разгадать головоломку. Пусть пытается. Я не головоломка. Я просто человек, который не любит шум и лишние проблемы. — И что теперь? — спросила она. — Уроки через десять минут кончатся. Сидеть на алгебре смысла нет. Я знаю место. — Какое место? — Наверху. ———————————— Я сходила на седьмой этаж за ключами. Отец хранил их в жестяной банке из-под чая, в коридоре. Я нашла их год назад, когда искала деньги — он забыл, где оставил, и попросил посмотреть. Деньги я не нашла, но нашла ключи с биркой «Крыша». С тех пор это было моё место. Моё убежище. Здесь я курила, когда отец пил. Здесь я сидела, свесив ноги, и представляла, как уеду из Иркутска навсегда. Здесь я пряталась от всего, с чем не могла справиться. Я никому не показывала крышу. Даже Владу. Но сегодня был особый случай. Или нет. Просто она стояла в коридоре с красными глазами, и уроки ещё не кончились, и надо было куда-то её деть. — Крыша? — спросила она, когда я показала ключи. — Крыша. — Отлично. — Не боишься? — После того, что было в туалете, крыша — это как курорт. Я усмехнулась. Логично. Мы поднялись на последний этаж. Тяжёлая железная дверь, облупленная краска, ржавый замок. Я повернула ключ — он заскрипел, но поддался. Плечом толкнула дверь. Открылась. Ветер ударил в лицо. Свежий, холодный, сентябрьский. Солнце садилось за панельками — оранжевое, огромное, как апельсин. Небо горело розовым и золотым. Красиво. Я всегда любила это время суток. Алиса прошла к краю, посмотрела вниз. — Тут высоко. — Девятый этаж. — Ты часто сюда ходишь? — Иногда Она кивнула. Не стала спрашивать дальше. Я оценила. Мы стояли молча. Ветер трепал её кудри. Она обхватила себя руками — замёрзла. Я сняла толстовку и протянула ей, не комментируя. Она взяла, накинула на плечи. Мы помолчали. Ветер шумел в проводах. Где-то внизу лаяла собака. Город жил своей жизнью, а мы были над ним — две маленькие фигуры на крыше девятиэтажки. — Спасибо, — сказала Алиса тихо. — За туалет. Я знаю, это было странно.  Я пожала плечами. — Ты как, вообще? Нормально? — Нормально, — она вздохнула. — Насколько это возможно. Я смотрела на неё. В закатном свете она была красивая — бледная, уставшая, с размазанной тушью и красными глазами, но красивая. Я вдруг заметила то, чего не замечала раньше, — шрамы. Тонкие белые полоски на запястьях. Старые, но заметные. Она перехватила мой взгляд и дёрнула рукава вниз. — Давно? — спросила я. — Что? — Порезы. Она замерла. Я видела, как она колеблется — соврать или сказать правду. — В тринадцать лет. Почти три года назад. — Почему? — Долгая история. — У нас есть время. Уроки только через час кончатся. Она усмехнулась — горько, невесело. — Родители орали. В школе травили. Банальный набор. Мне казалось, что боль — это единственное, что я могу контролировать. Что если я делаю себе больно, то хотя бы чувствую что-то настоящее, а не этот бесконечный шум в голове. — Шум? — Ну да. Как радио, которое не выключается. Мысли скачут. То ты лучшая, то ты ничтожество. То любишь всех, то ненавидишь. То хочешь жить, то... — она запнулась. — То хочешь умереть, — закончила я. Она посмотрела на меня долгим взглядом. А потом сказала то, чего я не ожидала: — У меня ПРЛ. Пограничное расстройство личности. Мне поставили в тринадцать. Знаешь, что это? — Слышала. Не особо разбираюсь. — Это когда ты не можешь контролировать эмоции. Когда тебя кидает из крайности в крайность. Когда ты не понимаешь, кто ты на самом деле. Когда ты готова разорвать отношения, потому что боишься, что тебя бросят первой. Когда... Она замолчала. Я видела, как ей трудно говорить. Как каждое слово даётся с усилием. — Звучит как пиздец, — сказала я. — Это и есть пиздец, — она засмеялась — нервно, но искренне. — Но я живу. Как-то. — Как-то — это уже неплохо. — Спасибо. — И что ты думаешь? — Про расстройство? — Про меня. Я задумалась. Не потому что не знала, что сказать. А потому что хотела сформулировать честно. — Я думаю, что у тебя серьёзные проблемы, — сказала я. — Но ты не производишь впечатление человека, который не справляется. Ты здесь. Ты ходишь в школу. Ты общаешься с людьми. Значит, как-то справляешься. — «Как-то» — это ключевое слово. — У всех «как-то». Никто не справляется идеально. Она слабо усмехнулась. — Ты говоришь как учебник по психологии. — Я читаю. Иногда. — А что ещё ты читаешь? Кроме учебников? — Физику. Фантастику. Она засмеялась. Я не поняла, что смешного, но смех у неё был приятный — негромкий, с хрипотцой, как будто она давно не смеялась и забыла, как это делается. — Странная ты, — сказала она. — Ты уже говорила. — Ну, значит, это правда. Я смотрела на закат и думала. Она странная — да. Но не в плохом смысле. Она интересная. Она не пытается казаться нормальной, хотя явно могла бы — с её деньгами и внешностью. Она плачет в туалете и не стесняется этого. Она идёт на крышу с человеком, которого знает две недели, и смеётся. Это либо глупость, либо смелость. Я ещё не поняла, что именно. — Лечилась? — Почему то мне стало очень интересно — Недолго. Родители решили, что это «подростковое» и само пройдёт. Не прошло. — Режешь сейчас? — Нет. Почти три года. Иногда хочется, но... — она запнулась. — Но я держусь. Я кивнула. Я понимала. — Это... — она замялась. — Это тебя не пугает? — Что именно? — Ну, всё. Истерика. Шрамы. То, что ты засунула мне пальцы в рот. То, что я сейчас рассказываю. — Нет. — Почему? — Потому что у всех свои проблемы — Например? Я помолчала. Рассказывать о себе я не любила. Это было... лишним. Слова делали вещи реальными. А я предпочитала, чтобы некоторые вещи оставались нереальными. — Например, мой отец пьёт, — сказала я. — Это не секрет. И не то чтобы мне было стыдно. Просто как факт. — И как ты с этим справляешься? — Никак. Просто живу. — «Просто живу» — это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Она смотрела на меня долго. Потом кивнула — как будто что-то поняла. — Ладно, — сказала она. — У каждого свои секреты. — Это не секрет. Это просто информация, которую я не распространяю. — А кому ты её рассказывала? — Никому. Кроме Влада. И тебя. — Почему мне? Я задумалась. Действительно — почему? Она не была моим другом. Мы знали друг друга две недели. Мы виделись от силы раз пять. Но что-то в ней было — какая-то уязвимость, смешанная с упрямством, — что заставляло меня говорить правду. Или не врать, по крайней мере. — Потому что ты спросила, — сказала я. — И всё? — И всё. — Ты странная, Рина. — Ты повторяешься. — Ты тоже.  Она засмеялась. Я чуть улыбнулась — уголком рта. — Будешь сигарету? — спросила я, доставая пачку. — Я же не курю. — Ты уже говорила. Но сегодня ты задыхалась, плакала, и тебя вывернуло. Одна сигарета — это не самая вредная вещь, которая с тобой случилась за день. Она посмотрела на пачку. Потом на меня. — Логично. — Я логичная. Она взяла сигарету. Я щёлкнула зажигалкой, поднесла огонь. Она затянулась — и сразу закашлялась. — Гадость, — сказала она, откашливаясь. — Согласна. Но помогает. Она затянулась ещё раз. Уже не кашляла. Выдохнула дым в сторону заката. Смотрела, как он тает. — Пауза, — повторила она. —Нормально. — Не увлекайся. А то привыкнешь. — Это предупреждение? — Это констатация факта. Никотин вызывает зависимость. — О, теперь ты говоришь как реклама Минздрава. — Ну, кто-то же должен. Мы курили молча. Солнце село. Небо из оранжевого стало лиловым, потом тёмно-синим. Зажглись первые фонари. Где-то внизу лаяла собака. Город затихал. — Почему ты мне всё это рассказала? — спросила я. — Про ПРЛ, про порезы. Мы же не друзья. — Я не знаю, — сказала она. — Может, потому что ты не смотрела на меня с жалостью. Всегда, когда я кому-то рассказываю — Лизе, например, моя лучшая подруга из старой школы — она делает такие глаза. «Бедная Алиса». А ты не делала. Ты просто кивала. Как будто я сказала: «У меня насморк». Это было... приятно. — У меня нет причин тебя жалеть. Ты жива. Ты справляешься. Жалеть тут не о чем. — А если бы я не справлялась? — Тогда бы я, наверное, что-то сделала. Но ты справляешься. Значит, всё нормально. — У тебя странные критерии нормальности. — У меня нет критериев нормальности. Я вообще не знаю, что это такое. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я выдержала. Я всегда выдерживаю. — Мы можем стать друзьями? — спросила она. — Настоящими? — Зачем тебе? — Что? — Зачем тебе я в друзьях? У тебя есть Лиза. Есть Аня. Ты общительная.  — А ты не хочешь? — Не знаю. Никогда не пробовала специально. Я задумалась. Посмотрела на неё — растрёпанную, в моей толстовке, с красными глазами и сигаретой в руке. Она была странная. Хаотичная. Слишком громкая в своих эмоциях. Но что-то в ней цепляло. Какая-то честность. Она не пыталась быть удобной. — Посмотрим, — сказала я. — «Посмотрим» — это не «нет». — «Посмотрим» — это не «да». — Но и не «нет». — Ты дотошная. — Я гуманитарий. Мы дотошные. Я фыркнула. Затушила сигарету об кроссовок. — Пошли вниз. Холодно. — Пошли. Мы спустились по лестнице. Закрыли крышу на ключ. На пятом этаже остановились. Она сняла мою толстовку и протянула обратно. — Спасибо. За всё. — Пожалуйста. — Ты всегда такая? — Какая? — Ну... «пожалуйста», «логично», «это констатация факта». Как робот. — Я не робот. Я просто не вижу смысла в лишних эмоциях. — Эмоции — это не лишнее. — Иногда — лишнее. Например, в туалете. Если бы я начала эмоционировать, мы бы обе там остались. Она задумалась. — Наверное, ты права. Но всё равно. Иногда можно и поэмоционировать. — Я подумаю. — Подумай. Спокойной ночи, Рина. — Спокойной ночи, Алиса. Она скрылась за дверью пятьдесят второй квартиры. Я поднялась на седьмой этаж. Дома было пусто. Отец не вернулся. Я села на кровать, закурила у окна. Алиса Майер. ПРЛ, РПП, шрамы. Она была сложной. Слишком сложной, чтобы просто пройти мимо. Я не знала, что с ней делать. Я не хотела привязываться. Привязанность — это ответственность. А ответственность — это то, от чего я устала ещё в детстве. Но она спросила: «Мы можем стать друзьями?» И я сказала: «Посмотрим». «Посмотрим» — это не «нет». Посмотрим.