When he comes

Писать — это дар. Благословение. Нет, даже не так. Это нечто большее. Нечто, для чего в человеческом языке даже нет слова. Когда твой мозг способен ухватить идею за хвост, разобрать ее на атомы, а затем собрать заново — на бумаге, словами, которые заставляют чужое сердце биться быстрее... Это действительно похоже на волшебство. Я тоже когда-то так считал. Сначала мои тексты были просто сборником моих мыслей. Но потом они стали книгами. Настоящими. С обложками, предисловиями и посвящениями. Я научился сочетать легкий юмор с напряжением, которое заставляет читателей ночью включать свет на кухне, прежде чем налить себе воды. Наверное, за это меня и полюбили. Меня зовут Ким Сынмин. Я мужчина. Ростом где-то шесть футов, но далеко не красавец. Мои черные волосы давно отросли и теперь падают на глаза — я не был у парикмахера уже, наверное, месяца два. Худоба делает меня похожим на призрака, заблудившийся между комнатами собственного дома. Моя Люси всегда пыталась это исправить — кормила, таскала по магазинам, покупала свитера, которые делают меня «уютным», а не «болезненным». Разве что глаза у меня действительно красивые. Карие, тёмные, почти чёрные, если смотреть против света. Журналисты говорят, они хорошо вписываются в эстетику моих книг. Да. Я Ким Сынмин. Писатель-триллерист. Который уже год не может написать ни строчки. Я неудачник? Наверное. Хотя... кто мне судья? Тысячи моих коллег могут годами не писать. И причины у них совершенно разные. Они не пишут, потому что отдыхают с семьей на Багамах. Или наконец-то обрели свою любовь. Или их книга продалась так хорошо, что теперь они обеспечили роскошную жизнь себе и своим детям. Моя причина гораздо проще и гораздо грубее. После смерти моей жены мои руки как будто разучились писать. Они помнят, как держать её за руку. Как прикасаться к её лицу. Как наливать ей чай. Но ручка в них больше не держится. Щелчки клавиатуры раздражают, как звук бормашины. Мозг отказывается думать. Он сводит всё к простым ритуалам: проснуться, сделать кофе, посмотреть в стену, лечь спать. Повторить. Это единственное, что не даёт мне сойти с ума. Это тупое, механическое движение по кругу. И это раздражает. Раздражает, потому что я знаю, сколько людей ждет. Люди, которые любят меня. Люди, которые пишут мне письма: «Когда продолжение трилогии?» «Когда новый триллер, чтобы не спать по ночам?» «Когда вы вернетесь, господин Ким?» Я знаю. Я читаю эти письма. Я даже отвечаю иногда. Пишу: «Скоро». Пишу: «Работаю». Я лгу. Мне жаль, что я подвел вас. По-настоящему жаль. Но с того утра, когда Люси нашли мертвой... Я не могу писать. Точка. Люси не стало. И вместе с ней исчез и я. Не в метафорическом смысле. Я буквально перестал существовать для мира. Выход из дома? Только если продукты совсем закончатся. Телефон? Чаще всего лежит где-то под кроватью с разряженным аккумулятором. Люди? Я даже курьеру открываю в маске и темных очках, чтобы он не видел моего лица. Одиночество — это не выбор. Это единственный возможный способ дышать, когда воздух все еще пахнет ею. Моя мама звонит раз в неделю. Я не беру трубку. Она оставляет сообщение: «Сынмин, ты хоть живой?» Живой. Полуживой. Мы никогда не были близки. Она делала вид, что не замечает, чем занимался отец, а я делал вид, что не замечаю ее лжи. Мы часто переезжали. Новый город, новая школа, новые лица, к которым нужно приспосабливаться. Друзья? У меня их никогда не было. Трудно заводить друзей, когда не знаешь, увидишь ли их завтра, или твой отец снова не «найдет лучшую работу» на другом конце страны... Отец умер, когда мне было шестнадцать, в тюрьме. Мама сказала: «Сердце». Следователь сказал: «Счастье, что он не успел навредить больше, чем успел». Я тогда не понял. А потом нашел его вещи. Вырезки из газет, фотографии, вещи, которые не должны были лежать в сейфе обычного строителя. Он охотился на женщин. На молодых, красивых, длинноволосых. Наверное, поэтому я решил стать патологоанатомом. Окончил медицинский, ходил на практику в морг. Думал, что смогу смотреть смерти в лицо и понимать ее. Но понял другое: я хочу не вскрывать мертвых, а рассказывать о них истории. Ирония. Сын серийника, который едва не стал патологом, но выбрал литературу. Пишу об убийцах, о жертвах, о том, как легко пересечь грань. Если бы я знал, что когда-то сам буду стоять у этой грани... Люси была моим единственным настоящим другом. Моей первой любовью. Единственной. Она умела вытаскивать меня из тьмы. Она говорила: «Ты не он, Сынмин. Ты другой». И я почти поверил... А теперь единственная живая связь с внешним миром — Феликс. Сосед с домика напротив. Светлый юноша, который почему-то решил, что я достоин его заботы. Приносит продукты. Проверяет, не сдох ли я от голода или жажды. Иногда сидит молча на кухне, пока я пью кофе. Он ухаживает за могилой Люси. Когда я спрашиваю, зачем он это делает, Феликс пожимает плечами: «Тебе нужно время. Я могу подождать». Я не ухаживаю за могилой. Я не могу подойти к ней. Там, под землей, лежит не она. Там лежит все, чем я был. Я все больше похож на живой труп. Тело еще функционирует: сердце бьется, легкие дышат, желудок переваривает то, что приносит Феликс. Но взгляд... Взгляд мертвый. Я видел такие глаза в морге. Они принадлежали людям, которые ушли, но забыли забрать с собой тело. Меня это не волнует. Честно. Волнует другое: читатели. Тысячи людей ждут. Они пишут письма, комментарии, сообщения. «Господин Ким, когда новая книга?» «Мы скучаем по вам». «Ваши триллеры спасали меня в депрессии». Я чувствую вину. Острую, почти физическую. Они дали мне всё, а я не могу дать им даже строчки. Поэтому я сижу, каждый день. Тупо, упрямо, по-бараньи пытаюсь выжать из остатков своего мозга хоть что-то. Иногда кажется, что там ничего не осталось. А иногда... Иногда я слышу шепот. Где-то глубоко внутри. Слова, которые хочется записать. Но это не мой голос...

***

Я помню то утро. Не потому, что оно чем-то отличалось от других. Оно было таким же. Серым, холодным, пустым. Я проснулся в семь. Не потому, что выспался — я вообще перестал понимать, что такое «хорошо выспаться». Просто в семь срабатывал внутренний таймер. Встал, прошел на кухню, сделал кофе. Те же движения: ложка кофе в чашку, вода из фильтра, кнопка «включить». Пока кофе капал, я смотрел в окно. На улице кто-то гулял с собакой. Собака была счастлива. Человек — не знаю. Я давно разучился читать по лицам. Кофе был готов. Я взял чашку, сел за стол. Поставил перед собой ноутбук. Старый, еще Люси когда-то подарила, а на крышке наклейка с каким-то странным единорогом — она любила такие глупости. Открыл. Почта. Она сыпалась тоннами каждый день. Письма от фанатов, письма от издателей, письма от журналистов, спам, рассылки, уведомления. Большинство я даже не открывал. Просто видел цифру в скобках и сдерживал тошноту. Сегодня было сто сорок три новых сообщения. Я глотнул кофе. Горький, как всегда. Начал просматривать. «Когда новая книга?» — стандартное. «Господин Ким, вы мой любимый писатель» — стандартное. «Будет ли продолжение трилогии?» — стандартное. «Вы умерли или что?» — оригинально. Я механически листал, почти не читая. Глаза скользили по строкам, мозг фильтровал автоматически. Мусор. Мусор. Еще мусор. И тут я остановился. Не потому, что тема письма была яркой. Наоборот. Тема была пустой. Ни одного слова. Просто: «...». Странно. Я нажал. Письмо открылось, и я перестал дышать. Не потому, что там было что-то страшное. Там не было ничего, кроме слов. Но эти слова... Они не были обращены к «господину Киму» или «любимому писателю». Они были просто здесь. Существовали сами по себе. Как исповедь, которую случайно отправили не по тому адресу. «Я не знаю, стоит ли это писать. Наверное, нет. Но сегодня ночью я снова думал о том, что можно было бы остановиться. О том, что легче не просыпаться. О том, что никто не заметит. Я стоял на мосту и смотрел вниз. Вода была черная. И вдруг я вспомнил твою книгу. Там, где герой говорит: «Смерть — это не выход. Это просто другая комната, в которой нет света». Я развернулся и пошел домой. Спасибо. Я даже не знаю, зачем тебе это пишу. Наверное, просто хотел, чтобы кто-то знал. Что ты спас меня той ночью. Ты меня не знаешь, но я существую благодаря тебе». Подписи не было. Только имя отправителя в графе «От кого» Ян Чонин. Я сидел и смотрел на экран. Кофе в чашке остыл. Собака на улице давно ушла домой. Солнце поднялось выше и теперь светило прямо в монитор, делая буквы тусклыми. А я все сидел. И впервые за долгое время почувствовал не пустоту. А что-то другое. Я не мог это назвать, но в груди, где обычно только холод, вдруг что-то шевельнулось. Я прочитал письмо еще раз. И еще, и еще. Потом посмотрел на чистый лист в открытом документе, где уже месяц не появлялось ни одного нового слова. И впервые за долгое время подумал: а что, если... Но я не додумал эту мысль. Просто нажал «Ответить». И написал: «Спасибо, что остался». Это было не то, что я должен был написать, не то, что посоветовали бы издатели, не то, чего ждут фанаты. Но это было правдой. Я отправил, закрыл ноутбук, и допил холодный кофе. И почему-то впервые за много месяцев заметил, что за окном весна...

Две недели спустя

Четырнадцать дней, ничем не отличавшихся от предыдущих сотен. Кофе. Ноутбук. Пустой лист. Бессонница. И это странное, нежданное тепло в груди каждый раз, когда я думал о том письме... Сегодня что-то заставило меня выйти. Впервые за последние... я даже не помню, сколько. Феликс оставил под дверью записку: «Если ты не выйдешь сам, я вытащу тебя силой. Ты же меня знаешь: я молодой и упрямый. Выходи гулять». И вот я здесь. На улице пахло весной. Трава, грязная от талого снега. Какое-то дерево, которое собиралось цвести, хотя ему явно было еще рано. Я шел медленно, смотрел под ноги и старался не думать о том, как странно это ощущение — просто идти. — Сынмин! Голос Феликса я узнал бы издалека. Он всегда звучал так, будто его обладатель постоянно слегка улыбается. Сосед сидел на скамейке возле детской площадки. Рядом, устроившись прямо на асфальте, лежал его пес — огромное рыжее животное, похожее на овчарку с примесью чего-то совсем уже дикого. — А ты все-таки вышел, — Феликс похлопал по скамейке рядом с собой. — Садись. Не кусаюсь. Я сел. — Не хочешь говорить — не говори, — сказал он спокойно. — Я просто рад тебя видеть. Пес поднял голову, взглянул на меня равнодушным волчьим взглядом и снова опустил морду на лапы. — Как он? — спросил я, кивнув на собаку. — Живет, — Ли пожал плечами. — Ест, спит, гуляет, не жалуется. Хороший у него принцип. Мы помолчали. Я смотрел на качели, которые едва заметно качались от ветра. Когда-то давно Люси говорила, что хочет детей. Я тогда смеялся и говорил, что из меня выйдет ужасный отец. Она не соглашалась. — Ты как? — осторожно спросил Феликс. — Нормально. — Врешь. — Как обычно. Он вздохнул. — Сынмин, я не лезу в душу. Но если тебе нужно поговорить — я рядом. Ты же знаешь. — Знаю. И это было правдой. Феликс был единственным, кто не требовал от меня ничего. Он просто был. Я все еще не понимаю этого юношу. В его возрасте все только начинается: учеба, работа, девушки, первый секс. Но Феликс был другой. Сбежавший с большого города в поисках тихой гавани. Он волонтер, любит собак и детей. Я все еще не понимаю его безграничной доброты ко всему и... Ко мне... — Могила в порядке, — сказал он как бы между делом. — Я посадил там цветы. Она любила цветы? — Да. — Значит, правильно сделал. Мы посидели еще немного. Потом Феликс посмотрел на небо, потом на часы, потом на собаку, которая уже явно начинала нервничать от долгого сидения. — Пойду я, — он поднялся и улыбнулся. — Ему еще нужно побегать, а то ночью спать не даст. Ты домой? — Да. — Ну, пока. Зайду завтра, — он похлопал меня по плечу и двинулся по аллее, пес лениво потянулся за ним. Я еще немного посидел. Потом тоже встал и медленно направился домой. Я не спешил. Возможно, стоило бы. Потому что, когда я свернул за угол и увидел свой дом, мои ноги остановились сами собой. Он стоял у забора. Просто стоял, засунув руки в карманы свитера, и смотрел на мой дом. Не на дверь. Не на окна. А именно на дом, будто изучал его, будто читал по кирпичам какую-то историю. Высокий. Стройный, но не худой. Черные волосы немного спадали на лоб, и ветер иногда откидывал их назад, открывая лицо. Я остановился в нескольких метрах. Он меня еще не видел. Смотрел на дом и, кажется, улыбался. Тихо, себе, какой-то своей мысли. Я хотел кашлянуть, сказать «извините», но что-то меня остановило. Потому что в этом взгляде, в этой улыбке, в том, как он стоял — расслабленно, но в то же время напряженно, словно ждал — было что-то знакомое. Я сделал шаг, хрустнула ветка под ногой. Он обернулся. И я увидел его глаза. Темные, почти черные, и в них — ничего, кроме внимания. На мгновение мне показалось, что я знаю его. Что мы встречались раньше, где-то, когда-то. Но это было невозможно, я бы запомнил это лицо. Он улыбнулся. Тепло, естественно, так, будто мы старые друзья, случайно встретившиеся после долгой разлуки. — Ким Сынмин? — спросил он. Голос тихий, но уверенный. Я напрягся. Имя, он знает мое имя. Конечно, знает. Это нетрудно угадать, если стоять у чьего-то дома. Но почему-то от того, как он его произнес — без лишней почтительности, без фанатского трепета, просто как факт — мне стало немного не по себе. — Кто вы? — спросил я. Грубее, чем хотел. Он сделал шаг навстречу. Протянул руку, длинные пальцы, тонкое запястье. Жесты плавные, почти кошачьи. — Я Чонин, — сказал он. — Ян Чонин. Пауза. Я смотрел на его руку. На его лицо. На его лисьи глаза, в которых танцевали какие-то странные искры. Чонин. Тот самый Чонин? — Я написал вам письмо, — добавил он, словно прочитав мои мысли. — Две недели назад. О мосте. О книге. О том, что вы меня спасли. Он все еще держал руку протянутой. Я молчал. А он смотрел на меня тем же взглядом — полным, почти нервного внимания — и ждал. Ветер шевелил его волосы. Где-то далеко лаяла собака Феликса. Весна пахла мокрой землей и чем-то еще. Я не знаю, почему я это сделал. Но я пожал ему руку. Она была теплой. Я почувствовал это слишком остро. Возможно, потому что сам давно забыл, что такое чужие прикосновения. Возможно, потому что его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с такой естественной уверенностью, будто мы делали это уже сотни раз. Я отпустил его первым. — Что вы здесь делаете? — спросил я. Голос прозвучал суше, чем планировалось. Чонин не обиделся. Наоборот — его улыбка стала шире, словно он ждал этого вопроса и был рад на него ответить. — Я хотел поговорить, — сказал он просто. — Не перепиской, по-настоящему. Вы мне помогли, господин Ким. Вы спасли мне жизнь той ночью. И я... — он на мгновение опустил глаза, словно подбирая слова, а потом снова посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то почти детское, беззащитное, — я просто хотел поблагодарить. Лично. Я молчал. Все это звучало... странно. Кто-то проезжает сотни километров, чтобы поблагодарить писателя, которого видит впервые в жизни? — Но я не веду соцсети, — осторожно сказал я. — Именно поэтому, — кивнул Чонин. — Я искал вас. Везде. Ваш сайт не обновляется два года. Издательство не дает контактов. Агенты говорят, что вы не берете трубку. Я понимаю, это звучит... — он замялся, подбирая слово, — навязчиво. — Это звучит не очень адекватно, — сказал я прямо. Глаза Чонина блеснули. Но он не смутился. Не оправдывался. Просто кивнул, словно соглашаясь с диагнозом, который и сам себе успел поставить. — Возможно, — сказал он. — Но я здесь. Я смотрел на него и пытался понять, что меня смущает. Может, то, как легко он стоит передо мной. Без напряжения, без дрожи в голосе. Большинство людей, называвших себя моими фанатами, были либо слишком шумными, либо слишком застенчивыми. Чонин не был ни тем, ни другим. Он просто был. — Как ты узнал адрес? — спросил я. Вопрос прозвучал резче, чем мне хотелось бы. Но ситуация была слишком странной, чтобы играть в вежливость. Ян сделал паузу. Его взгляд стал немного отстранённым, будто он взвешивал, что можно сказать, а что — нет. — Если честно, — наконец произнес он, — это было нелегко. Но я настойчив, когда мне что-то действительно нужно, — он улыбнулся той самой лисьей улыбкой — немного хитрой, немного загадочной. И я понял, что прямого ответа не получу. Я должен был развернуться и уйти. Должен был сказать, что это недопустимо, что ему нужно уйти. Я открыл рот, чтобы сказать что-то из этого. Но вместо этого услышал свои слова: — Хочешь чаю? Чонин удивленно поднял бровь. Кажется, он тоже не ожидал такого поворота. — Если вы не против, — осторожно сказал он. Я кивнул. Развернулся и пошел к калитке. Разум кричал, что это безумие. Приглашать в дом незнакомца, который самостоятельно нашел твой адрес. Но в груди, там, где последние месяцы была только пустота, вдруг появилось что-то другое. Не тепло, не надежда, но и не холод. Я открыл калитку, пропуская его вперед. Ян прошел мимо меня. Он остановился на крыльце, оглянулся. — У вас красивый дом, — сказал тихо. Я не ответил. Просто открыл дверь и впустил его внутрь. Ян переступил порог, и я вдруг понял, что в моем доме впервые за долгое время появился кто-то, кроме меня самого и Феликса. И почему-то от этого не стало страшно, хотя должно было бы. Я провел его на кухню, жестом указал на стол. — Садись. Он сел, огляделся. Его взгляд скользнул по немытой чашке, по стопке книг, по наклейке с единорогом на ноутбуке. — Извини за беспорядок, — сказал я механически. — Не нужно извиняться, — ответил Ян. И в его голосе не было сочувствия. Не было жалости, просто принятие. Я поставил чайник, достал две чашки. Пока вода закипала, мы молчали. И это молчание не было неловким. Оно было... Каким-то правильным. Чайник щелкнул. Я налил кипяток, поставил чашки на стол. Сел напротив. Чонин взял чашку в ладони, не пил. Просто держал, словно согревая руки. Его пальцы были длинными и тонкими. Я смотрел на него, и где-то на дне сознания мелькнула мысль: ты же ничего о нем не знаешь. Он мог бы быть кем угодно. Но рядом с этой мыслью жила другая. "Он написал тебе письмо. Он приехал, он сидит на твоей кухне. И ты впервые за два года чувствуешь, что не один" Чонин поднял на меня взгляд. Тёмный, внимательный. — Спасибо, что пригласили, — сказал он тихо. И в этом «спасибо» было столько всего, что я на мгновение забыл, как дышать... Мы пили чай в тишине. Разговор не клеился. То ли я отвык от людей, то ли просто не знал, с чего начать. Чонин не торопил. Он сидел напротив, держа чашку в ладонях, и смотрел куда-то в сторону. Тишина была густой, почти липкой. — Ты откуда? — наконец прошептал я. Получилось тише, чем планировал. Ян посмотрел на меня. Улыбнулся той своей спокойной, немного загадочной улыбкой. — Мичиган. Я поднял брови. Не потому, что это было невозможно. А потому, что совпадение казалось слишком точным. Слишком личным. — Серьезно? — переспросил я. — Ага, — он пил чай маленькими глотками, не сводя с меня глаз. — Я тоже... — Я знаю, — ответил Чонин. Легко, как будто это было самое очевидное в мире. Я на мгновение замер. Конечно, знает. Он же читал мои книги, собирал обо мне информацию, нашел адрес. Но почему-то именно то, как он это сказал — вызвало странное ощущение, будто меня читали, как открытую книгу. Я решил не зацикливаться. — Вы долго жили там? — спросил он. — Где-то до восьми, — ответил я. — Потом переехали в Индиану. — Почему? — Отцу предложили новую работу... — Мичиган гораздо более развит, чем Индиана, — заметил Ян. — Кем был ваш отец? Я допил чай и поставил чашку на стол. Мои пальцы медленно поглаживали край фарфора. — Строителем, — сухо ответил я. — Хм, — он почесал затылок. — Возможно, в Индиане была «лучшая земля». Я прикусил губу. Не любил вспоминать отца, не любил, когда эта тема всплывала сама собой, без моего разрешения. Я помню тот переезд. Он был поспешным, неожиданным, хаотичным. Меня забрали из школы прямо посреди урока математики, даже не дали попрощаться с одноклассниками. Мама схватила меня за руку, сунула в руки моего любимого зеленого динозавра — старого, поношенного, с оторванным хвостом, которого я отказывался выбрасывать — и сказала только одно: «Мы уежаем». Я не хотел, плакал, вцепился в мамину куртку и кричал, что не поеду, что у меня завтра контрольная, что я не собирал свои вещи. А отец тогда прошипел. — Пора тебе повзрослеть, Ким Сынмин. Я помню каждое слово, каждую букву. Я тогда не понял, что он имел в виду, думал, что это про школу, про то, что надо перестать плакать по пустякам. Теперь понимаю. Ох, отец... Я не хотел взрослеть таким образом. Не хотел потом, спустя много лет, сопоставлять даты и города и понимать, что тот поспешный переезд совпал с исчезновением очередной девушки. Не хотел сидеть на заднем сиденье машины, прижимая к груди динозавра, и не знать, что там, в багажнике, еще вчера было что-то живое. Я сжал чашку так, что костяшки побелели. — С вами все в порядке? — голос Чонина прорвался сквозь воспоминание, как нож сквозь туман. Я поднял глаза. Он смотрел на меня, тихо, спокойно. Но в его темных зрачках я увидел нечто такое, от чего по спине пробежал холодок. — Да, — прохрипел я. — Все хорошо, — я отставил чашку. Она едва не опрокинулась. Чонин протянул руку — быстро, но не резко — и накрыл мою ладонь своей. Теплой, той самой теплой рукой, которую я пожал у забора. — Вы не должны вспоминать это в одиночестве, — сказал он тихо. — Иногда легче, когда рядом кто-то есть. Я хотел вырвать руку, хотел сказать, что он ничего не знает, но я ничего не сделал. Просто сидел, смотрел на наши сплетенные пальцы и думал: кому я лгу? Чонин не убрал руки, и я тоже не убрал. Где-то через час Ян поднялся. Движения плавные, без лишнего шума. Он не смотрел на часы — казалось, он просто почувствовал, что время подошло. Как животные чувствуют приближение дождя. — Мне пора, — сказал он. Голос тихий, но без тени неуверенности. Я поднялся вслед за ним. Чертовы ноги затекли — я даже не заметил, сколько мы просидели молча. — Мне было приятно с вами пообщаться, Ким Сынмин, — он произнес мое полное имя так, будто оно принадлежало не писателю с обложек, а кому-то другому. Настоящему. — Да мы почти не разговаривали... — возразил я Чонин пожал плечами, легко, почти невесомо. — И что? — он посмотрел на меня сверху вниз. — Мне этого было достаточно. Я не нашел, что ответить. Мы вышли в прихожую. Он надел кроссовки, и я открыл дверь. Вечерний воздух ударил в лицо, влажный, весенний, с привкусом земли и первой травы. Улица уже темнела. Фонари еще не включили, и свет из окна падал на крыльцо неровным желтым пятном. Чонин ступил на порог. Остановился. И тогда меня как будто переключило. Сердце застучало где-то в горле, ладони стали влажными. Я не хотел, чтобы он уходил. Это было бессмысленно, мы знакомы несколько часов. Он сам нашел мой адрес, он смотрит на меня глазами, которые видят слишком много. Я должен был закрыть дверь и выдохнуть с облегчением. Но я стоял и смотрел на его спину, и внутри что-то кричало: не уходи, пожалуйста, не уходи. — Ты... — я сглотнул. Слова застревали в горле, как кости. — Ты еще зайдешь? — глупый вопрос. Самый глупый из всех, которые я мог задать. Чонин повернулся. Не сразу — выдержал паузу, достаточную, чтобы я успел пожалеть о своих словах. Его лицо в сумерках выглядело иначе, мягче. Но глаза — те же самые, темные, внимательные. И в них снова появился тот взгляд, от которого хочется одновременно бежать и падать на колени. — Зависит от вас, господин Ким, — сказал он. Голос тише, чем раньше. Почти интимный. — Я приду, если вы этого захотите. Он улыбнулся. Той лисиной улыбкой — немного хитрой, немного теплой. — Спокойной ночи, — добавил он. И ушел. Я остался на крыльце. Стоял и смотрел в темноту, хотя его уже давно не было видно, руки дрожали, я не понимал, почему. В голове гудело: Ненормально. Все это ненормально. Но в груди... В груди было иначе. Я вдруг вспомнил, что бросил курить восемь лет назад. Люси заставила, сказала, что хочет, чтобы я прожил дольше. Я тогда посмеялся и отдал ей пачку. Сейчас мне хотелось курить. Но в то же время... Я вдохнул весенний воздух, полный сырости и обещаний, и понял, что мне стало легче дышать. Впервые за долгое время. Я закрыл дверь, прижался лбом к холодному дереву, закрыл глаза. В голове крутилось одно слово. Чонин. Я повторил его про себя, потом вслух. Имя легло на язык со странным привкусом — горьковатым и сладким одновременно. Я не знал, захочу ли я, чтобы он пришел снова, но я знал, что уже думаю об этом. И это, пожалуй, было самым страшным...

***

На следующее утро я проснулся раньше, чем обычно. Не от шума, не от света. Просто открыл глаза и понял, что спать больше не хочется. Тело ещё помнило усталость, но мозг уже работал — хаотично, отрывочно, собирая вчерашний вечер по кусочкам. Чай. Тишина. Его пальцы на моей руке. Я сел на кровати, потер лицо ладонями и выдохнул. Ненормально. На кухне я действовал на автопилоте. Кофе, ложка на чашку, вода из фильтра, кнопка. Те же движения, что и вчера, что и позавчера, что и сотни дней до этого. Но сегодня что-то изменилось. Я сел за ноутбук. Открыл документ. Пустой лист смотрел на меня белым квадратом, и привычное раздражение где-то потерялось по дороге. Его заменило другое — тягучее, липкое, бесформенное. Мысли не складывались. Не то чтобы они вообще складывались в последнее время. Но сегодня было особенно. Вместо слов в голове крутилось лицо, черные волосы, лисьи глаза. Имя, которое я повторял про себя, словно заклинание. Чонин. — Может, этот Чонин помог бы мне, — сказал я вслух, просто чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме жужжания холодильника. А потом хмыкнул от абсурдности. Чем он мне поможет? Он — парень, который нашел мой адрес, приехал неизвестно откуда и сидел на моей кухне, почти ничего не говоря. Я потянулся к чашке, поднес к губам, сделал глоток. И в этот миг раздался стук, резкий, громкий, такой, что я чуть не уронил кофе. Сердце на мгновение остановилось, а потом застучало где-то в горле. Я поставил чашку на стол, поднялся, ноги ватные, мысли разбегаются. — Феликс? — окликнул я, подходя к двери. — Это ты? Ответа не последовало. Я открыл и замер. На пороге стоял Чонин. Сегодня он выглядел иначе, ярче. Как будто кто-то подкрутил насыщенность цветов специально для него. Волосы — черные, блестящие, слегка влажные, будто он только что вышел из душа. Глаза — темные, но с каким-то внутренним светом, которого вчера я не заметил. Свитер — мягкий, серый, подчеркивавший ширину плеч и тонкость талии. Он улыбался. Не лисьей улыбкой — другой, более теплой, почти застенчивой. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Не разбудил? — Нет... — я сглотнул. Голос прозвучал хрипло, словно я не разговаривал несколько дней. — Я уже давно не сплю... Чонин наклонил голову набок, приглядываясь к моему лицу. Его взгляд скользнул вниз — по пижаме, по растрепанным волосам, по следам от подушки на щеке. — А ты чего здесь? — спросил я. Немного резче, чем планировал. Он не обиделся. Наоборот — его глаза сузились в той самой лисьей улыбке. — Простите, — сказал он, и в этом «простите» не было ни капли раскаяния. — Показалось, будто вы меня звали. Я побледнел. Или, наоборот, покраснел? Я не мог разобраться. Но в груди что-то сжалось — не от страха. От того, как точно он попал. — Я?.. — выдавливал я. — Возможно, мысленно, — он пожал плечами, будто это было самым нормальным в мире. — Но я почувствовал. Мысленно. Я звал его мысленно... Это звучало абсурдно, но в тоже время... Мне казалось это правдой. Чонин не ждал моего ответа. Он сделал шаг вперед, едва заметный, но достаточный, чтобы нарушить границу безопасной дистанции. — Так, — его голос стал тише, почти шепотом, — я вам нужен? Я должен был напрячься, но вместо этого я отступил в сторону. Распахнул дверь пошире и признался. — Я был бы не против... Твоей компании, — слова вылетали с трудом, словно я выворачивал карманы перед незнакомцем. — Новая книга совсем не идет. Ян просиял. Действительно засиял — как ребенок, которому купили конфетку. Я даже не знал, что взрослые люди могут так светиться. — Прекрасно! — выдохнул он, переступая порог. — Я с радостью помогу вам. Он прошел в дом так, будто бывал здесь сотни раз. Не оглядывался, не спрашивал, куда сесть. Просто зашел на кухню и сел в кресло напротив моего рабочего места. Подтянул одну ногу под себя — выглядело это одновременно неуклюже и грациозно. Я закрыл дверь и вернулся на кухню. Сел за ноутбук. Чонин смотрел на меня, внимательно, спокойно, так, будто читал книгу, которую никто, кроме него, не понимает. Я пытался сосредоточиться, курсор мигал на пустом листе. Я написал: «Он пришел ночью». Посмотрел. Вычеркнул. Написал: «Она открыла дверь и увидела». Вычеркнул. Чонин молчал. Но его молчание не было пустым, оно было густым, насыщенным, и я физически чувствовал его присутствие рядом. — Не получается, — сказал я глухо, не отрывая взгляда от монитора. — И не должно, — ответил Ян. Я посмотрел на него. Он сидел, подперев щеку рукой, и наблюдал. Без осуждения. Без давления. — Вы слишком сильно хотите, — добавил он. — Перестаньте хотеть. Просто будьте. Я хотел рассмеяться. «Просто будьте» — это совет для медитаций на YouTube, а не для писателя с дедлайном и пустой головой. Но почему-то я не рассмеялся. Я просто сидел и смотрел на курсор, который мигал в ритме моего сердца. А Чонин смотрел на меня. И этого было, как ни странно... достаточно. Не помню, сколько мы так просидели. Я — глядя в монитор. Он — глядя на меня. Курсор мигал, слова не рождались, даже мысли, казалось, замерли, боясь нарушить эту странную тишину. А потом Чонин поднялся. Я не услышал шагов — он двигался бесшумно, как кот. Только легкое движение воздуха, только тень, скользнувшая по столу. — Можно? — спросил он тихо. Я не успел ничего ответить. Он подошел ко мне, слишком близко. Я почувствовал это сразу — его тепло, его присутствие, то, как он оказался прямо за моей спиной, нависая над креслом. Я мог бы развернуться, отодвинуться, сказать «нет», но тело не слушалось. Оно замерло, ожидая. И тогда я почувствовал запах. Хвоя. Свежая, немного горьковатая, лесная. Не духи, что-то более естественное, более глубокое. Его рука опустилась на мою. Пальцы, длинные, прохладные, уверенные, накрыли мою ладонь, лежавшую на клавиатуре. Не сильно, почти нежно, но так, что я не мог пошевелиться. Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, в кончиках пальцев, которые теперь двигались не по моей воле. Чонин начал печатать моей рукой. Он водил моими пальцами по клавишам — медленно, методично, будто учил меня чему-то, что я давно забыл. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Звуки сливались в ритм, и я не мог разобрать, где заканчивается его воля и начинается моя. На экране рождались слова. "Дом был маленьким. Затерянным в лесу, которого не было ни на одной карте. Его кирпичная крыша собирала дождевую воду, окна давно никто не мыл, около забора вырос кустарник. Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, сколько уже здесь. Только эти деревья. Только эту тишину. И шаги на крыльце" Чонин остановился. Его пальцы замерли на моих костяшках. Я дышал часто, прерывисто, словно только что бежал. — Замечательно, — прошептал он мне почти на ухо. Голос тихий, глубокий. — Вы чувствуете это? Я не мог ответить, во рту пересохло. Текст на экране был... слишком реальным. Я видел этот дом. Эти деревья. Эту темноту за стеклом. — Ты... — я наконец обрёл голос. Он прозвучал хрипло, чужим. — Ты заканчивал что-то, связанное с литературой? Ян улыбнулся. Я почувствовал эту улыбку — она вибрировала в воздухе, хотя я и не видел его лица. — Нет, — сказал он. — По образованию я медик. Я сглотнул. Медик, как и я когда-то. Еще одно совпадение. Они накапливались, как снег на крыше, которая вот-вот должна была провалиться. Я посмотрел на экран, на слова, которые не писал, на историю, которая родилась не из моего разума — но через мою руку. — Спасибо, — сказал я тихо. — За начало. Чонин выпрямился. Убрал руку. Отступил на шаг, и его тепло исчезло, оставив после себя пустоту, которая показалась почти болезненной. Я оглянулся. Он стоял, засунув руки в карманы свитера, и смотрел на меня с легкой, загадочной улыбкой. Глаза блестели. — Я ничего не делал, — сказал он. — Это все ваша заслуга, Ким Сынмин. — Но ведь ты... — Я просто держал вас за руку, — мягко перебил он. — Слова пришли от вас. Они всегда были внутри. Вы просто боялись их выпустить. Я открыл рот, чтобы возразить и закрыл. Чонин откинулся в кресле. Подтянул ногу и снова стал смотреть на меня — тихо, терпеливо, так, будто у него была вся вечность мира... Через час писанины я откинулся на спинку кресла и посмотрел на экран. Текст был. Настоящий, живой, дышащий. Я описал хижину. Маленькую, затерянную в лесу, с окнами, которые смотрели в никуда. Описал печь, потрескивающую сучками, описал скрип пола под ногами. А потом описал человека, который там жил. Он был худым. С темными кругами под глазами и пальцами, которые дрожали, когда он держал чашку. Он не помнил, когда в последний раз разговаривал с живым человеком... Я посмотрел на свои руки. Они тоже дрожали. Человек в тексте был слишком похож на меня. Я сглотнул и отвел взгляд от монитора. Чонин сидел напротив. Устроился в кресле с вытянутыми ногами, склонив голову набок, и лениво листал какую-то книгу. Сборник стихов, о котором я даже не помнил, что он у меня дома. Старый, с пожелтевшими страницами и мягкой обложкой. Я даже не заметил, когда он успел ее взять. Он выглядел так, будто всегда здесь сидел. — Ты голоден? — спросил я. Голос прозвучал неожиданно, даже для меня. Ян поднял глаза от страницы. Его взгляд был немного расфокусированным. — Не очень, — ответил он после паузы. — Но если хотите — я приготовлю что-нибудь... — Сиди, — оборвал я. Это вылетело само собой, даже я удивился собственному тону. Чонин слегка приподнял брови, но не обиделся, наоборот: его губы растянулись в той самой лисьей улыбке, которая уже начинала становиться для меня привычной. Он закрыл книгу, положил ее себе на колени и откинулся в кресле, словно говоря: ну, покажи. Меня охватило странное, непонятное желание. Я хотел приготовить что-нибудь. Не потому, что был голоден, а потому, что это было что-то нормальное. Я встал, прошел на кухню, и открыл холодильник. Продуктов, как всегда, было немного. Феликс приносил раз в несколько дней, но я ел мало, почти не чувствуя вкуса. Сейчас я почему-то хотел, чтобы было вкусно. — Продуктов немного, так что... — я оглянулся на Чонина. Он смотрел на меня поверх книги. — Омлет с помидорами подойдет? Ян кивнул. Медленно, почти торжественно, меня это почему-то смутило. Я отвернулся к плите. Яйца нашлись в дверце. Помидоры — на нижней полке, немного мягкие, но еще пригодные. Масло, соль, перец. Все просто. Я разбил яйца в миску. Три штуки. Скорлупа хрустела под пальцами, желтки расплывались оранжевыми пятнами. Я взбивал их вилкой, неторопливо, равномерно, слушая, как металл стучит по стеклу. Ян молчал. Но я чувствовал его взгляд на своей спине, тяжелый, внимательный. Я нарезал помидоры. Мелко, как любила делать Люси. Она говорила, что большие куски выпадают из омлета, а маленькие остаются внутри, делая каждый кусочек особенным. Я прикусил губу. Не время. Разогрел сковороду. Бросил масло, оно зашипело, растекаясь золотистой лужицей. Вылил яйца, добавил помидоры. Кухня наполнилась запахом — простым, домашним, которого здесь не было очень давно. Я перемешивал омлет лопаткой, наблюдая, как он схватывается по краям, становится плотным, золотистым. И вдруг понял, что не чувствую привычной пустоты. Руки заняты делом, в голове тихо и рядом кто-то есть. Я разложил омлет на две тарелки, положил вилки, поставил на стол. Чонин уже сидел на своем месте, он переместился из кресла за стол, пока я готовил. Не заметил, когда. Опять. — Приятного аппетита, — сказал я, садясь напротив. Чонин взял вилку иотрезал маленький кусочек. Понюхал? Нет, просто поднес к лицу, словно вдыхая аромат, а потом положил в рот. Его глаза встретились с моими. Он улыбнулся. — Вкусно, — сказал он. И, кажется, не соврал. Я сделал глоток кофе, старая чашка уже остыла, но я все равно выпил. Потом тоже попробовал омлет. Он был нормальным, ничего особенного. Но почему-то мне показалось, что это лучшее, что я готовил за последние годы. Мы ели молча, просто сидели друг напротив друга и жевали, иногда встречаясь взглядами. И это молчание не давило, оно согревало. Вечер незаметно опустился на город. Сначала за окном просто стало темнее. Затем зажглись уличные фонари — один, второй, третий. Их свет пробивался сквозь занавески желтоватыми полосами и ложился на пол. Я не заметил, как пролетел день. Чонин все это время был рядом. Иногда сидел молча, наблюдая, как я пишу. Иногда читал тот самый сборник стихов, который, кажется, выучил уже наизусть. Я писал. Слова приходили. Нелегко, но они приходили и этого было достаточно. А теперь Ян стоял у двери, завязывая шнурки на своих черных кроссовках. Его пальцы двигались медленно, почти неохотно. Я сидел в кресле и смотрел на него. Ощущение было странным. Будто я провожаю кого-то, кто имеет право здесь быть. — Прости, что задержал тебя, — прошептал я. Чонин поднял голову. Его волосы немного упали на глаза. — Все в порядке, — ответил он с легкой, теплой улыбкой. Я замялся. Слова вертелись на языке, но выходили с трудом. Я не привык благодарить, не привык признавать, что кто-то мне нужен. — И... — я сглотнул, — спасибо, что помог с книгой. И... просто... что был рядом, — последнее прозвучало почти неслышно. Я даже не был уверен, что он разобрал. Но он разобрал. Его глаза остановились на мне, тёмные, почти чёрные в этом тусклом свете. И в них не было ни капли насмешки. Только тихое, серьезное внимание. Чонин выпрямился. Он был выше меня — всегда, но сейчас, когда я сидел в кресле, а он стоял надо мной, эта разница казалась почти пугающей. Он улыбнулся и затем сделал шаг ко мне. Я замер. Чонин наклонился, медленно, очень медленно. Я не отвернулся. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я мог видеть каждую ресницу, каждую тень на его коже, легкий блеск губ. Пахло хвоей и чем-то еще — сладковатым, глубоким. Ванилью? Миндалем? Я не мог разобрать. Мог только вдыхать и не мог надышаться. Наши носы соприкоснулись. Тепло, мягко. Я почувствовал это как электрический разряд — от кончика носа до затылка, вниз по позвоночнику, до самых пальцев. Я не дышал. Чонин тоже. — Вы всегда можете позвать меня, — прошептал он. Голос низкий, немного хриплый. — Когда я вам понадоблюсь. Его дыхание коснулось моей кожи. Теплое, почти горячее. Я хотел что-то сказать: спросить, ответить, но рот не открывался. А Ян уже отступил, резко, как будто ничего не произошло. Он выпрямился, улыбнулся и растворился в темноте за дверью. Я остался сидеть в кресле. Руки дрожали, губы горели там, где его дыхание коснулось моей кожи, хотя он даже не прикоснулся. Кажется. Я провел пальцами по лицу. "Зовите меня, когда я вам понадоблюсь." Я не звал, но он пришел...

***

Следующее утро наступило как-то слишком быстро. Я проснулся и не почувствовал привычной усталости. Не почувствовал того груза в груди, который обычно сопровождал пробуждение. Была тишина. Я поднялся. Прошел на кухню, варить кофе. Движения те же: ложка кофе в чашку, вода из фильтра, кнопка. Но пальцы не дрожали. Мысли не разбегались, как испуганные мыши, они просто... были. Я стоял у окна, смотрел на улицу, ожидая, пока закипит вода. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить подоконник бледным весенним светом. Где-то за дверью щебетали птицы. Настроение не было радостным. Скорее... спокойным. Кофе сварился. Я взял чашку, сел на свое привычное место за столом и открыл ноутбук. Посмотрел на вчерашний текст — описание хижины, мужчины, деревьев. Прочитав еще раз, мне понравилось. Это было странно. Я не испытывал удовольствия от своих текстов уже очень давно. Это было такое теплое, давно забытое чувство, которое хотелось продлить как можно дольше... А потом раздался стук в дверь. Не резкий, простой — два удара, пауза, и еще один. Феликсов ритм. Я поднялся и открыл. — Я принес продукты, — улыбнулся он, переступая порог с тяжелым пакетом в руках. Он поставил его на стол, и я услышал знакомый лязг — банки, бутылки, что-то сыпучее. Феликс никогда не спрашивал, что мне нужно. Он просто приносил то, что считал нужным. — Спасибо тебе... — сказал я. Ли кивнул, уже распаковывая содержимое. Яйца, молоко, хлеб. Его руки работали быстро, привычно. — Как ты? — спросил он, не оборачиваясь. — Нормально... Феликс лишь слабо улыбнулся. Он привык, что я мало говорю. Что мои ответы короткие, как удары. Он не давил. Никогда. Вынимая из пакета пачку макарон, Ли случайно взглянул на стол, на ноутбук. — Ого, — он замер. — К вам вернулось вдохновение? Я кивнул. — Это замечательно! — Ли улыбнулся шире. — Я рад за вас, Сынмин. Очень рад. — Спасибо, — сказал я. Феликс еще раз взглянул на экран, будто хотел что-то добавить, но передумал. Он закрыл пустой пакет, сложил его в несколько раз — старая привычка, ничего не выбрасывать просто так — и направился к двери. — Ну, я пошел. Если что-то понадобится — вы знаете. — Знаю. Он вышел. Дверь щелкнула. А я остался стоять посреди кухни. "Возможно, стоило рассказать о Чонине." Эта мысль мелькнула где-то на периферии сознания, но я сразу же ее подавил. Что я должен был сказать? «Феликс, ко мне пришел парень, которого я не знаю, он знает, где я живу, он приходит в гости и смотрит на меня так, что у меня подкашиваются колени. А еще он помогает мне писать книгу»? Я бы подумал, что сошел с ума. Я сел за ноутбук, провел пальцами по клавишам. Вспомнил вчерашнее — его руку на своей, его дыхание на своих губах. Меня снова будто затянул тугой узел, что мешал свободно дышать... История не шла. Слова, которые вчера лились сами собой, сегодня застряли в горле или в пальцах. Я не знал, где именно. Знал только, что курсор мигает на одном месте уже полчаса. Я попытался продолжить сцену в лесу, но персонаж молчал, смотрел на меня из-за монитора пустыми глазами и ждал, пока я придумаю ему судьбу. А я не мог. Я устало потер глаза. Вчерашнее спокойствие показалось теперь насмешкой. И тут я услышал стук в дверь. Я поднялся и пошел открывать. На пороге стоял Чонин. Сегодня он был в черном — свитер, брюки, даже шнурки на кроссовках черные. И от этого его лицо казалось еще бледнее, а глаза — темнее. Он держал руки в карманах и смотрел на меня, слегка склонив голову. Я чуть не улыбнулся, углы губ дрогнули, но не поднялись до конца. Я просто отошел в сторону, открывая дверь пошире. — Здравствуйте, — сказал Чонин своим тихим, ровным голосом. — Я не мешаю? — Нет, что ты, — ответил я. — Проходи. Он переступил порог и прошел на кухню. Сел на свое место — напротив ноутбука, поджав ногу. Так естественно, будто это кресло было создано для него. Я поставил чайник. Пока вода закипала, стоял спиной к нему, смотрел на белую стену и пытался угадать, что он сейчас делает. Читает экран? Смотрит на меня? Листает тот самый сборник стихов? — Как ваша книга? — спросил Ян. Его голос прозвучал за спиной ближе, чем я ожидал. Я обернулся. Он действительно смотрел в экран, склонив голову, и его глаза скользили по строкам. — Так себе, — признался я, возвращаясь к чайнику. — Вчера я был на удивление продуктивен. А сегодня снова туго. — На чем вы остановились? Чайник щелкнул. Я налил кипяток в две чашки, поставил их на стол. Сел напротив и посмотрел на экран, на то самое место, где мигал курсор. — Я описал главного героя, — сказал я. — Но я совершенно не знаю, какую историю ему придумать. Чонин молчал несколько секунд. Его пальцы медленно поглаживали край чашки. — Придумайте ему женщину, — сказал он. Я поднял брови. — Что? — Что за мужчина без женщины? — Чонин поднял глаза. В них не было ничего опасного, только спокойный, почти академический интерес. — «Потому-то уже не двое, а одно тело. Итак, что Бог соединил, человек да не разлучает» Я сглотнул. Слюна прошла по горлу громче, чем мне хотелось бы. — И, — продолжил Чонин, не отводя взгляда, — пусть он ее убьет. Воздух в комнате как будто загустел. Я замер. — Это жестоко... — выдавливал я. Ян улыбнулся. Той же лисьей улыбкой — немного кривой, немного детской, совершенно несоответствующей тому, что он только что сказал. — Зато какой эффект будет на читателя, — он взял чашку, поднес к губам, сделал маленький глоток. — Вы так не считаете? Я смотрел на него. На его длинные пальцы, державшие чашку, на его черные волосы, спадавшие на лоб, на его темные глаза, в которых не было ни капли сожаления. Я отвел взгляд. Посмотрел на экран. — Это будет не триллер, — тихо сказал я. — Это будет психологический хоррор. — Разве не об этом вы пишете? — спросил Чонин. Я не ответил. Он допил чай, поставил чашку на стол, и тихо, почти нежно добавил: — Настоящий ужас не в крови, Ким Сынмин. Настоящий ужас — в том, что герой осознает: он мог это сделать. Он способен. И ему даже немного… интересно. Его слова повисли в воздухе. Я сидел, смотрел в экран и не мог дышать... Я сел за ноутбук, и пальцы сами начали набирать текст, с непривычной для меня скоростью. Клавиши щелкали, словно кто-то другой водил моими руками — кто-то, кто знал, куда нужно нажать, чтобы слова рождались без задержки, без колебаний. Чонин смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — теплый, тяжелый, влажный. Он сидел, опираясь на руку, и улыбался как-то победоносно. Я писал. Писал о женщине. Она появилась на странице сама. Я просто начал описывать её, и вот она уже была здесь: светлые волосы, мягкая улыбка, руки, пахнущие ванилью. Она была в этом доме и приносила с собой свет. Она была похожа на Люси. Я это видел. Каждая черта, каждый жест, — все это было ею. Моей Люси. Моей мертвой Люси, которая теперь ожила в тексте, чтобы умереть снова. Боже, что я делаю? Но пальцы не останавливались. Я описал их рутину. Утренний кофе, тишина в сумерках, его рука на ее спине, когда она проходит мимо, ее смех — тихий, звонкий, как стекло. Мужчина любил ее. Это было несомненно. Слова сочились нежностью, когда я писал о том, как он смотрел на нее, как замирал, когда она засыпала у него на плече. Но... Но был еще голос. Я описал его не сразу. Сначала он пришел как тень — легкое затемнение на краю сознания. Что-то, что заставляло мужчину замирать на секунду, когда она касалась его лица. Что-то, что шептало из темного угла комнаты: «Не ей. Не ей. Это не ее место». Мужчина боялся этого голоса, но не признавался. Ни ей, ни себе. Он просто закрывал глаза и делал вид, что ничего не слышит. А голос шипел. Я дописал абзац. Перечитал последнее предложение. «И тогда он понял — самое страшное не то, что голос существует. Самое страшное — что мужчина начинает с ним соглашаться». Пальцы замерли, кончики горели. Я смотрел на экран сквозь пелену, застилавшую глаза. Мысль плыла, тяжелая, медленная, как смола. — Посмотри... — прошептал я. Чонин поднялся. Я слышал его шаги, почти бесшумные, но какие-то слишком уверенные. Он подошел сзади, наклонился, и в ноздри снова ударила хвоя. Его волосы почти касались моей щеки. Я чувствовал его тепло — горячее, живое, невыносимо близкое. Он читал, молча, внимательно. А потом он улыбнулся. Я почувствовал эту улыбку, она изменила напряжение воздуха, сделала его плотнее, тяжелее. — Вы прекрасно поработали, — прошептал он. Его голос прозвучал прямо у моего уха. Теплый, мягкий, такой, что хочется закрыть глаза и просто слушать. А потом он потерся своей щекой об мою щеку. Кожа о кожу, легкое трение. Я почувствовал легкую щетину, свою, наверное, потому что он был гладким, как ребенок. Это прикосновение рассыпалось по лицу мелкими иголками, опустилось ниже, к шее, к ключицам. Я замер, потому что почувствовал то, чего не чувствовал очень давно. Возбуждение. Оно пришло неожиданно — горячей волной, которая поднялась где-то из глубины и разлилась по всему телу. Мышцы напряглись, дыхание перехватило, ладони, которые только что лежали на клавиатуре, теперь судорожно вцепились в край стола. Его губы коснулись моего виска. Легко, почти невесомо, но этого прикосновения хватило, чтобы у меня потемнело в глазах. Я хотел что-то сказать. Что-то, что вернет меня в реальность, остановит это безумие. «Что ты делаешь?» «Это неправильно». Но в ответ — лишь беспомощный звук. Тихий, почти неразборчивый, похожий на скулеж. А Чонин не остановился. Его губы скользнули ниже — по виску, по скуле, по краю челюсти. Там, где кожа самая тонкая. Где грань между «нет» и «да» становится такой размытой, что ее почти не видно. Он лизнул мою ушную раковину. Я вздрогнул. В груди что-то оборвалось, скатилось куда-то вниз, оставив после себя только пульсирующую пустоту. Его язык, влажный, теплый, медленно провел по краю уха. Один раз, второй. Я не дышал. Я не мог. Ян отошел ровно настолько, чтобы я мог видеть его лицо. Глаза — темные, блестящие, с расширенными зрачками. Губы — немного припухлые, влажные. Он улыбался. — Вы так дрожите, — прошептал он. И провел пальцами по моей руке — от запястья до локтя. Я открыл рот, но снова слова превратились в непонятное бормотание. Потому что то, что я хотел сказать, было хуже любого текста, который я когда-либо писал. Я хотел, чтобы он продолжал. Чонин, кажется, это почувствовал, потому что он улыбнулся еще шире и наклонился снова. — Чонин, — наконец из моего горла вырвалось нечто, похожее на слова — Ммм? — откликнулся он. Его губы замерли в мгновение от моей кожи. Горячее дыхание обжигало лицо. Я чувствовал каждый выдох отдельно. Они ложились на меня, как прикосновения. — Что ты делаешь? — спросил я. Ян не отстранился. Его лицо оставалось так же близко, глаза в глаза, губы в сантиметре от моих. — Вы мне скажите, — прошептал он, — что я делаю. Я сглотнул. — Это неправильно... — выжал я. Чонин не улыбнулся. Но его глаза — темные, глубокие — словно засияли изнутри. — Люди делают много неправильных вещей, — сказал он тихо. — Однако это не отменяет факта наслаждения. Разве не так? Его ладонь легла мне на щеку. Пальцы нежно коснулись края челюсти. Я прикусил губу. Вкус металла, кажется, до крови или просто показалось. Я не мог разобраться. Потому что в голове вдруг загудело. Неправильно. С самого детства все было неправильно. Я никогда не был праведником — это точно. Не потому, что делал что-то ужасное. А потому, что никогда до конца не верил в «правильно». Мама всегда говорила: «Ты не будешь таким, как отец». Она повторяла это каждое утро, глядя мне в глаза, будто пыталась закрепить эту истину в моем позвоночнике. Но в то же время у меня всегда была какая-то искаженная модель реальности. Я смотрел на других детей — они смеялись, плакали, обнимали родителей. А я думал: что они чувствуют? Почему у меня иначе? Отец ломал все, к чему прикасался. Мама ломалась рядом. А я стоял посередине и пытался понять, где грань между нормой и безумием. Где грань между «можно» и «нельзя». Оказалось, грани не существует или она была настолько тонкой, что ее было не разглядеть. А потом появилась Люси, и она показала мне, что такое «правильно». Ее прикосновения были безопасными. Ее любовь была ясной и простой. Она не спрашивала меня об отце. Она не смотрела на меня со страхом. Она просто... была. И я подумал, что спасся, что проклятие закончилось. А теперь Люси не стало. А этот парень с лисьими глазами и дыханием, пахнущим хвоей, — сидит на моей кухне, ласкает мое лицо и шепчет о наслаждении. И я не отталкиваю его. Почему? Потому что в глубине души я всегда знал: приговор уже подписан. Еще тогда, когда я сидел на заднем сиденье машины, прижимая к груди динозавра, а в багажнике лежало тело. Еще тогда, когда смотрел в глаза отцу и видел там не злость, а спокойствие. Полное, абсолютное спокойствие человека, который знает, что ему все позволено. Из раздумий меня вывели губы. Они заполонили мой рот — нагло, без предупреждения, без разрешения. Чонин целовал меня так, будто мы делали это сотни раз. Так, будто он знал, как именно я хочу, чтобы меня целовали. Его губы, мягкие, теплые, немного влажные, двигались медленно, но уверенно. А я... Я ответил. Не сразу. Сначала просто замер, растерянный, подавленный. А потом мои губы раскрылись сами. Пальцы, которые до сих пор судорожно держались за край стола, отпустили его и поднялись. Хотелось коснуться его. Я целовал Яна в ответ. И это было неправильно, это было безумие. Но это было единственное, что я хотел делать сейчас, не думая о завтрашнем дне, о Люси, об отце. Я не оттолкнул его. Я притянул ближе. Чонин издал тихий звук, не то смех, не то вздох, и углубил поцелуй. Его пальцы запустились в мои волосы, сжали, потянули. Больно, хорошо. Мир за окном исчез. Кухня исчезла. Остались только мы. Я оторвался первым, только потому, что воздух закончился. Дышал тяжело, прерывисто и смотрел на него сквозь пелену. Ян улыбался. — Неправильно? — переспросил он тихо, проводя большим пальцем по моей нижней губе. Я не мог ответить, потому что «неправильно» утратило всякий смысл. Он наклонился снова. И я закрыл глаза... Мы сидели на кухне. Губы болели, в груди колющая боль. Я дышал так, будто только что пробежал марафон, хотя единственное, что я делал, — это целовал парня. Парня, которого знаю три дня. Я тяжело дышал, пытаясь собраться с мыслями. Мысли разбегались, как тараканы на свету. Я пытался ухватить хоть одну, которая бы объяснила, что сейчас происходит. Но они все ускользали, оставляя после себя только пульсацию в губах и тепло на коже там, где он прикасался. Чонин выглядел совершенно спокойно. Он сидел напротив снова на своем месте, поджав ногу, и лениво вытирал остатки слюны с губ тыльной стороной ладони. Его взгляд не отрывался от моего. — И что теперь? — прошептал я. Ян улыбнулся. — На чем вы остановились писать? Я уставился на него. — Издеваешься? — Так на чем, Сынмин? — он даже не моргнул. Смотрел спокойно, терпеливо, будто несколько минут назад его язык не был у меня во рту. Я хотел возмутиться, но он смотрел на меня. И я ответил. — На... — я сглотнул, проводя рукой по лицу. Пальцы дрожали. — На том, как он стоит над ней... С ножом. Чонин просиял. — Волшебно! — он резко вскочил. Я не успел среагировать. Кресло скрипнуло, его тело прошло мимо меня, и вот он уже сидел сзади на том же месте, что и вчера, когда помогал мне печатать. Его грудь коснулась моей спины, теплая, твердая. — Пишите, — прошептал он мне прямо на ухо. Голос теперь казался особенно низким.— Как он будет ее убивать. Его дыхание обжигало кожу. Там, где он лизнул меня раньше, возникло знакомое покалывание. — Я не... — начал я. Но его руки скользнули вниз, под футболку. Пальцы, прохладные, уверенные, коснулись живота. Они лежали на моей коже, и я чувствовал каждый миллиметр этого прикосновения. — Пишите, — повторил Чонин. Я хотел возразить, хотел сказать: «Это безумие», но вместо этого... Я словно зачарованный вернулся к клавиатуре, пальцы легли на клавиши. Чонин не двигался. Его ладони лежали на моем животе — теплые, неподвижные. Он просто держал их там, пока я смотрел на экран. Курсор мигал. Последнее предложение ждало продолжения. Я сделал вдох и начал печатать. "Нож в его руке тяжелый и холодный. Он лежал в ладони так естественно, будто всегда там был. Женщина спала, не слышала, как он встал, как подошел к кровати, как остановился над ней." "Она была красивой, даже в темноте. Особенно в темноте. Он смотрел на нее и думал о том, как она пахнет — ваниль, солнце, что-то, чего у него никогда не было. И голос шептал: «Она чужая. Она не твоя. Она не даст тебе покоя. Она заберет тебя с собой, если ты не заберешь ее первым" Слова лились, быстро, без остановки. Чонин дышал медленно, глубоко. Его дыхание щекотало мою шею. Я чувствовал, как его руки уверенно перемещаются ближе к линии штанов. Я затаил дыхание. Он, восприняв это за согласие, скользнул ладонью под белье. Я вскрикнул. — Что ты делаешь?— я почувствовал, как рука касается моего члена, и как тот реагирует на давно забытую ласку. — Пишите Сынмин, — лишь прошептал в ответ Ян. — Убери руку... — прошептал я, пока в животе зарождалось приятное возбуждение. — Вы уверены, что хотите, чтобы я прекратил, м? — его рука уверено провела по всей длине, заставляя орган привстать. Я пискнул. Мое тело не слушалось меня, разум будто расплавился, отказывая рационально анализировать происходящее. Все было до одури странным и неправильным. И хуже всего, пока я размышлял над моральностью своих действий, его рука уже вовсю хозяйничала у меня в штанах. Я бессознательно раздвинул ноги шире, позволяя ему. Он делал это насколько аккуратно и хорошо, что я, голодный до примитивных утех, сдался. Член, который уже полностью стоял, приятно ныл, когда Чонин проводил по нему рукой. — Пишите и не отвлекайтесь, — зашептал он, немного ускоряя темп. Я простонал и снова взялся за клавиатуру. Это было извращение. Писать об убийстве, пока твою плоть трогает чужой человек. Хотя... Я не мог назвать Чонина чужим. Разум мог, сердце нет... Я осознавал, насколько странными были наши взаимодействия, но я ничего не мог с собой поделать. Меня тянуло к нему, как муху на мед. Рядом с ним, я будто забывал кто я. Рядом с ним, я скатывался в бездну абсолютного сюрреализма. И, черт возьми, я чувствовал, что именно там мне и место. " Мужчина приставил нож к ее горлу и провел лезвием по коже. Не резал, просто пробовал, чувствуя, как она дрожит во сне. Как он замер на мгновение, а потом..." Пальцы остановились, будто я не знал, что писать дальше — Не останавливайтесь, — прошептал Чонин. Его голос вибрировал где-то у моего виска, пока из штанов доносились хлюпанье. — Вы почти там. Его рука теребила мою мошонку, дразнила, ускорялась, то снова останавливаясь. Я ощущал, как пылает мое тело. Его вторая рука трогала мои соски, задевая их так, что меня пронзало током. Я закрыл глаза на секунду, вдохнул, почувствовал запах хвои — острый, пьянящий. И продолжил. «Он сделал это быстро, не потому, что торопился. А потому, что боялся, что если будет думать дольше — не сможет. Нож сверкнул в темноте. Он ударился об ее горло. Кровь хлынула водопадом, пачкая подушку. Она даже не успела ничего сказать. Ее глаза застыли в гримасе ужаса, пока из рта доносились невнятное бормотание. Он подошел, провел рукою по ее лицу, будто прощаясь..." — Да... Вот так, — рука Чонина ускорилась. Я закусил губу, дабы позорно не застонать. Мои пальцы писали и дальше. "Его пальцы запачкались в кровы, она была теплой. Она стекала с ее горла, капая на паркет большими бордовыми пятнами. Он почему-то подумал: я замерзну без этого тепла. Голос в голове затих. Наконец-то. Впервые за долгое время. И мужчина улыбнулся в темноте". Рука, мокрая от предэякулята, все еще двигалась, пока я дышал отрывками, понимая, что скоро кончу. — Чонин... — мой голос звучал хрипло. — Еще чуть-чуть, давай, — прошептал он, зажимая между пальцами мой сосок. " Он вышел со спальни. Весь дом будто пропитался ее кровью. Хуже всего, он не ощущал сожаления. Он чувствовал облегчение. Он повернул голову. Она все еще лежала на кровати, но уже не дышала. Мужчина посмотрел на серебряный нож и поднес его к губам. Уверенно облизал кровь. Сладкая. Главное, что голоса в голове больше не было..." Я почувствовал, как мое тело пронзает молния. Я схватился за край стола и закричал, кончая ему на кулак. Спустя несколько минут, я устало откинулся на спинку кресла. Текст плыл перед глазами и сливался в серые пятна. Дыхание по-прежнему было прерывистым, тело дрожало — где-то в глубине, в мышцах, в кончиках пальцев, в том месте, где пульс бился горячими спазмами. Чонин, вынул руку с моих штанов, наклонился поближе, заглянул в экран. Прочитал. Его губы коснулись моего виска, слегка, коротко, как награда. — Прекрасно, — выдохнул он. — Что это только что было? — наконец прошептал я. — Что именно? — отозвался Ян. — Ты сводишь меня с ума... — выжал я. — Да? — он наклонил голову набок. Лисья улыбка коснулась уголков губ. — Вы уверены, что это я? Я хотел что-то ответить, что-то, что вернуло бы мне контроль над ситуацией. Но слова застревали в горле, потому что внутри, где-то глубоко, я знал, что он прав. Я сам это сделал, и это мне понравилось — Я никогда не описывал убийство так подробно, — сказал я, и это прозвучало как оправдание. Даже для меня самого. Чонин поднялся. Легко, бесшумно. — Ну, возможно, это ваше лучшее убийство, — бросил он через плечо, направляясь к раковине. Я смотрел, как он открывает кран, как вода бьет по его пальцам. Те самые пальцы, которые только что касались меня. Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. На ощупь — влажные. Я не знал, пот это или слезы. Возможно, и то, и другое. Чонин закрыл кран и обернулся. Его лицо было спокойным, слишком спокойным. В глазах — ничего, кроме легкой, почти сонной усталости. — На сегодня хватит, — сказал он. — Увидимся. И вышел, даже не попрощавшись. Дверь щелкнула за ним, и я остался наедине со своим остатками гордости и совести. Я сидел неподвижно. Смотрел на закрытую дверь, на грязную чашку Чонина на столе, на экран ноутбука, где мигал текст. Я хотел что-то сказать, оправдать себя, но... А какие могут быть аргументы против? Я позволил ему касаться меня, позволил довести меня до пика. Он не виноват в моем голоде на ласку. Но почему он тут? Почему касается меня? Почему помогает писать? Это не просто фанат, не друг, о нет... Это что-то другое. Что-то, что я не мог объяснить, но отчаянно пытался понять. Он свалился на меня как снег в марте, а я, будто пьян, позволил ему все. — Нет! — я стукнул кулаком об стол. — Я не позволю пользоваться мной! Я узнаю, кто он. Узнаю и попрошу покинуть мой дом и больше не появляться здесь. Пусть я аморальный, пусть я извращенец, но я не позволю осквернить память Люси и делать со мной подобное! Завтра. Завтра, я выбью с него правду.

***

Почти всю ночь я не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался заставить себя закрыть глаза. Но каждый раз, когда веки смыкались, передо мной появлялось лицо Чонина. Его лисья улыбка, его тёмные глаза, его пальцы на моей коже. Я переворачивался с боку на бок, сбивал простыню, кусал губы до крови. Меня не покидало ощущение псевдореальности. Она была липкой, вязкой, как паутина. Я смотрел на свои руки — они были моими. Я дышал — это было моё дыхание. Но всё вокруг казалось ненастоящим. Кривое зеркало, в котором я видел не себя, а кого-то другого. Чонин сводил меня с ума. Я знал его несколько дней, а он уже позволил себе делать со мной то, чего не позволял никому. Даже Люси. Даже ей... Её имя ударило по стенкам сердца болезненным эхом. Я почувствовал, как сжалась грудь, как перехватило дыхание. Я предал её. У нас не было интимной жизни. Вообще никакой. Я не мог, не умел, не хотел. Видеть её обнажённой заставляло меня блевать. Не потому, что она была некрасивой — она была прекрасной. А потому, что в голове всплывал другой образ... Я помню тот день. Мне было пять лет. Мы только что переехали, опять. Папа парковал машину возле нового дома, мама уже вышла, чтобы встретиться с риэлтором. А я остался в машине. Мне было скучно. Я вертел в руках динозавра, и вдруг заметил, что багажник не закрыт до конца. Там что-то торчало, край какой-то ткани. Я вылез из машины, подошел к багажнику и открыл. На меня чуть ли не выпало обнажённое тело женщины... Она была рыжей, высокой, почти не помещалась в багажнике, поэтому её ноги были согнуты и скрещены между собой. Кожа — бледная, с синеватыми пятнами. Глаза — приоткрытые, пустые, смотрели в никуда. Рот — открытый, будто она хотела что-то сказать, но не успела. От неё воняло, очень сильно. Я до сих пор помню этот запах. Я застыл. Не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. А потом появился отец. Он выскочил из дома, красный, злой, с выпученными глазами. Схватил меня за плечо, оттащил в сторону, закрыл багажник. Кричал, громко, так, что я перестал слышать слова. Я плакал, я не понимал, что произошло. Я просто хотел, чтобы он перестал кричать. А потом он замолчал. Сев на колени передо мной, взял мою руку, маленькую, дрожащую, и сжал её в своей ладони. Его глаза смотрели прямо в мои. — Ты ничего не видел, Ким Сынмин, — прошептал он. Я кивнул. — И мама не должна об этом узнать, — добавил он. — Хорошо? Ты же не хочешь ее расстроить? Я снова кивнул, не осознавая, что он убил её. Что он изнасиловал её и засунул тело в багажник, как ненужную вещь, собираясь закопать где-то в лесу. С тех пор женское тело не вызывало у меня возбуждения. Я видел красоту — понимал, что она есть. Но внутри оставался холод. Люси относилась к этому с пониманием. Она никогда не давила. Никогда не обвиняла. Она предлагала пойти к сексопатологу, но я отмахивался. Я брезговал сексом. Считал это странным процессом, грязным, ужасным. Но вчера... Я сжал подушку от злости. Пальцы впились в ткань, ногти прорвали наволочку. Я отдался мужчине. Отдался как последний извращенец. Я лежал на своей кровати, в доме, который мы строили с Люси, и позволил незнакомцу прикасаться ко мне там, где никто не прикасался. Я чувствовал возбуждение, я чувствовал желание. Я хотел его. И это было самым отвратительным. Я сидел на кухне, допивал кофе. Сегодня он был особенно горьким. Я смотрел на пустое кресло напротив. — "Ну и где же он" — думал я. И в ту же секунду в дверь постучали. Я не вскочил, не обрадовался. Просто поставил чашку на стол, поднялся и пошел открывать. Шаги тяжёлые, словно свинцовые. Чонин стоял на пороге. Сегодня он был в светлом свитере — бежевом, мягком, который делал его моложе, почти беззащитным. Волосы — немного влажные, словно он только что вышел из душа. На губах — привычная теплая улыбка. — Доброе утро, — сказал он. — Угу, — ответил я. Чонин переступил порог. Я не приглашал, но он вошёл сам, как всегда. Прошёл на кухню, остановился у стола, повернулся ко мне. Его глаза скользнули по моему лицу. — Вы сегодня неразговорчивы, господин Ким, — тихо заметил он. Я не ответил. Он сделал шаг ближе, слишком близко. Я почувствовал запах хвои — пьянящий, тот самый, от которого вчера у меня подкашивались ноги. Он наклонил голову, заглядывая мне в глаза, пытаясь найти там то, что хотел увидеть. — Не выспались? — спросил он мягко. — Отойди от меня, — сказал я. Ян замер. Его бровь удивленно вздернулась вверх. — Что-то не так? — Всё не так, Чонин! — вырвалось у меня. Голос прорвался наружу, как вода через плотину, которую я сдерживал всю ночь. — Наши... отношения! Это ужасно! Ты же мой фанат, ты знал, что у меня умерла жена, и ты ворвался ко мне в дом, прикасался ко мне, целовал... Боже, ты заставил меня кончить! — я дышал тяжело, слова вылетали, как рвота. — Это ненормально! И я прошу тебя, оставь меня в покое! Хватит! Я не могу так с ней... Не могу так бездумно уничтожать её память! Я замолчал, голос оборвался, и вместо него пришли слёзы. Они текли по щекам, горячие, соленые, бесстыдные. Я сглатывал их, пытаясь сдержать, но они не слушались. Чонин спокойно, стоял напротив, раскованный, бесстрастный. — Садитесь писать, — прошептал он. Я замер. — Что? — голос прозвучал хрипло. — Ты издеваешься? — Садитесь писать! — он впервые повысил голос. Я вздрогнул. Это было так неожиданно, его привычное спокойствие, его тихая, мягкая манера говорить, и вдруг этот крик, острый, как нож. — Пошел ты, Чонин, — прошипел я. Я повернулся, чтобы уйти. Просто уйти. Покинуть кухню, запереться в спальне и не слышать его голоса. Но Чонин не позволил. — Какой же ты идиот! — его пальцы вцепились в мой воротник. — Отпусти! — крикнул я, пытаясь вырваться. Он не отпустил, он толкнул меня в кресло — я упал, споткнувшись, и оказался сидящим за ноутбуком. Экран светился белым светом, открытый документ ждал новых слов. Чонин навис надо мной. Его лицо было близко, глаза пылали, голос — низкий, вибрирующий. — Думаешь, ты любил её? — прошипел он. — Думаешь, ты скорбишь о ней? — его палец ткнул в экран, едва не пробив монитор. — Пиши! — Я не понимаю... — мой голос прозвучал тихо, прерывисто. Злость исчезла. — Что сделал тот человек после того, как убил её?! — Чонин навис надо мной. Его лицо было искажено. Не гневом — чем-то более глубоким. Голодом? Жаждой? — Я не знаю... — прошептал я. — Я ещё не придумал. — Врешь! — Ян ударил кулаком по столу. Я вздрогнул всем телом. — Ты знаешь, что он сделал! — его голос сорвался на крик. — Перестань играть в жертву и пиши, пока я не сорвал с тебя одежду и не заставил сделать это силой! Я застыл. Его слова повисли в воздухе. Мои пальцы начали печатать. Я не хотел этого, но руки двигались сами по себе, словно кто-то невидимый держал их и водил по клавишам. Я чувствовал, как моё тело перестаёт мне подчиняться. Текст рождался сам собой: "Он вернулся в спальню. Кровь уже начала темнеть, впитываться в простыню. Он смотрел на неё, на её лицо, которое ещё сохраняло следы удивления. Мужчина взял её тело на руки. Оно было тёплым, ещё тёплым. Кровь текла по его пальцам, по рукам, по футболке. Он нес её через коридор к выходной двери. Кровь оставляла за ним красный след. Он вышел во двор. Солнце уже садилось. Небо было красным, как и его руки. Он смотрел на колодец. Старый, деревянный, который стоял здесь ещё до того, как он купил этот дом. Он уже давно не работал. Просто стоял, как декорация. Мужчина в последний раз взглянул на её лицо, на разорванное горло и бросил её вниз. Он слышал, как летит тело, как ударяется о стенки колодца и вода содрогается под тяжестью. А потом тишина. Он стоял над колодцем, глядя вниз, и не чувствовал ничего. Только лёгкое облегчение и тихий голос в голове, который шептал: «Наконец-то». Я откинулся на спинку кресла. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, в горле пересохло. — Вот так, — Чонин оскалил зубы. Его лицо сияло дикой, безумной радостью. Он грубо схватил меня за руку, пальцы впились в запястье, оставляя синяки. — А теперь пошли, кое-что покажу. Он вытащил меня из-за стола. Я споткнулся, чуть не упал, но он держал крепко. Вел через кухню, к выходной двери. Я пытался вырваться, но его хватка была железной. — Чонин, стой! Что ты делаешь?! Он не отвечал. Он вывел меня из дома во двор. Свет вечернего солнца ударил в глаза, я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза... Я застыл. Передо мной стоял колодец. Красивый, деревянный, старый. Такой же, как в моём тексте. Я смотрел на него, и в голове пульсировал только один звук — глухой удар тела о воду. Как... Откуда? Я даже не помнил, что он здесь есть... Феликс закрыл его несколько месяцев назад. Сказал, что в воде сдохла крыса, и она теперь воняет. Теперь я стоял перед ним, и моё сердце колотилось где-то в горле. — Открывай, — приказал Ян. — Что это всё значит? — прошептал я. — Открывай, — прошипел он. Его глаза горели. Его пальцы сжимали моё запястье так, что я чувствовал, как хрустят кости. Я наклонился. Дрожащими пальцами взялся за деревянную крышку. Она была тяжелой, или я просто ослабел. Я потянул, пытаясь поднять. Она медленно поддалась со скрипом. Запах ударил в ноздри, противный, липкий, гнилой. Тот самый запах, который я помнил с детства. Я заглянул вниз и застыл от ужаса. Там, на дне колодца, в чёрной воде, плавало тело. Женское. Волосы расплывались по поверхности, как водоросли. Кожа — бледная, опухшая. Глаза — приоткрытые, пустые, смотрели прямо на меня. Вокруг жужжали мухи, по ее щеке одиноко полз таракан. У неё было перерезано горло, в котором уже успела поселиться живость. Я узнал её. Это была Люси. Я упал назад. Спина больно ударилась о землю. Воздуха внезапно стало не хватать. Я задыхался, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались. А Чонин начал смеяться, дико, истерично. Он кружился вокруг колодца, как сумасшедший танцор, распахнув руки, запрокинув голову к красному небу. — Ну что? Догадался? Правда, вспомнил, да? Он остановился и повернулся ко мне. Глаза — безумные, блестящие, с расширенными зрачками. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ничего человеческого. — Ты сам убил её! — он ткнул в меня пальцем. — Своими руками! Ты! — его палец впился мне в грудь, словно хотел пробить кожу. Я забыл, как дышать. Слова ударили сильнее любого удара. Они разорвали что-то внутри — ту тонкую перепонку, которая отделяла меня от правды. От той правды, которую я прятал так глубоко, что сам забыл о её существовании. — Кто ты... — едва произнес я. Ян перестал смеяться. Он повернул голову ко мне, его лицо стало серьёзным.. — Я? — он сделал шаг ко мне и наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.— Я — это ты. А ты — это я, — его пальцы коснулись моего виска, почти ласково. — Это я — тот голос, который приказал тебе убить Люси и бросить её тело в колодец. А ты, как придурок, скорбел о ней все эти дни. Его смех разразился снова, громкий, резкий, безумный. Он откинул голову назад, и его горло вибрировало от этого звука. — Нет... — прошептал я. — Это неправда. — Ох, Сынмин, — он перестал смеяться так же внезапно, как и начал. Наклонился ко мне, глядя прямо в глаза. — Конечно, это правда. Ты можешь подробно описать тот день. Каждую секунду, каждое движение. Как ты подносил нож к ее горлу, как вслушался в хриплые звуки, словно в мелодию, как нес ее голую и разорванную в холодный колодец. Он провел пальцем по моей щеке. Я чувствовал, как кожа под его прикосновением горит. — И знаешь что? — он улыбнулся. — Тебе понравилось! — его голос сорвался на крик. — Тебе, блять, понравилось её мёртвое тело! Её голосовые связки, вываливавшиеся из её горла! Ее кровь, что казалась тебе вкуснее любого десерта! Тебе все это понравилось! Он крепко схватил меня за волосы и потянул вверх, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты стал тем от кого ты так отчаянно убегал! Ты стал как он, как твой отец! — Нет... — я закрутил головой, пытаясь вырваться. — Нет... Нет! — Да! — закричал он. — Ты такой же, как он! Ты любишь убивать! Это твоя природа! — Замолчи! Я навалился на него. Не помню, как оказался на ногах. Не помню, как мой кулак ударил его по лицу. Первый раз, второй, третий. Кровь брызнула из его носа. Она стекала по его губам, по подбородку и капала на свитер. Но он не переставал смеяться. Смеялся, пока я бил его, когда его голова откидывалась назад от ударов. Смеялся, когда его лицо превращалось в кровавую маску. — Убийца! — кричал он сквозь смех. — Ты убийца! Убийца! Я ударил ещё раз, и ещё, и ещё, но он не умолкал. Его смех звучал в моей голове, отскакивал от стенок черепа, заполнял каждую клетку моего тела. — Сынмин! Я услышал голос краем сознания. Он пробивался сквозь смех Чонина, тот всё ещё звучал в моей голове, громкий, безумный, неумолчный. — Сынмин! Очнись! Я почувствовал, как кто-то трясет меня за плечи. Тряска вырывала меня из чёрной воды, в которую я проваливался. — Сынмин! Я резко открыл глаза. Свет ударил в лицо. Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Вокруг — двор, колодец, трава, деревья, дом. И Феликс, который стоял на коленях рядом со мной, держа за плечи. Его лицо было взволнованным. А Чонина не было. Я огляделся. Действительно не было... — Фух, — выдохнул Ли. — Очнулся. Как ты? — Я... — я попытался подняться, и тут же меня скрутило. Желудок сжался, и я отвернулся, выблевав на траву рядом с собой. Желчь, кислота, остатки кофе — всё вышло наружу вместе с тем ужасом, который до сих пор пульсировал в моей голове. Феликс держал меня за плечо. Я вытер губы, тяжело дыша, и вдруг вспомнил. Колодец. Тело Люси. Чонин. Я поднял глаза на Феликса. Он обеспокоенно смотрел на меня, но с какой-то странной смесью во взгляде. — Феликс... — начал я. — Ты... Ты знаешь, что я сделал? Ли медленно опустил глаза и повернул голову к колодцу. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Знаю, Сынмин... — тихо сказал он. Мир замер. Я не слышал ни птиц, ни ветра, ни собственного дыхания. Только слова Феликса, которые ударили меня в грудь сильнее любого удара Чонина. — Что? — выжал я. — И почему ты мне не сказал? Почему не вызвал полицию?! — я схватил его за руку. Пальцы впились в ткань куртки. — Почему?! — мой голос сорвался на крик. — Я убийца, Феликс! Я убил собственную жену! Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, неконтролируемые. Я плакал, но не мог остановиться, не мог дышать. "Я убийца. Я стал таким, как отец" Феликс прикусил внутреннюю сторону щеки. — Я не знаю... — прошептал он. — В ту ночь ты пришёл ко мне весь в крови. Ты стоял на пороге, дрожал и уверял, что кто-то убил Люси и выбросил её тело в колодец,— он замолчал, сглотнул и продолжил. — Я не дурак, Сынмин. Я спросил тебя, не ты ли это сделал. Тогда ты расплакался. Ты сказал, что голос в твоей голове приказал тебе это сделать. Что ты не хотел, но не смог сопротивляться. Я слушал, и каждое слово убивало меня. — Я хотел вызвать полицию утром, — продолжал Феликс, не глядя на меня. — Но ты проснулся и ничего не помнил. Ты смотрел на меня пустыми глазами и спрашивал, где Люси. Ты не знал. Ты был разбит и невинен в своих глазах, — его голос дрогнул. — Я не смог. Я подумал… Я подумал, что ты должен сам вспомнить, что натворил... Я закричал. Громко, громко, без слов. Он вырвался из моего горла, и я не мог его остановить. Я бил кулаками по земле, рвал траву, бил головой о колени, о землю, о собственные руки. — Я убийца! — кричал я сквозь слёзы. — Я убийца! Я такой же, как он! Я такой же! Ли не останавливал меня. Он просто сидел рядом и держал меня за плечо. А потом, когда я выдохнулся, когда слёзы перестали литься, когда осталась только пустота, он сказал: — Я не знаю, кто этот парень. Но он появился не случайно, Сынмин. Он — тот самый голос. Он пришёл, чтобы ты вспомнил. Я поднял на него красные опухшие глаза. — Я не хочу помнить, — прошептал я. — Я хочу, чтобы это был сон. Чтобы я проснулся, а Люси была рядом. Чтобы Чонина никогда не существовало. Феликс сжал моё плечо сильнее. — Он существует, — тихо сказал он. — Он в твоей голове. И пока ты не примешь это, он никуда не уйдёт. Я закрыл глаза. Мне было так плохо и противно. Все тело резко стало чужое, а разум тоже. Феликс аккуратно приобнял меня. — Все будет хорошо, — прошептал он. И я не знал, верю ли я его словам...

Девять месяцев спустя.

Я сдался полиции по собственной воле, рассказал всё, как было. Каждую деталь, каждое движение, каждый звук, который раздался в моей голове той ночью. Я показал, где лежит тело. Я стоял рядом, когда его доставали — мокрое, опухшее, наполовину гнилое, которое когда-то я любил. Меня не посадили в тюрьму. Суд признал, что я не контролировал свои действия. Меня отправили на принудительное лечение. Я был не против. Честно, я сам этого хотел, потому что впервые за долгое время почувствовал, что кто-то может мне помочь. Феликсу дали два года принудительных работ за укрывательство преступника. Я до сих пор не понимаю, зачем он так поступил. Он мог вызвать полицию в ту же ночь. — Зачем? — спросил я его на последней встрече перед судом. Он пожал плечами и улыбнулся своей теплой улыбкой. — Мне нечего терять, Сынмин, а ты был моим другом. Я плакал. Он обнял меня, и мы попрощались. Теперь я здесь. В больнице. В большой, светлой палате с белыми стенами и высокими окнами. Здесь неплохо. Тихо и спокойно. Я много читаю, ем, гуляю по двору, огороженному высоким забором и смотрю на небо. Каждый день пью лекарства. Они помогают. Голоса становятся тише. Мысли яснее. Я снова начинаю чувствовать себя человеком. Каждую неделю ко мне приходит мама. Она постарела, поседела, её руки дрожат, когда она держит мои. Она часто плачет, извиняется. — Я не уберегла тебя, — шепчет она сквозь слёзы. — Я знала, что он делает. Знала, но молчала. Я думала, что если не говорить — это пройдёт. А оно передалось тебе. Я беру её за руку. Сжимаю. Смотрю в глаза. — Мама, — говорю я тихо. — В этом нет твоей вины. Она не верит. Но я продолжаю говорить, каждый раз. Пока она не начнёт слушать. Я не простил себя за Люси. Не знаю, смогу ли когда-нибудь, наверное, нет. Она не заслужила того, что я с ней сделал. Она дала мне тепло и надежду, что я могу быть нормальным, не такой, как отец. Что я могу любить. И чем я ей отплатил? Я убил её. Я перерезал ей горло собственными руками. Я смотрел в её глаза, когда жизнь уходила из них. Я слышал, как она пыталась что-то сказать, но не могла. Я чувствовал, как её кровь течёт по моим пальцам. И что самое ужасное? Мне это понравилось. Я никогда себе этого не прощу. Каждую ночь, перед тем как заснуть, я закрываю глаза и представляю её. Я прошу у неё прощения. Она не отвечает, никогда не ответит. Но я продолжаю. Каждую ночь. Но я не остановлюсь. Я не перестану просить. Я не простил себя за Люси, но я учусь жить с этим бременем. Я учусь жить заново со своим диагнозом. Параноидальная шизофрения. Тяжёлое слово, которое теперь стало частью меня. Я не отрицаю его. Я просто... принимаю. Я не знаю, что случилось с реальным Чонином, который написал мне письмо. Точнее не знал. Когда в прессу сплыло, где я нахожусь, он сам написал мне: не против ли я, если он придет? На удивление, я согласился. Он оказался приятным парнем, не похожим на моего Чонина ни внешне, ни душой. Он оказался русым парнишкой, с карими глазами и очень милой, не хитрой, улыбкой. Обожает триллеры и апельсиновый сок. Теперь, он постоянный гость моей палаты, помогает не потерять связь с внешним миром. Он милый, у нас много общего, хотя я не знаю, насколько близко смогу подпустить его. Чонин из моей головы ещё иногда появлялся. Сначала часто. Он сидел в углу палаты, улыбался своей лисьей улыбкой, шептал: «Ты помнишь, как это было? Как кровь текла по твоим пальцам? Тебе же нравилось, верно?» Я закрывал глаза, зажимал уши и звал медсестру. А потом он стал появляться реже. Я не знаю, это ли лекарства или моя собственная воля. А возможно, просто время, но когда его нет, мне спокойнее. Я не герой своих книг. Я не тот человек, который борется с монстрами и побеждает, не тот, кто находит правду и выходит из тьмы с поднятой головой. Я — человек, который всеми силами бежал от своей природы. Боялся её, отрицал её. И не заметил, как она поглотила меня, пока я отводил взгляд. Но теперь я смотрю, и теперь я знаю. И это знание, тяжёлое, болезненное, невыносимое, — даёт мне силы жить дальше. Возможно, когда-нибудь я смогу снова писать. Не об убийствах. О чём-то другом. О том, как трудно быть человеком, когда внутри живёт монстр, и о том, и как научиться не слушать его. Я смотрю в окно. Вечер, небо розовое, где-то в коридоре слышны тихие шаги — кто-то из пациентов идёт на ужин. Я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Я не знаю, вернётся ли Чонин. Но если вернётся — я готов. Потому что теперь я знаю, кто он. Я.

THE END