Красные огни

POV Наоми

Я сидела на кухне с чашкой чая, который давно остыл, и смотрела в экран телефона. Статья была именно такой, как я и ожидала, — жёлтой, грязной, до смешного предсказуемой. Но от этого она не становилась менее опасной. «Кими Антонелли и журналистка: роман, который может разрушить его карьеру». Фотография, сделанная через телеобъектив: мы с ним на парковке паддока, его рука на моей талии, я запрокидываю голову и смеюсь. Мы выглядели счастливыми. Мы выглядели влюблёнными. И именно это делало статью такой мерзкой. Потому что счастье всегда привлекает тех, кто хочет его разрушить. Я знала, что не должна читать комментарии. Но я всё равно открыла их. Это была та же самая игра, в которую я играла каждый раз, когда обо мне писали гадости. Я знала, что мне станет больно, но я всё равно смотрела. «Она использует его для карьеры», «Типичная журналистка, которая спит с источником», «Кими, ты лучше этого», «Интересно, сколько он ей платит?». Я отложила телефон и уставилась в стену. В груди разрасталась глухая, тягучая тревога. Я пыталась убедить себя, что это не имеет значения. Что слова незнакомых людей не могут повлиять на то, что между нами. Но я знала, что они могут. Я видела, как это работает. И теперь я оказалась по другую сторону баррикад. На этот раз я была той, кого пытаются сломать. Телефон завибрировал. Я не хотела смотреть, но рука сама потянулась к экрану. Сообщение от Кими. «Ты дома?» «Да, — ответила я.» «Я внизу. Впустишь?» Я подошла к окну. Он стоял у подъезда, прислонившись к капоту своей машины, и смотрел на моё окно. Даже отсюда я видела, как он сжимает телефон в руке. Как он нервничает, хотя никогда не показывает этого на публике. Я выбежала вниз, даже не накинув куртку. Он стоял у двери, и когда я открыла её, он вошёл без лишних слов. Его руки обвились вокруг меня, и он притянул меня к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Оно стучало ровно, но громко — я ощущала это через его футболку. — Ты читала, — сказал он. Это был не вопрос. Он уже знал ответ. — Да, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо. — И что ты чувствуешь? Я хотела сказать "ничего", чтобы не волновать его. Но я не стала врать. Я устала врать ему. Я устала врать себе. — Я злюсь, — сказала я. — Не на тебя. На них. На то, что они могут это сделать. — Что именно? — Забрать у нас это. Всё. — Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я знаю, как это работает, Кими. Я видела это сто раз. Сначала статья. Потом ещё одна. Потом кто-то из команды начинает нервничать. Потом спонсоры начинают задавать вопросы. И в итоге ты оказываешься перед выбором: либо карьера, либо я. Я не хочу ставить тебя перед этим выбором. Я не хочу быть той, из-за которой ты теряешь всё, что построил. Он слушал меня молча. Его лицо не изменилось, но я видела, как его челюсть сжалась. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то нелепое. — Ты думаешь, я позволю им решать, с кем мне быть? — спросил он. Голос звучал ровно, но я слышала сталь в нём. — Я думаю, что у тебя нет выбора. У всех нас нет выбора. Мы не можем контролировать, что они пишут. Мы не можем контролировать, что они думают. — Я не хочу контролировать, что они думают, — сказал он, делая шаг ко мне. — Мне плевать, что они думают. Мне плевать, что они пишут. Мне плевать на их статьи, на их комментарии, на их мнение. Мне плевать, Наоми. Мне не плевать на тебя. — Ты не понимаешь, — сказала я, и голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что я видела. Я видела, как люди теряют всё из-за таких статей. Я видела, как разрушаются карьеры. Как разрушаются семьи. Я видела, как это начинается с одной фотографии и заканчивается судебными исками и депрессией. — Я не эти люди, — сказал он, беря моё лицо в ладони. — И ты не эти люди. Мы не будем разрушаться. Мы не дадим им этого. — Откуда ты знаешь? — спросила я. — Откуда ты знаешь, что мы сильнее? — Потому что я знаю, что чувствую к тебе. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Я никогда не чувствовал этого раньше. И я не позволю никакой статье, никакому фотографу, никакому спонсору забрать это у меня. — Тото вызвал тебя завтра утром? — спросила я, пытаясь перевести разговор в другое русло, потому что иначе я могла расплакаться. Он удивился. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, как работает этот мир. Я в нём работаю. Тото — прагматичный человек. Он не станет ждать, пока ситуация выйдет из-под контроля. Он вызвал тебя, чтобы обсудить, как это повлияет на команду. — Ты слишком хорошо знаешь этот мир, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Это пугает. — Это должно тебя пугать? — Меня пугает только то, что ты можешь решить, что я не стою того, чтобы проходить через это дерьмо. Я смотрела на него. Он стоял передо мной в моём коридоре, без куртки, с растрёпанными волосами, и говорил мне такие вещи, от которых у меня перехватывало дыхание. — Я так не решу, — сказала я твёрдо. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уже решила. — Я шагнула к нему и положила ладони ему на грудь. — Я решила в тот вечер, когда ты впервые остался у меня. Когда ты делал мне тосты и пережарил их. Когда ты сказал, что я красивая, хотя у меня было растрёпанные волосы и никакого макияжа. Я сделала свой выбор. И я не меняю своих решений, потому что какая-то жёлтая газета написала про нас гадости. — Ты не боишься? — Боюсь, — честно сказала я. — Но я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты решишь, что я не стою того, чтобы бороться за меня. — Ты стоишь, — сказал он. — Ты стоишь больше, чем ты думаешь. — Тогда не бойся, — сказала я. — Мы справимся. Он наклонился и поцеловал меня. Глубоко, медленно, будто хотел, чтобы я запомнила этот момент. Его рука скользнула в мои волосы, и я почувствовала, как он притягивает меня ближе. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его тепло, его уверенность. — Тогда идём, — сказал он, отстраняясь. — Куда? — Ко мне. У тебя есть работа? У меня есть завтрашняя встреча с Тото. Давай готовиться к ней вместе. — Что ты хочешь от меня? — спросила я с лёгкой улыбкой. — Чтобы я написала тебе речь? Придумала, как убедить босса, что ты не облажаешься? — Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он просто. — Чтобы я мог посмотреть на тебя и вспомнить, зачем я через всё это прохожу. Чтобы, когда Тото начнёт говорить про репутацию и бренд, я смотрел на тебя и понимал, что это не имеет значения. Потому что ты — мой бренд. Ты — моя репутация. — Это красиво, — сказала я. — Но немного пафосно. — Я итальянец, — усмехнулся он. — Мы умеем делать пафос красивым.

***

POV Кими

На следующее утро я сидел в кабинете Тото Вольфа. В кабинете пахло дорогим кофе и бумагой. Тото сидел за столом, и его лицо было спокойным, но я знал этот взгляд. Он что-то решал. Он всегда так смотрел, когда принимал сложные решения. Спокойно, без эмоций, будто играл в шахматы и просчитывал ходы на несколько шагов вперёд. — Кими, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Ты знаешь, что я не лезу в личную жизнь пилотов. Мне никогда не было дела до того, с кем вы спите, с кем вы встречаетесь, с кем вы женитесь. Пока это не влияет на вашу работу, меня это не касается. — Я знаю, — ответил я. — Но ты также знаешь, что «Мерседес» — это не только гонки. Это бренд. Это деньги. Это репутация. И когда кто-то из моих пилотов появляется на обложке жёлтой газеты, это становится моей проблемой. Не потому что я считаю это проблемой лично для себя. А потому что спонсоры считают это проблемой. Инвесторы считают это проблемой. Команда считает это проблемой. — Я понимаю, — сказал я. — Статья появилась в трёх изданиях за два дня. Завтра она будет в четырёх. Если мы не дадим ответ, пресса сделает это за нас. А нам это не нужно. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе подумать, — сказал Тото. — Это не ультиматум. Я не говорю: «Выбери между карьерой и ней». Я не буду ставить тебя перед таким выбором. Но я говорю: «Подумай, как ты хочешь, чтобы это выглядело». Если вы покажете, что вам нечего скрывать — они потеряют интерес. Если вы будете прятаться, они будут копать. — Ты предлагаешь мне выйти с ней на публику? — Я предлагаю тебе перестать прятаться. Если вы будете выглядеть как пара, которая боится — они будут копать. Если вы выйдете и скажете: «Да, мы вместе, и что?» — это станет скучной новостью. Они любят скандалы. Они любят тайны. Они не любят скучные истории. Сделайте свою историю скучной. — А если это не сработает? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Тогда у тебя будет она, — сказал Тото с лёгкой улыбкой. — И мне придётся искать нового пилота. Что, наверное, будет сложнее, чем найти нового редактора для твоей девушки. — Ты шутишь? — Наполовину. — Тото сложил руки на столе. — Но я серьёзно: я не против вас. Я против того, чтобы это мешало твоей работе. Если это не мешает — мне всё равно. Если это начнёт мешать — мы будем разговаривать по-другому. Ты понимаешь, что я говорю? — Понимаю. — Тогда иди, — сказал Тото. — И подумай над тем, что я сказал. И посоветуйся с ней. Это не только твоё решение. Это ваше общее решение. И если вы решите выйти на публику — я поддержу вас. Если вы решите спрятаться — я тоже поддержу вас. Но я хочу, чтобы вы понимали последствия любого из этих решений. Я вышел из кабинета с ощущением, что внутри меня что-то переключилось. Тото не угрожал. Он не давил. Он просто поставил меня перед фактом: мир не перестанет вращаться из-за нашей любви, и мы должны научиться вращаться вместе с ним. Я набрал Наоми и сказал только одно: — Выходи. Я приеду через десять минут.

***

POV Наоми

Мы сидели на скамейке в парке за паддоком. Вокруг было тихо — только редкие механики проходили мимо с кофе в руках. Кими сидел рядом, его рука лежала на моей, и я чувствовала, как его большой палец рисует круги на моей ладони. Это был его привычный жест, когда он о чём-то думал. Я уже научилась читать его по этим мелким движениям. — Он не против нас, — сказал он. — Тото? — Да. Ему плевать, с кем я. Ему важно, чтобы я не отвлекался на работе и не создавал проблем команде. — И что ты ему сказал? — Что я не отвлекаюсь. Что ты не создаёшь проблем. Что ты — часть моей жизни, а не часть моих проблем. — А это правда? — спросила я, глядя на него с лёгкой улыбкой. Он повернулся ко мне и посмотрел с прищуром. Его глаза блестели в солнечном свете, и я видела в них ту самую искру, которая появлялась, когда он собирался сказать что-то важное. — Ты отвлекаешь меня, — сказал он. — Но не от работы. Ты отвлекаешь меня от мыслей о том, что я один. От привычки думать, что я должен быть только гонщиком и ничего больше. Ты отвлекаешь меня от пустоты, в которой я жил до тебя. Я не нашла слов. Он говорил это так просто, без пафоса, как будто рассказывал о погоде. И от этого в груди становилось тесно. Я смотрела на него и думала о том, как он изменился за эти недели. Как стал мягче. Как стал больше улыбаться. Как стал смотреть на меня так, будто я была самым важным человеком в его жизни. — Ты знаешь, что они скажут, если мы выйдем в свет, — сказала я, пытаясь вернуть разговор в практическое русло. — «Пилот и журналистка». «Скандал года». «Кими Антонелли променял карьеру на девушку». — Это не смешно, — сказал он, но я видела, как его глаза улыбаются. — Это не смешно, — согласилась я. — Но я не хочу, чтобы мы жили так, будто мы делаем что-то постыдное. — Мы не делаем, — сказал он. — Вот именно. Тогда почему мы прячемся? Я смотрела на него и понимала, что он прав. Мы прятались. Не потому что боялись — а потому что привыкли. Привыкли, что публичность — это всегда плохо. Привыкли, что внимание — это угроза. Привыкли прятаться от мира, который не всегда был добр к нам. — Ты предлагаешь выйти на публику? — спросила я. — Я предлагаю перестать прятаться, — сказал он. — Мы не обязаны давать интервью. Мы не обязаны ничего доказывать. Мы просто перестанем оглядываться. Перестанем прятаться от фотографов, перестанем бояться, что нас увидят вместе. Мы будем жить своей жизнью, а они пусть пишут, что хотят. — И что тогда? — Тогда мир увидит, что нам всё равно. И перестанет копать. Они любят тайны. Они любят скандалы. Они не любят скучные истории. Сделаем свою историю скучной. Я усмехнулась. Он повторял слова Тото почти слово в слово. — Ты говоришь как босс, — сказала я. — Я провёл с ним два часа, — усмехнулся он. — Он заразительный. — Ты слишком оптимистичен. — Я итальянец, — сказал он с улыбкой. — Это часть моей ДНК. Мы умеем видеть свет в конце тоннеля, даже когда он не горит. Я засмеялась. И в этом смехе впервые за несколько дней не было напряжения. Я чувствовала, как он отпускает меня. Как тревога уходит, оставляя место чему-то более лёгкому. — Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем. — Что именно? — Перестать прятаться. — Я взяла его руку и сжала. — Но если нас снимут и напишут какую-то гадость, ты будешь готовить завтрак целый месяц. — Это шантаж, — сказал он с притворной обидой. — Это мотивация, — ответила я. Он рассмеялся и притянул меня к себе. Я чувствовала, как его губы касаются моего виска, и мне казалось, что весь этот шум снаружи не имеет значения. Все эти статьи, все эти комментарии, все эти фотографии. У нас был этот момент.

***

Через час мы вышли из паддока. Я взяла его за руку — не для того, чтобы показать что-то кому-то, а просто потому, что мне хотелось ощущать его пальцы в своих. Мы пошли по улице, не ускоряя шаг, не оглядываясь по сторонам в поисках камер. Никаких масок, никаких попыток слиться с толпой. Мы просто шли. Как обычные люди. Как те, кому нечего скрывать. Я чувствовала, как его ладонь сжимает мою, как его большой палец гладит мою кожу — этот жест уже стал привычным, почти незаметным, но я замечала его каждый раз. Он подстраивал свой шаг под мой, замедлялся, когда я замедлялась, и это было так естественно, будто мы делали это всю жизнь. Я знала, что нас снимают. Я слышала щелчки камер — они доносились откуда-то слева и сзади, как назойливые насекомые. Я видела, как люди оборачиваются, как некоторые достают телефоны, как кто-то шепчется, показывая на нас пальцами. Но я не обращала на них внимания. Мне было всё равно. Потому что рядом со мной шёл человек, который не прятался. Который не боялся этих камер. Который смотрел на меня, а не на них. Потому что он выбрал меня, когда мог выбрать тишину и спокойствие. И я выбрала его — не вопреки всему этому шуму, а вместе с ним. Он сжал мою руку чуть крепче, наклонился и шепнул мне на ухо: — Ты в порядке? — Да, — ответила я, и это была чистая правда. — Я тоже, — сказал он, и я услышала в его голосе ту самую лёгкость, которая появлялась, когда он переставал думать о плохом. — Рядом с тобой я всегда в порядке. Мы шли по улице, и я чувствовала, как ветер касается моего лица, как солнце прогревает мою кожу, как его рука переплетается с моей в одном ритме. И в этом было что-то освобождающее. Как будто мы вышли из темноты на свет. Как будто весь этот груз тревог остался позади, за воротами паддока. Мы завернули за угол, и я остановилась. Он тоже остановился, слегка удивлённый, и посмотрел на меня. Солнце стояло у него за спиной, и его силуэт казался вырезанным из золота. Красиво. Почти как в кино. Но я не хотела, чтобы этот момент стал слишком серьёзным. — Ну что, — сказала я, глядя на него с лёгкой усмешкой. — Мы это сделали. Первый выход в свет. Камеры. Фотографы. Завтра наши лица будут на всех обложках. — Я знаю, — сказал он, и в его голосе звучала улыбка. — И что ты чувствуешь? — Честно? — он задумался на секунду. — Я чувствую себя так, будто только что финишировал первым, но не могу вспомнить, как прошла гонка. Всё как в тумане. — Это от страха? — Нет, — сказал он. — Это от того, что я смотрел на тебя, а не на дорогу. Я засмеялась. — Ты не мог смотреть на меня, мы шли по улице. — Я смотрел на тебя краем глаза. — Он прищурился. — Это моя новая техника. Я учусь смотреть на тебя и не спотыкаться одновременно. Пока получается не очень. — Ты споткнулся? — Только один раз. У витрины с часами. Но я сделал вид, что поправлял шнурки. Я посмотрела вниз, на его кроссовки. Шнурки были завязаны идеально, аккуратными бантиками. — Твои шнурки завязаны, — сказала я. — Они в порядке. — Я знаю, — ответил он с невозмутимым видом. — Но я должен был что-то сделать. Я не мог просто упасть и сказать: «Я споткнулся, потому что смотрел на свою девушку». Это было бы унизительно. — А поправлять завязанные шнурки — это не унизительно? — Это стратегический манёвр, — сказал он. — Я делаю вид, что у меня есть цель. Что я не просто идиот, который потерял равновесие. — Ты потерял равновесие? — Я споткнулся. Это разные вещи. Одно — техническая ошибка. Второе — потеря контроля. Я гонщик. Я не теряю контроль. — Ты только что споткнулся на ровном месте. — Это был не я. Это был неровный асфальт. Я подам жалобу в муниципалитет. — Ты серьёзно собрался жаловаться на асфальт? — Абсолютно. Это вопрос принципа, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом. — Я не могу позволить, чтобы плохое покрытие разрушало мою репутацию. Я засмеялась — громко, искренне, так, что прохожие обернулись. Он стоял передо мной, этот великий гонщик, который обгонял на трассе лучших пилотов мира, и рассказывал мне о том, как будет жаловаться на асфальт. — Ты идиот, — сказала я, вытирая слёзы. — Я знаю, любовь моя, — сказал он с той самой улыбкой. — Но я твой идиот. И если я собираюсь быть твоим идиотом, я буду делать это с достоинством. Даже если это означает притворяться, что у меня есть проблема со шнурками. Я посмотрела на него, и в груди стало тепло. Не от пафосных слов — от того, как он умел превращать серьёзные моменты в лёгкие. От того, как он мог смешить меня, когда я была готова расплакаться. От того, что он был настоящим. Даже с этой дурацкой историей про шнурки. — Кими, — сказала я. — Ммм? — Ты правда не боишься? Он шагнул ближе, взял мою руку и сжал её. — Меня не пугают камеры, — сказал он. — И статьи. И спонсоры. Всё это просто шум. Но есть одна вещь, которая меня по-настоящему пугает. — Какая же? — Что ты однажды решишь, что я слишком много болтаю и перестанешь улыбаться моим шуткам. — Я не перестану, — ответила я. — Ты слишком забавный, чтобы я могла остановиться. — Это самое лучшее, что мне когда-либо говорили, — сказал он, и в глазах заплясали смешинки. — Даже круче, чем «Кими, ты великий гонщик». — Ты серьёзно? — Совершенно. — Ты невозможен. — Знаю. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Но ты сама меня выбрала. Так что теперь тебе придётся мириться с этим всю оставшуюся жизнь. — Звучит как приговор. — Это обещание, — ответил он с улыбкой. Мы пошли дальше. Я чувствовала, как его рука сжимает мою, как его пальцы переплетаются с моими. И я думала о том, что он прав. Это было лучше, чем любая драматичная сцена из кино. Потому что это было по-настоящему. С дурацкими шутками, с невидимыми проблемами со шнурками, с этим лёгким ветром, который касался наших лиц. И я не хотела другого. Я хотела его — настоящего, смешного, нелепого, который не боялся быть собой. Даже перед камерами.