Наследники Пепла

На третьей неделе очищения Хогвартс начал смотреть на слизеринцев иначе. Не весь Хогвартс. И не так, будто кто-то вдруг решил простить прошлое одним красивым жестом. В этом замке слишком много стен помнило крики, слишком много дверей ещё вздрагивало от остаточных приказов, слишком много учеников проходило мимо тёмно-зелёных подкладок мантий с лицами, на которых прежняя злость только научилась молчать. Но воздух менялся. Медленно. Местами. Сначала младшие перестали шарахаться, когда Драко, Тео и Блейз проходили по коридору с серебряными контейнерами и футлярами для защитных инструментов. Потом у дверей очищенных классов начали задерживаться дети: завязать шнурок, поправить сумку, внезапно вспомнить, что им тоже нужно именно сюда и именно сейчас. Потом кто-то из третьекурсников сказал Блейзу спасибо таким серьёзным голосом, будто это было не слово, а маленькая школьная клятва. Блейз ответил коротким кивком. Тео потом сказал, что Забини в этот момент выглядел как человек, который предпочёл бы немедленное проклятие любой детской благодарности. Драко не усмехнулся. Он вообще всё чаще не усмехался, когда речь заходила о младших. С ненавистью он умел обращаться. С презрением тоже. Даже со страхом, если он был направлен на него, Драко знал, что делать: выпрямить спину, сделать лицо холоднее, пройти мимо. С благодарностью было хуже. Особенно с благодарностью детей. Гермиона это видела. Она слишком многое теперь видела в нём, чтобы притворяться, будто не замечает. Как он опускал палочку первым, если рядом оказывался младшекурсник. Как говорил тише у поражённых стен. Как не позволял себе резких движений возле тех, кого остаточные приказы Кэрроу всё ещё могли напугать одним неверным жестом. И видела другое. Видела, как на него смотрят. Сначала это были просто взгляды. Потом вопросы. Потом, что оказалось особенно невыносимо, вопросы по делу. — Драко, это серебряный стилус с удерживающей вязью? Гермиона остановилась на лестнице к западной галерее, не сразу поняв, почему у неё так неприятно сжались пальцы на корешке книги. Голос был мягкий, чистый, очень воспитанный. Не визгливый. Не глупый. Не такой, к которому можно было бы прицепиться с честным презрением. Астория Гринграсс стояла у окна, держа в руках свиток с рунными пометками. Рядом с ней Дафна лениво облокотилась на подоконник, но глаза у неё были совсем не ленивые. Они скользнули по руке Драко, по тёмной коже перчатки, по серебру у запястья и задержались на стилусе, который он держал между пальцами. Гермиона медленно вдохнула. Эти вещи были куплены не для красоты. В этом и заключалась главная издевательская часть. Она подбирала защиту для всех троих. Для Драко, Тео и Блейза. Перчатки, манжеты с удерживающей вязью, серебряные фиксаторы, стилусы, защитные накладки на запястья — всё, что могло встать между кожей и остатками чужой тёмной магии. Они работали руками. Прикасались к следам, к контурам, к предметам, к камню, в котором ещё держалась чужая воля. Один неправильный отклик — и магия могла лечь на кожу ожогом, судорогой, мёртвым холодом или чем-то хуже. Гермиона думала о безопасности. О проводимости. О том, как не дать школе снова взять у них кровь. А получилось так, что Тео стал выглядеть ещё более оскорбительно элегантным. Любая защитная деталь на нём превращалась в доказательство того, что даже усталость может быть породистой, если достаточно упрямо её носить. Блейз выглядел так, будто опасность просто не имела права портить ему линию рукава. Его серебряные зажимы сидели идеально. Перчатки подходили к мантии слишком хорошо для вещей, которые вообще-то должны были спасать кожу. Но Драко был отдельной проблемой. Драко и без того был проблемой. Светлые волосы. Холодное лицо. Плечи. Осанка. Эта малфоевская привычка стоять так, будто мир должен сначала постучать, потом извиниться, а уже потом войти. Гермиона хотела защитить ему руки. Только руки. А вместо этого тёмные перчатки, серебро у запястий и тонкий стилус между пальцами сделали и без того шикарного Драко каким-то совершенно незаконным. И теперь Астория Гринграсс смотрела на результат с выражением спокойного интереса. Спокойного. Интереса. Гермионе захотелось сделать что-нибудь очень некультурное. — Он фиксирует руну второго уровня, — сказал Драко. Сухо. Ровно. Без улыбки. Даже не поднимая голоса. Это было почти хуже, чем если бы он флиртовал. С флиртом Гермиона хотя бы могла бы что-то сделать. А с этим — с его безупречной, скучной, рабочей вежливостью — оставалось только стоять и чувствовать, как внутри у неё поднимается горячая, глупая, очень живая злость. — Можно посмотреть? — спросила Астория. Драко протянул стилус рукоятью вперёд. Без прикосновения. Без намёка. Без малейшей ошибки. Гермиона спустилась с последней ступени. Блейз заметил её первым. Он стоял у стены с контейнером в руке и при виде её лица чуть выпрямился. Потом посмотрел на Тео. Тео поднял глаза от свитка, оценил обстановку, очень медленно закрыл контейнер и сделал вид, что его невероятно интересует крышка. Предатели. Астория держала стилус осторожно. Повернула его к свету, провела взглядом по серебряной насечке, задержалась на чёрной вставке у основания, куда Гермиона сама добавила защитную вязь после случая у северной лестницы. — Красиво, — сказала Астория. — И умно. Гермиона подошла ближе. Не быстро. Она вообще не собиралась выглядеть так, будто идёт кого-то убивать. Просто почему-то пол под её ногами стал звучать отчётливее, а Дафна Гринграсс вдруг убрала локоть с подоконника и внимательно на неё посмотрела. — Грейнджер, — сказал Драко. В его голосе на секунду появилось тепло. Совсем чуть-чуть. Только для неё. Такое маленькое, что, наверное, никто бы не заметил, если бы не смотрел на него слишком внимательно. Астория, к несчастью, смотрела слишком внимательно. Гермиона улыбнулась. — Малфой. Астория вернула стилус. — Спасибо, Драко. Драко. Не Малфой. Не староста. Не сухое ты. Драко. Гермиона почувствовала, что где-то внутри неё родилась новая ветвь защитной магии, направленная исключительно против лишней фамильярности. — Осторожнее, — сказала она. Астория повернула голову. — С чем? — С красивыми защитными вещами. Они иногда бывают зачарованы на владельца. Блейз закрыл глаза. Тео тихо кашлянул в кулак. Драко посмотрел на Гермиону так, будто северная лестница с остатками Круциатуса только что показалась ему более безопасным местом. Астория не растерялась. Конечно, не растерялась. Гринграссы редко терялись, если могли остаться красивыми. — Я запомню, — сказала она. Дафна улыбнулась краешком губ. Гермиона мысленно добавила её в список. Список чего именно, она пока не решила. — Нам пора, — сказала Гермиона. Драко убрал стилус в футляр. — Мы ещё не закончили. — Я закончила. Блейз отвернулся к окну, плечи у него подозрительно дрогнули. Тео посмотрел в свиток с выражением человека, который только что обнаружил там ответы на все вопросы мироздания, лишь бы не смотреть на Гермиону. Астория шагнула в сторону. — Удачи с галереей. — Спасибо, — сказал Драко. Гермиона решила, что удача западной галерее действительно понадобится.

* * *

— Ты ревнуешь, — сказала Джинни через полчаса. Гермиона стояла у входа в класс Трансфигурации и пыталась одновременно удержать три книги, два свитка, расписание очистки на завтра и остатки достоинства. Последнее удавалось хуже всего. Джинни рядом ела яблоко и смотрела на неё с тем выражением, которое обычно появлялось перед очень точным ударом. — Я анализирую социальные последствия реабилитации Слизерина. Джинни откусила яблоко. — У социальной реабилитации сейчас лицо женщины, которая хочет проклясть Асторию Гринграсс через манжету. — Не через манжету. — Через стилус? — Я бы не стала использовать рабочий инструмент для бытового конфликта. — Конечно. Ты бы создала отдельный. Гермиона подняла глаза. Джинни улыбнулась так широко, что стало ясно: страха там нет ни на кнат. — У тебя всё на лице. — У меня обычное лицо. — У тебя лицо я это не для вас покупала, идиотки. Гермиона замолчала. Яблоко хрустнуло у Джинни на зубах, и этот звук почему-то сделал паузу менее страшной. Очень школьной. Почти обычной. Как будто они могли стоять в коридоре и обсуждать ревность, а не последствия войны, остаточные приказы и тела, которые всё ещё помнили боль. — Я покупала это не ему одному, — сказала Гермиона тише. — Всем троим. Это защита, Джинни. Они каждый день лезут руками в тёмные следы. Кожа, запястья, пальцы — всё может поймать откат. Перчатки нужны не для того, чтобы... Она запнулась. Джинни наклонила голову. — Чтобы девочки смотрели на руки Драко? Гермиона медленно вдохнула. Потом выдохнула. — Да. — А они смотрят. — Да. — Потому что руки Драко в перчатках это... — Джинни. — Я не слепая. Я просто на твоей стороне. Гермиона отвернулась к окну. За стеклом двор блестел после дождя; камни были тёмными, трава у стен казалась почти чёрной. Внизу несколько четверокурсников перебегали от одной арки к другой, смеясь слишком громко для места, где ещё недавно дети боялись дышать не по приказу. Хогвартс оживал. Гермиона знала, что должна радоваться. Она и радовалась. Просто вместе с этим ей очень хотелось кого-нибудь ударить. — Я не хочу быть такой, — сказала она. Джинни перестала улыбаться. — Какой? — Мелочной. Ревнивой. Злой из-за девочек, которые задают вопросы. Это глупо. — Это не глупо. — Это именно глупо. — Гермиона, после всего, что было, тебе можно иногда беситься из-за красивой девочки, которая слишком мягко говорит Драко. Гермиона посмотрела на неё. Джинни пожала плечом. — Я не говорю, что надо её проклинать. Хотя понимаю соблазн. Гермиона всё-таки усмехнулась. Усмехнулась — и сразу почувствовала, как напряжение под рёбрами чуть отпустило. Не ушло. Просто перестало царапать изнутри так остро. — Он даже не понимает. — Драко? — Он считает, что ничего не происходит. Джинни фыркнула. — Мужчины часто считают, что ничего не происходит, пока кто-нибудь не бросит в них стул. — Я не собираюсь бросать в него стул. — Жаль. Сцена была бы красивая. Гермиона прикрыла глаза ладонью. — Я просто устала. Это было правдой. Самой простой и самой некрасивой частью правды. Устала от коридоров. От следов. От ЖАБА, которые навалились на них так, будто войны не было. От зелий, от медицины, от свитков, от того, что каждое открытие в Линии возвращения тянуло за собой ещё десять вопросов. От того, что Драко весь день был то в западной галерее, то у Макгонагалл, то с Блейзом и Тео на очистке, а когда они наконец оказывались рядом, между ними стояли усталость, расписания и чьи-то голоса, слишком легко произносящие его имя. Устала от того, что была взрослой. И от того, что иногда всё равно хотела вести себя как девочка, которой неприятно, что на её мужчину смотрят. Джинни толкнула её плечом в плечо. — Пойдёшь к нему? — Нет. — Почему? — Потому что он скажет, что никаких девушек нет. — А ты? — А я захочу объяснить ему, что отсутствие намерения не отменяет социального эффекта. Джинни помолчала. — Да. Лучше пока не ходи.

* * *

Драко действительно сказал это вечером. Они встретились у лестницы возле библиотеки, где Гермиона пыталась одновременно нести четыре книги, свиток с рунами и кипящее раздражение. Драко взял у неё две книги без вопроса, как всегда, будто это была не помощь, а естественная часть гравитации. Она позволила. Потом пожалела, потому что его рука в перчатке легла на корешок, и она снова вспомнила, как Астория смотрела на эти руки. — У тебя сегодня странное настроение, — сказал Драко. Гермиона остановилась. — У меня загруженное настроение. — Это новый термин? — Это предупреждение. Он чуть приподнял бровь. — Мне следует опасаться? — Зависит от того, собираешься ли ты опять объяснять кому-нибудь устройство рунического стилуса. На его лице появилось непонимание. И вот оно, это непонимание, оказалось почти последней каплей. — Астория спрашивала по делу, — сказал он. Гермиона медленно повернулась к нему. — Разумеется. — Это была рабочая вещь. — Разумеется. — Грейнджер. — Малфой. Он посмотрел на неё внимательнее. Слишком внимательно. Как на стену, где след сначала кажется обычной трещиной, а потом вдруг оказывается чужим приказом. — Ты злишься из-за Астории? — Нет. — Это прозвучало очень убедительно. — Я рада. — Никаких девушек нет. Гермиона несколько секунд смотрела на него. Потом очень аккуратно потянула книги к себе. Драко не отпустил сразу. Пальцы в тёмной перчатке на миг сжались на корешке сильнее, чем нужно. Потом он будто сам это заметил и ослабил хватку. — Гермиона. Она ненавидела, когда он произносил её имя так. Тише. Ниже. Без защиты фамилиями. Будто мог дотронуться голосом туда, куда она сама ещё не решила его пускать. — Драко, — сказала она, и его лицо на секунду дрогнуло. — Я не хочу сейчас спорить. — Потому что я не понимаю? — Потому что ты не хочешь понимать. Это было несправедливо. Она поняла это сразу. По его лицу тоже. Не боль даже. Не обида. Скорее короткое закрытие, слишком ровное, слишком быстрое, как дверь, которую успели захлопнуть до удара. Гермиона захотела забрать слова обратно. Не забрала. Слишком гордая. Слишком уставшая. Слишком живая. Драко отпустил книги. — Хорошо. Он не сказал ничего лишнего. Не стал давить, не стал ловить её за руку, не стал делать вид, что имеет право на ответ немедленно. От этого стало только хуже. Гермиона развернулась и пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Лестница под ногами дрожала от движения старого замка, где камни всё ещё пытались вспомнить, как быть школой, а не местом допроса. На втором пролёте она остановилась. Почти повернулась. Потом сжала книги сильнее и пошла дальше. Ей нужно было куда-то деть это всё. Ревность. Стыд за ревность. Усталость. Страх за его руки. Злость на девочек. Злость на него. Злость на себя. И то дикое, почти смешное желание, чтобы он всё-таки пошёл за ней, хотя она сама только что сделала всё, чтобы он не пошёл. К вечеру Гермиона поняла, что, если не найдёт место, где можно будет двигаться, бить, бежать или хотя бы дышать так, чтобы не слышать собственных мыслей, она действительно создаст отдельное заклинание против излишнего интереса к защитным манжетам. Это было бы ненаучно. И, вероятно, незаконно. Поэтому Гермиона пошла к Хагриду.

* * *

У хижины пахло мокрой землёй, дымом и чем-то тёплым, простым, большим — таким, что Гермиона вдруг почти физически вспомнила первый курс. Не картинкой. Телом. Грубый стол. Огромные кружки. Чай, который всегда был слишком крепким. Клык, занимающий половину пола. Ладони Хагрида, в которых любая вещь казалась маленькой и немного смешной. То странное чувство, что рядом с ним можно не быть лучшей ученицей, героиней войны, старостой, ведьмой, которая читает остаточные приказы в стенах. Можно просто сесть. И держать кружку двумя руками. Хагрид открыл дверь почти сразу, будто ждал. — Гермиона? Заходи, заходи. Чего на улице стоять, там сырость одна. Она вошла, и Клык тяжело поднял голову от коврика, посмотрел на неё мутными добрыми глазами и тут же решил, что ради такой гостьи можно встать. Через секунду мокрый нос уткнулся ей в ладонь. Гермиона присела рядом, провела пальцами по жёсткой шерсти за ухом. — Привет, старичок. Клык шумно выдохнул, будто согласился и немного обиделся. — Чай будешь? — спросил Хагрид уже у печи. — У меня ещё пирог есть. Ну, вроде пирог. Не смейся, я не сам пёк. Добби раньше лучше делал, конечно... Он запнулся. Гермиона тоже. Имя Добби тихо легло между ними, не страшно, не остро, но так, как ложится рука на старый шрам: боль уже не первая, а тело всё равно помнит. — Чай буду, — сказала она. Хагрид кивнул слишком быстро, засуетился у стола, поставил кружку, достал тарелку, смахнул с лавки какие-то травы, потом зачем-то передвинул сахарницу, будто именно её положение могло сделать разговор легче. Гермиона села. Клык устроился рядом, положив голову ей на колено так тяжело, что она почти улыбнулась. Хагрид поставил перед ней кружку. — На тебе лица нет. — Есть. — Не то. Она обхватила кружку ладонями. Горячая керамика обожгла пальцы, но приятно, по-настоящему. Не как проклятие. Не как откат. Просто тепло. — Я устала, — сказала она. Хагрид сел напротив. Стул под ним жалобно скрипнул. Всё в его хижине казалось слишком маленьким для него, кроме сердца, но это Гермиона не сказала бы вслух никогда. Он бы смутился. — Ну, — сказал он, — вы там все устали. Я гляжу. Ходите по замку, будто сами на себе пол-Хогвартса тащите. — Иногда так и есть. — Ага. Он не стал сразу спрашивать. Это было в нём самым лучшим. Хагрид мог говорить громко, путаться, выдавать лишнее, приносить в хижину существ, которых Министерство назвало бы нарушением всех известных правил, но в такие минуты он умел молчать. Не пусто. Не холодно. А так, будто держит рядом большую тёплую стену, к которой можно прислониться и не объяснять, почему стоять трудно. Гермиона смотрела в чай. На поверхности плавала маленькая чаинка. Она двигалась по кругу, упрямо не желая тонуть. — В школе всё странно, — сказала она наконец. Хагрид хмыкнул. — У нас тут когда было не странно? — Сейчас иначе. — Из-за очистки? — И из-за неё. — И из-за Малфоя? Гермиона подняла глаза. — Почему сразу из-за Малфоя? Хагрид виновато почесал бороду. — Так ты ложку чуть не согнула. Она посмотрела на свою руку. Ложка действительно была в опасности. Гермиона отпустила её. — Я давно в него влюбилась, — сказала она. Слова вышли сами. Без подготовки. Без аккуратного объяснения, которое она могла бы разложить на причины, следствия, травмы, связи, войну, выбор, долг, страх и всё остальное, чем обычно прикрывала самые простые вещи. Просто вышли. Хагрид замер. Чайник в его руке повис над столом. Потом он осторожно поставил его на подставку, очень осторожно, будто чайник мог испугаться. — В Малфоя? — спросил он. Гермиона кивнула. Сначала ей показалось, что она сейчас начнёт защищаться. Объяснять. Доказывать. Говорить, что он изменился, что всё сложнее, что война была не такой простой, что Драко не тот мальчишка с первого курса, что она сама тоже не та девочка с поднятой рукой и страхом ошибиться. Но сил на защиту не оказалось. Она только сидела, гладила Клыка между ушами и ждала. Хагрид смотрел на неё долго. Очень внимательно. Его лицо было большим, заросшим, добрым и растерянным, но не злым. Это уже было больше, чем Гермиона ожидала. — Ну, — сказал он наконец, — сердце у тебя всегда было упрямое. Она резко выдохнула. Почти смехом, но не совсем. — Это всё? — А чего ты ждала? — Не знаю. Что скажешь, что я сошла с ума. Хагрид нахмурился. — Зачем мне такое говорить? — Потому что это Драко Малфой. — Я знаю, кто он. — Потому что Рон... Она замолчала. Слово оборвалось само. Не от боли даже. От усталости. Рон был как старая дверь, которую они всё ещё иногда пытались открыть, хотя за ней давно не было той комнаты. Хагрид опустил взгляд на свои ладони. — Рон хороший парень, — сказал он медленно. — Я его люблю, ты знаешь. Всех вас люблю. С первого года. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри снова собирается маленький камень. Вот сейчас. Сейчас будет. Про то, что Рон её любил. Что они столько прошли вместе. Что старые друзья. Что надо подумать. Что Малфой. — Но ты не вещь, Гермиона, — сказал Хагрид. Она подняла глаза. Он говорил неловко, хмурясь, будто слова путались в бороде и не хотели выходить ровно. — Ты не кубок какой-нибудь, чтоб сказать: этот заслужил, ему и отдать. Не награда. И не... ну... не часть набора. Гарри, Рон, Гермиона. Я тоже привык, чего уж. Красиво было. Свои. Маленькие ещё. Бегали, вечно во что-то вляпаетесь. Он вздохнул, потер лицо ладонью. — Только вы ж выросли. Плохо выросли. Тяжело. Война эта... чтоб её. Каждый как смог. Гермиона не двигалась. Клык под её рукой тихо сопел. — Если тебе с ним легче быть собой, — сказал Хагрид, глядя не совсем на неё, будто ему было неловко от собственных слов, — ты за это держись. А не за то, как другим привычнее. Гермиона закрыла глаза. Вот так просто. Не красиво. Не идеально. Не с фразой, которую можно было бы записать в книгу. Просто. Ты не вещь. Не награда. Не часть набора. И от этого внутри вдруг стало так больно и легко, что она несколько секунд не могла вдохнуть. — Я боялась, что ты будешь за него, — сказала она. — За Рона? — Да. Хагрид нахмурился ещё сильнее, будто сама мысль ему не понравилась. — Я за тебя, дурная ты девчонка. Она коротко рассмеялась. Слёзы подступили неожиданно, противно, горячо. Гермиона быстро отвернулась к Клыку, будто очень занята его ухом. Хагрид сделал вид, что не заметил. За это она тоже любила его. — Малфой изменился, — сказала она тихо. — Вижу. Она посмотрела на него. — Правда? — А ты думаешь, я слепой? Он ходит в замке туда, куда многие и нос не сунут. Не выпендривается. Не орёт. С детьми помягче стал. Палочку опускает, когда мелкие рядом. Я видел. Хагрид потянулся к кружке, но не взял её, только повернул на столе. — Я не говорю, что всё забыл. Не забыл. И не надо мне. Он вредный был мальчишка. Гадкий иногда. Очень гадкий. Гермиона кивнула. — Я знаю. — Но сейчас он делает. Не болтает, не просит, чтоб его пожалели. Делает. Это видно. В камине треснуло полено. Гермиона смотрела на огонь и чувствовала, как в груди понемногу расходится узел, который она не замечала, пока он не начал развязываться. Хагрид видел. Не всё. Не их связь, не пепел, не чёрное озеро, не то, как Драко держал её у края собственного ужаса, не то, как она сама выбирала его снова и снова в местах, где нормальные люди вообще ничего не выбирали, а только выживали. Но Хагрид видел достаточно. Драко ходит в тёмные коридоры. Драко опускает палочку. Драко делает. И для Хагрида, который всегда больше верил рукам, поступкам, животным и земле, чем словам, этого было больше, чем любых объяснений. — Он хороший? — спросила Гермиона, сама не зная, зачем. Хагрид поморщился. — Эх, Гермиона. Кто ж после войны просто хороший? Она посмотрела на него. Он развёл руками. — Хороший, плохой... это в сказках удобно. А у нас живые люди. Он старается. Я это вижу. И ты рядом с ним не такая, как раньше. — Какая? Хагрид смутился, взял кружку, сделал глоток и обжёгся. — Ай, чтоб тебя... Горячий. Гермиона почти улыбнулась. — Хагрид. — Живее ты, — буркнул он. — Вот какая. Злее, может. Но живее. Раньше всё будто держала, чтоб не развалилось. А теперь тоже держишь, только уже вроде для себя. Это было неуклюже. Неровно. И поэтому попало прямо под рёбра. Гермиона вдруг вспомнила, как в первом курсе плакала в туалете после слов Рона. Как Хагрид потом не говорил умных вещей, не объяснял дружбу, не читал лекций, а просто был частью того мира, где страшное можно было пережить и пойти дальше. И вот теперь, спустя войну, пытки, смерть, пепел и любовь к человеку, которого её одиннадцатилетняя версия сочла бы невозможным, Хагрид снова сидел напротив и не требовал от неё быть удобной. Она отпила чай. Он был слишком крепким. Почти горьким. Лучшим на свете. — Мне нужно место, — сказала она. Хагрид моргнул. — Место? — Где можно тренироваться. Поздно вечером. Чтобы никому не мешать. — Тренироваться как? — Бегать. Двигаться. Отрабатывать удары. Хагрид медленно поставил кружку. — Удары? — По мишеням. — Ага. Он посмотрел на неё внимательнее. Не испуганно. С пониманием, от которого снова захотелось плакать. — С кем дерёшься? Гермиона устало улыбнулась. — Пока ни с кем. Хагрид кивнул. — Значит, с собой. Она посмотрела на него. — Да. — Из-за Малфоя? — В том числе. — Из-за девчонок, что на него смотрят? — Хагрид. — Что? Я старый, не мёртвый. Гермиона рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Смех вышел неровным, почти с всхлипом, но живым. Клык поднял голову, ткнулся ей носом в живот, Хагрид заулыбался, а хижина вдруг стала такой тёплой, что Гермиона на секунду позволила себе не держать лицо. — Я не хочу быть ревнивой дурой, — сказала она. — А кто хочет? — Я серьёзно. — Я тоже. Ревность — она ж не всегда от дурости. Иногда от того, что дорого. Гермиона провела пальцами по краю кружки. — Мне страшно за него. За всех троих. Они работают с этим каждый день. Я подбирала защиту, чтобы они были в безопасности. А теперь... — Что? Она закрыла глаза. — А теперь это ещё и красиво. Хагрид несколько секунд молчал. Потом так громко фыркнул, что Клык вздрогнул. — Ох, Гермиона. — Не смейся. — Да я не смеюсь. — Смеёшься. — Чуть-чуть. Она бросила в него взгляд, но злости уже не осталось. Только стыд, тепло и странное облегчение от того, что можно сказать такую глупость вслух и не умереть. — Он и так красивый, — пробормотала она. Хагрид смущённо кашлянул. — Ну, парень видный. — Хагрид. — Что? Глаза у меня есть. Гермиона снова рассмеялась, закрыв лицо ладонью. Это было ужасно. Прекрасно. Слишком по-настоящему. — Ладно, — сказал Хагрид, поднимаясь. — Место у меня есть. За старым загоном, помнишь, где я раньше... ну, неважно, кого я там держал. — Хагрид. — Никто сильно не пострадал. — Сильно? — Ты место хотела или отчёт? Она посмотрела на него поверх кружки. Он уже натягивал огромную куртку. — Там столбы крепкие. Ограда старая, но держит. От леса далековато, чтоб всякая мелочь не лезла, и от замка не видно. Я ещё пару фонарей повешу. Только одна к кромке не ходи, слышишь? — Слышу. — И если чего — ко мне. Не геройствуй. Она встала. Клык тут же поднялся, решив, что прогулка касается и его. Хагрид открыл дверь, и холодный воздух ворвался в хижину. Вечер уже опустился на землю; замок вдалеке темнел огромной спиной зверя, который наконец перестал рычать, но всё ещё помнил как. Гермиона вышла вслед за Хагридом. Сырая трава проминалась под ботинками. Где-то за деревьями ухнула сова. У хижины скрипели подвешенные связки трав, и дым из трубы тянулся вверх густой серой лентой. Хагрид шёл впереди тяжело, уверенно, с фонарём в руке. Рядом с ним даже ночной воздух казался не таким чужим. Они обошли хижину, миновали низкую каменную стенку и вышли к старому огороженному участку. Деревянные столбы действительно были крепкими, широкими, потемневшими от дождя и времени. Земля внутри была утоптанная, но мягче, чем камень во дворе. С одной стороны росли кусты, с другой виднелся край поля, дальше — тёмная линия леса. Место было не красивым. Не удобным. Не предназначенным для чужих глаз. Идеальным. — Подойдёт? — спросил Хагрид. Гермиона медленно кивнула. В груди снова поднялось то самое напряжение, но теперь оно не царапало. Оно просилось наружу. В ноги. В руки. В дыхание. — Подойдёт. Хагрид повесил фонарь на крюк у столба. — Я завтра ещё укреплю. И мишени какие-нибудь поставим. Хотя ты сама, небось, наколдуешь лучше. — Наколдую. — Ну вот. Только не до смерти себя, ладно? А то знаю я вас, умных. Пока носом в землю не упадёте, всё у вас ещё один раз. Гермиона улыбнулась. — Я постараюсь. — Не постарайся. Сделай. Это было настолько хагридово, что спорить стало невозможно. Она кивнула. Хагрид удовлетворённо хмыкнул, потом вдруг шагнул ближе и неловко, очень осторожно, обнял её одной рукой за плечи. Гермиона сначала застыла, а потом позволила себе прижаться лбом к его куртке. От него пахло дымом, землёй, Клыком и домом, который никогда не был её домом, но почему-то всё равно умел принимать. — Ничего, — пробормотал Хагрид куда-то ей в волосы. — Разберёшься. Ты всегда разбираешься. Только не одна всё тащи, ладно? Гермиона закрыла глаза. — Ладно. Она не знала, получится ли. Но в эту секунду очень хотела, чтобы получилось.

* * *

Первый раз она пришла на площадку поздно. После ужина, на котором почти ничего не съела. После двух часов над справочником по последствиям болевых проклятий. После заметок Тео на полях, где одна фраза могла быть одновременно гениальной и невыносимо раздражающей. После того, как Драко прошёл мимо неё у лестницы, задержался на секунду, будто хотел что-то сказать, и всё-таки не сказал. Она тоже не сказала. Вот из-за этого и пришла. Воздух был холодным. Фонарь у столба горел неровно, отбрасывая на землю жёлтые круги. Хижина Хагрида светилась вдалеке двумя окнами; иногда оттуда доносилось тяжёлое ворчание Клыка и грохот посуды. Гермиона поставила сумку у ограды. Достала перчатки. Не те, что покупала Драко. Эти были её. Волшебные, без пальцев, из плотной тёмной кожи с тонкой серебристой нитью по костяшкам и мягкой удерживающей вязью у запястий. Тогда она сказала себе, что они могут пригодиться для работы с инструментами, для артефактов, для случаев, когда нужны свободные пальцы и защищённые руки. Ложь была удобной. Теперь перчатки лежали у неё на ладони, тёмные, прохладные, с едва заметным покалыванием магии в швах, и Гермиона вдруг поняла, что купила их, возможно, не для работы. Или не только для работы. Она надела правую. Кожа плотно обхватила ладонь, оставив пальцы свободными. Вязь у запястья чуть нагрелась, подстроилась под пульс, мягко удерживая сустав, не сдавливая. Потом левая. Движение пальцев осталось лёгким, точным; костяшки были закрыты, ладонь защищена, запястье собрано. Хорошая вещь. Кроуфорд не обманул. Гермиона сжала кулаки. Тёмную толстовку она пока не снимала. Под ней был плотный спортивный топ, зачарованный на поддержку и тепло, потому что бегать и бить по мишеням в обычной одежде было бы глупо, а Гермиона Грейнджер могла ревновать, злиться и вести себя как последняя идиотка, но не собиралась делать это с риском для позвоночника. Она поставила три деревянные мишени у дальней стороны ограды и подняла палочку. Простые чары движения. Никаких сложных противников. Пока. Мишени качнулись, ожили, повернулись к ней грубыми круглыми боками. Одна резко сместилась вправо. Другая наклонилась, будто ждала. Третья осталась на месте, неприятно похожая на человека, который уверен, что она не ударит. Гермиона убрала палочку. Размяла плечи. Вдохнула. И побежала. Первый круг по ограде вышел слишком быстрым. Она почти сразу сбила дыхание и разозлилась на себя. Второй — ровнее. На третьем холод начал уходить из рук, в груди стало горячо, волосы выбились из хвоста и прилипли к щеке. Она остановилась у первой мишени. Подняла руки. И ударила. Костяшки встретились с деревом глухо. Не больно, но ощутимо. Магия в перчатке мягко приняла часть отдачи, разошлась тёплой волной по запястью и тут же исчезла. Мишень качнулась совсем чуть-чуть. Гермиона отступила, встряхнула кистью. — Прекрасно, — сказала она вслух. — Великолепное начало. Вторая попытка вышла злее. Третья — точнее. На четвёртой она вспомнила голос Астории. Драко, можно спросить? Удар. Красиво. И очень умно. Удар. Спасибо, Драко. Удар. Никаких девушек нет. Гермиона ударила так, что мишень резко отлетела назад, натянула зачарованную связку и с сухим хлопком вернулась на место. Перчатка нагрелась у костяшек. Запястье выдержало. Боль не ушла совсем, но стала правильной: живой, честной, принадлежащей ей. Она выдохнула. На секунду мир сузился до дыхания, земли под ногами, перчаток на руках и дерева перед собой. Ни ЖАБА. Ни остаточных следов. Ни девочек у западной галереи. Ни Драко, который не понимал. Ни её собственного голоса, слишком резкого в библиотечном коридоре. Только тело. Оно не задавало вопросов. Не просило быть хорошей. Не требовало объяснить, почему ревность похожа на страх. Оно просто хотело двигаться. Гермиона снова побежала. Круг. Ещё один. Потом кувырок на мягкой земле — неловкий, злой, почти смешной. Она поднялась с травой на рукаве, с грязью на колене и вдруг рассмеялась. Одна. Ночью. У старого загона за хижиной Хагрида. В перчатках без пальцев, купленных у Кроуфорда, со сбитым дыханием и сердцем, которое наконец перестало скрестись о рёбра. Она не ревновала. Разумеется, нет. Она просто снимала стресс. Пятая мишень отлетела назад так сильно, что фонарь на столбе дрогнул. Из хижины донёсся голос Хагрида: — Ты там жива? Гермиона, тяжело дыша, упёрлась руками в колени. — Да! Пауза. — Тогда бей дальше! Она рассмеялась снова. И ударила.