Наследники Пепла

Утром Гермиона проснулась с ощущением, что ночью кто-то разобрал её плечи, спину и бёдра, а потом собрал обратно с чисто слизеринской заботой о чужом комфорте: красиво, дорого и совершенно безжалостно. Она несколько секунд лежала неподвижно, глядя в полутёмный потолок спальни, и не сразу поняла, почему это почти приятно. Болело не так. Не как после отката. Не как после тёмной магии, когда тело будто не принадлежало себе, а только терпело последствия чужого решения. Не как после Мэнора, где любая боль имела лицо, голос, смех и запах каменного пола. Эта боль была тупой, тёплой, честной. Мышцы ныли от движения. Запястья помнили удары. Ладони помнили перчатки Кроуфорда. И где-то под рёбрами, там, где вчера весь день скреблись ревность, стыд и злость, теперь стояла странная тишина. Не мир. До мира было далеко. Скорее усталость после пожара, когда стены ещё горячие, но огонь хотя бы перестал жрать воздух. Гермиона осторожно села. Плечи тут же сообщили ей, что вчерашняя идея с кувырком была, возможно, не самым академически обоснованным решением. Она поморщилась. Потом почти улыбнулась. На столе лежали свитки по зельям, две книги по последствиям болевых проклятий, вчерашняя тетрадь с пометками Тео и перчатки без пальцев. Тёмная кожа чуть блестела в сером утреннем свете. Серебристая нить по костяшкам казалась почти обычной, если не знать, как мягко она принимала удар и как тепло отзывалась у запястья. Хорошая вещь. Кроуфорд действительно не обманул. Гермиона потянулась за халатом, и мышцы между лопатками отозвались так выразительно, что ей пришлось замереть и несколько секунд дышать через нос. — Великолепно, — пробормотала она. — Просто великолепно. Внизу уже пахло кофе. И, что было подозрительнее, свежим хлебом. Этта, конечно, всё знала раньше всех. Гермиона спустилась в гостиную башни в тёмном халате, с волосами, собранными кое-как, и с книгой под мышкой. На столе уже стоял завтрак: яйца, тёплые тосты, сыр, фрукты, чайник и маленькая тарелка с нарезанными яблоками, которую Этта ставила перед ней всякий раз, когда считала, что мисс Гермиона снова пытается заменить еду сложной мыслью. Тео сидел у окна, бледный, вытянутый, с таким лицом, будто утро было личным оскорблением, направленным против всех Ноттов за последние четыре поколения. Перед ним лежал раскрытый справочник по тёмным поражениям магических проводников. Чашка чая стояла нетронутой. Половина тоста тоже. Этта смотрела на тост с укором, который мог бы свалить дракона. — Доброе утро, — сказала Гермиона. Тео поднял глаза. — Сомнительное утверждение. — Ты опять не ел? — Я интеллектуально взаимодействовал с завтраком. — То есть не ел. — Ты груба к научному процессу. Этта поставила перед Гермионой чашку кофе и посмотрела на неё так внимательно, что Гермиона инстинктивно выпрямилась. Это было ошибкой. Плечи тут же отомстили. Этта прищурилась. — Мисс Гермиона плохо спала? — Нормально. Тео перевёл взгляд с Этты на Гермиону, потом на её плечи, потом обратно в книгу. В лице у него ничего не изменилось, но в уголке рта появилось что-то подозрительно похожее на будущую проблему. — Очень убедительно, — сказал он. — Ты тоже выглядишь как человек, которого ночь пыталась похоронить и передумала на середине, — ответила Гермиона, садясь. — Я ценю твою нежность. — Ешь тост. — Ты не Этта. Этта громко поставила рядом с ним маленькую тарелку с маслом. Тео посмотрел на неё. — Я готов пересмотреть формулировку. Гермиона всё-таки улыбнулась. Улыбка успела появиться — и исчезла, когда дверь гостиной открылась. Драко вошёл без шума, как всегда. В тёмной мантии, с уже застёгнутыми манжетами, с перчатками в руке, а не на руках. Светлые волосы были чуть влажными после душа, лицо — слишком собранным для человека, который, судя по лёгкой тени под глазами, спал не больше неё. Он остановился на пороге всего на секунду. И посмотрел на Гермиону. Сначала как обычно: быстро, почти незаметно, проверяя, цела ли она, не бледнее ли вчера, не держит ли плечо странно, не прячет ли правую руку. Потом внимательнее. Слишком внимательнее. Гермиона почувствовала, как вчерашний коридор возле библиотеки вернулся между ними: его пальцы на корешке книги, её резкое ты не хочешь понимать, его лицо, которое стало ровным до боли. — Доброе утро, — сказал Драко. Тео ответил первым: — Мы пока не пришли к согласию по этому вопросу. Драко даже не посмотрел на него. — Ты плохо спала? — спросил он Гермиону. Она взяла чашку слишком быстро и едва не поморщилась, когда плечо дёрнуло болью. Драко заметил. Конечно, заметил. — Нормально. — Это слово сегодня пользуется подозрительной популярностью. — У нас ЖАБА, зелья, очистка восточного коридора и отчёт Макгонагалл. Нормально — это максимум, который я могу предложить до девяти утра. Драко прошёл к столу, положил перчатки рядом с собой и сел напротив. Не близко. Не далеко. Ровно там, где между ними можно было не касаться друг друга и всё равно чувствовать расстояние кожей. — И всё? — спросил он тише. Гермиона выдержала его взгляд. — И всё. Он не поверил. Она это увидела. Тео тоже увидел и, к счастью для сохранности собственного лица, промолчал. Этта поставила перед Драко кофе. Потом ещё раз посмотрела на Гермиону. Потом на тост Тео. — Этта видит, что в башне сегодня снова все очень умные. — Это обвинение? — спросил Тео. — Это диагноз, мистер Нотт. Драко всё ещё смотрел на Гермиону. Ей хотелось, чтобы он перестал. Ей хотелось, чтобы не переставал. Она взяла яблоко с тарелки, сделала вид, что полностью занята завтраком, и не сказала ему ни про Хагрида, ни про старый загон, ни про мишень, которая вчера отлетела назад так сильно, что дрогнул фонарь. Не сейчас. Может быть, потом. Хотя это потом уже начинало становиться местом, куда складывали всё, что не помещалось в горло.

* * *

Джинни пришла к ним у южного пролёта, пахнущая холодным воздухом, мокрой травой и высотой. Щёки у неё были красные от ветра, волосы — растрёпаны так, будто метла пыталась спорить с её упрямством и проиграла. Она несла школьную сумку на одном плече, а в другой руке держала перчатки для квиддича. Лицо у неё было живее, чем у всех остальных вместе взятых, и именно поэтому Гермиона сразу заметила, что глаза у Джинни усталые. Утренние полёты не были тренировкой команды. Не совсем. Джинни летала, как дышала после долгого времени под водой: резко, жадно, пока лёгкие не начинали болеть, но болеть правильно. В небе никто не говорил ей стоять тихо. В небе тело слушалось её, а не старый голос, вбитый в коридоры Кэрроу. — Ты опоздала, — сказал Тео. — Я летала. — Это не оправдание. — Это причина. — Слабо. Джинни показала ему язык. Блейз, появившийся за их спинами с контейнером и идеально скучающим лицом, посмотрел на неё, потом на Тео. — Я рад, что утреннее интеллектуальное превосходство Нотта наконец встретило достойный уровень дипломатии. — Я не обязан терпеть это до обеда, — сказал Тео. — Обязан, — сказала Гермиона. — У нас восточный коридор. Драко шёл рядом молча. После завтрака он держался чуть ближе, чем обычно, но не настолько, чтобы это можно было назвать попыткой. Гермиона чувствовала его присутствие сбоку: ритм шагов, тёмную линию мантии, едва слышный звук застёжки на перчатке, которую он наконец надел перед выходом. Её собственные пальцы дёрнулись. Она сжала книгу крепче. Восточный коридор третьего этажа был одним из тех мест, где Хогвартс всё ещё не мог решить, хочет он быть школой или шрамом. Стены здесь давно отмыли от копоти, портреты вернули на места, выбитые стёкла в высоких окнах заменили. Солнечный свет ложился на камень тонкими прямоугольниками, и в нём танцевала пыль, почти мирная, почти обычная. Но обычность обманывала. У дверного косяка старого класса Защиты всё ещё оставалась тонкая серая полоса, которую не увидел бы никто, кроме тех, кто последние недели учился читать в камне чужую волю. На полу возле ниши иногда проступал холодный след, если рядом слишком громко хлопала дверь. У северного угла месяц назад нашли остаток приказа, который заставлял проходящих мимо первокурсников замедляться и опускать глаза. Сегодня они должны были проверить, не тянется ли этот остаток дальше, к боковому проходу. Гермиона развернула схему. — Драко, ты берёшь косяк и левую сторону стены. Тео — полоса у пола. Блейз, внешний контур. Джинни, пожалуйста, следи за лестницей. Там после обеда поток учеников. — А ты? — спросил Драко. — Я проверю нишу и старый стык заклятий. Он хотел что-то сказать. Она почувствовала это ещё до того, как он вдохнул. Но с лестницы уже донёсся шум: несколько пуффендуйцев поднимались наверх, переговариваясь и пытаясь одновременно нести сумки, книги и огромную коробку с образцами для травологии. — Осторожно, стой! — крикнул один мальчишка, когда коробка поехала у него из рук. Слово ударилось о стену слишком резко. Стой. Гермиона повернула голову. Сначала ничего не произошло. Коробку поймали. Кто-то рассмеялся от облегчения. На пол упали две связки сушёных стеблей, Джинни наклонилась поднять одну, Блейз уже поднял палочку, чтобы удержать внешний контур от чужого шума. А потом у стены остановилась Ливви. Книги не сразу выпали у неё из рук. Сначала девочка просто замерла. Так тихо, что двое учеников рядом успели сделать ещё несколько шагов и только потом заметили, что она не идёт. Плечи у Ливви поднялись. Пальцы сжались на ремне сумки так сильно, что кожа вокруг ногтей побелела. Глаза смотрели не на мальчика с коробкой, не на Гермиону, не на Драко. В стену. Не в ту самую, у которой её нашли почти три недели назад. Но похожую. Достаточно похожую для тела. Одна книга выскользнула у неё из локтя и упала на пол с глухим хлопком. Ливви не вздрогнула. Это было хуже всего. Гермиона почувствовала, как холод проходит под кожей, мгновенно вытесняя все утренние боли. Плечи перестали ныть. Запястья перестали помнить мишени. Всё тело стало очень тихим. Рядом Драко опустил палочку. Прежде чем Ливви успела увидеть её в его руке. Гермиона заметила. Тео тоже. Джинни перестала дышать на полсекунды. — Ливви, — сказал Драко. Не громко. Не резко. Так, как тогда, почти три недели назад: не к месту, а к человеку. Девочка моргнула. Не ответила. Ученики с коробкой замерли у лестницы. Один из них открыл рот, но Блейз уже оказался рядом — не близко к Ливви, дальше, на границе коридора, с мягким, почти ленивым движением руки. — Проход закрыт на несколько минут, — сказал он. — Но нам к профессору Стеббль... — Она переживёт. Вы тоже, если проявите редкую добродетель и отойдёте на два пролёта вниз. Голос был ровный, даже скучающий, но ученики послушались сразу. Не от страха. Скорее от того, что Блейз умел говорить так, будто мир уже согласился с ним, а сопротивление будет выглядеть дурным вкусом. Джинни подняла книгу Ливви, но не протянула ей. Не сунула в руки. Просто держала рядом, чтобы книга не лежала на полу как ещё одно доказательство, что тело снова не справилось. Гермиона остановилась в нескольких шагах. Слишком близко — нельзя. Слишком далеко — страшно. Она вспомнила вчерашний старый загон, фонарь, мишень, перчатки, удар, который был её выбором. Вспомнила, как тело хотело двигаться, потому что внутри стало слишком много огня. А у Ливви тело сейчас не хотело ничего. Или хотело, но не верило, что ему разрешат. — Ливви, — сказала Гермиона. — Ты слышишь меня? Девочка моргнула снова. Взгляд не оторвался от стены. — Я не подойду ближе без твоего разрешения. Тео очень медленно опустил руку со свитком. Перо осталось между пальцами, но он не писал. Драко стоял чуть сбоку, не подходя. Гермиона видела, чего это ему стоило. Плечи у него были напряжены, пальцы в перчатке сжались на палочке, но он не двигался. Только чуть повернул корпус, заслоняя Ливви от коридора, от лестницы, от чужих глаз, от всего Хогвартса, который слишком часто смотрел туда, где человеку и так было трудно остаться собой. Вчера Гермиона злилась на чужие взгляды за то, что они касались Драко. Сегодня чужие взгляды казались почти физическим насилием. Джинни шагнула не к Ливви, а к стене напротив, встала так, чтобы девочка могла видеть её боковым зрением, если захочет. Рука с книгой у Джинни дрогнула. Она сжала её крепче. — Не шаг, — сказала Джинни. Гермиона посмотрела на неё. Джинни была очень бледной под утренним румянцем. Ветер с поля ещё держался в волосах, но лицо у неё стало другим: старше, тише, с той странной злостью, которая появляется у человека, чьё тело тоже когда-то заставили слушаться раньше, чем он успел решить. — Не заставляй себя идти, — сказала Джинни Ливви. — Не сейчас. Ливви едва повернула глаза. Совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы Джинни продолжила. — Найди что-нибудь меньше. — Что? — выдохнула Ливви. Голос был таким тонким, что Гермиона почти не услышала. Но услышала. И не двинулась. — Что-нибудь твоё, — сказала Джинни. — Палец. Вдох. Моргнуть. Сжать ремень. Что угодно. Только не потому, что я сказала. Она сглотнула. Гермиона увидела, как у неё побелели костяшки на книге. — Потому что ты выбрала. Ливви смотрела на свою руку так, будто та принадлежала кому-то другому. Ремень сумки был зажат в пальцах. Слишком крепко. Некрасиво. Судорожно. Ногти почти впивались в ткань, и Гермионе пришлось подавить почти звериное желание подойти, разжать, помочь, сделать хоть что-нибудь. Нельзя. Помощь тоже могла стать чужой волей, если пришла без разрешения. Драко не двигался. Блейз держал коридор пустым. Тео не писал. Весь Хогвартс будто задержал дыхание. Потом большой палец Ливви дёрнулся. Совсем чуть-чуть. Если бы Гермиона моргнула, она бы пропустила. Она не моргнула. Джинни тихо выдохнула. Драко закрыл глаза на одну секунду и открыл снова. Ливви смотрела на палец. Будто не верила. Потом шевельнула им ещё раз. Уже заметнее. Не шаг. Не выздоровление. Не чудо. Ответ. Её собственный, маленький, почти невидимый ответ. Гермиона почувствовала, как в груди что-то сжалось так сильно, что стало больно. — Хорошо, — сказала она. Не радостно. Не так, будто Ливви сдала экзамен. Просто так, чтобы тело услышало: этого достаточно. Ливви сглотнула. — Я... — Она остановилась, губы дрогнули, глаза снова метнулись к стене и обратно к собственной руке. — Я не хочу идти. — Хорошо, — повторила Гермиона. Девочка моргнула, будто ждала другого. Приказа. Уговора. Давай, ещё немного. Ты сможешь. Пойдём. Ничего этого не прозвучало. Драко заговорил тихо: — Ты можешь не идти. Ливви посмотрела на него. Он стоял с опущенной палочкой, в тёмных перчатках, слишком высокий, слишком бледный, всё ещё страшный для тех, кто помнил старую фамилию Малфой лучше, чем новые поступки Драко. Но голос у него был мягче камня. — Хочешь, мы отойдём? — спросила Гермиона. — Или останемся? Можем позвать мадам Помфри. Можем позвать твою подругу. Можем просто подождать. Ливви долго молчала. Потом её большой палец снова дёрнулся на ремне. — Скамья, — прошептала она. Джинни посмотрела на каменную скамью у окна, но не двинулась первой. Гермиона кивнула. — Хорошо. Мы подождём. Ливви не пошла сразу. И никто не сказал ей идти. Прошла почти минута. Потом ещё одна. За окном где-то далеко хлопнула дверь, и Ливви снова застыла сильнее, но Драко не сказал ни слова. Он только стоял на месте, убрав палочку во внутренний карман мантии, чтобы её не было видно, и держал коридор своим молчанием так же уверенно, как Блейз держал внешний контур. Ливви посмотрела на него. Совсем недолго. — Он, — сказала она почти беззвучно. Гермиона поняла не сразу. Ливви выбирала не Малфоя. Не фамилию. Не спасителя. Она выбирала того, кто тогда у стены первым назвал её по имени, опустил палочку и не сделал из её страха зрелище. Драко не изменился в лице. Именно поэтому Гермиона увидела, как сильно это ударило. У него чуть дрогнули пальцы в перчатке. Потом он сделал один шаг и остановился. — Так достаточно? — спросил он. Ливви кивнула. Он сделал второй шаг и снова остановился. Не к ней вплотную. Рядом. На расстоянии, где его можно было видеть, но не чувствовать кожей. До скамьи было несколько шагов, но никто не считал их вслух. Ливви сдвинула ногу только тогда, когда сама смогла. Потом остановилась. Потом снова сдвинула. На середине пути дыхание у неё сорвалось, и Гермиона уже почти почувствовала, как тело девочки тянет назад, к стене, к старому приказу, к стой тихо, не помогай, смотри. Драко не сказал иди. Не сказал осталось чуть-чуть. Он только остановился рядом. И ждал. Ливви дошла до скамьи не героически. Не красиво. Почти упала на камень, вцепившись пальцами в край сиденья, но это был её край, её пальцы, её выбранное место. Джинни положила книгу рядом с ней, не в руки. Гермиона присела на корточки в нескольких шагах, чтобы не нависать. — Мы позовём мадам Помфри, — сказала она. — Ты можешь не отвечать сейчас. Просто послушай. Мы останемся рядом, пока она идёт, если ты хочешь. Или отойдём к лестнице. Ты выбираешь. Ливви смотрела на свои руки. Большой палец всё ещё двигался, едва заметно поглаживая ремень сумки. — Останьтесь, — сказала она. Гермиона кивнула. — Хорошо. И они остались. Без победных взглядов. Без радости. Без того ужасного взрослого облегчения, которое иногда бывает почти жестоким, потому что делает чужую боль подтверждением твоей правильной теории. Гермиона поймала себя именно на этом и сжала зубы. Нет. Ливви была не доказательством. Не случаем. Не живой страницей для Линии возвращения. Она была девочкой, которая сегодня шевельнула пальцем не потому, что ей приказали. И этого было достаточно.

* * *

К вечеру башня главных старост пахла чернилами, кофе и мокрой шерстью, потому что Джинни притащила с собой шарф после очередного порыва дождя, а Этта, не спрашивая, повесила его сушиться слишком близко к камину. На столе лежали записи. Много записей. Слишком много для одного дня. Гермиона сидела у края стола, поджав под себя одну ногу, и смотрела на пустой лист так долго, что буквы на соседнем свитке начали казаться чужими. Мышцы после вчерашней тренировки ныли сильнее, чем утром. Особенно плечи. Особенно там, где тело не привыкло к ударам, к кувыркам, к тому, что его используют не только чтобы бежать от войны, но и чтобы выпускать из себя то, что не помещается в словах. Драко стоял у камина. Близко, но не рядом. Тео сидел напротив Гермионы, крутил перо и выглядел так, будто между ним и миром заключён временный договор о ненападении, который вот-вот закончится. Блейз устроился в кресле у окна, длинно вытянув ноги, с видом человека, который пришёл не обсуждать важнейшее открытие дня, а просто украсить собой помещение. При этом именно он первым заметил, когда Джинни в третий раз посмотрела на собственные руки. Полумна сидела на подлокотнике второго кресла, ступни в шерстяных носках упирались в край сиденья. Она слушала всех так внимательно, будто разговор происходил не только словами, но и тенями на стенах. — Мы не имеем права называть это реакцией пациента, — сказала Гермиона. Тео поднял глаза. — А как ты предлагаешь это назвать? — Ответом. Он посмотрел на лист. — Слишком мягко. — Зато не делает из неё объект. Тео помолчал. Перо в его руке перестало двигаться. — Верно. Он написал. Потом зачеркнул. Потом снова написал, уже медленнее. Гермиона смотрела на его пальцы, на острый наклон букв, и вдруг вспомнила, как днём он не стал писать, пока Ливви стояла у стены. Для Тео Нотта не писать в момент открытия было почти подвигом. Или болезнью. — Нулевая ступень, — сказала Джинни. Все посмотрели на неё. Она сидела слишком прямо, как после полёта против ветра, когда спина ещё помнит сопротивление воздуха. — Право не отвечать. До всего. До движения. До зелья. До вопроса. Право не отвечать. Тео записал. На этот раз без комментариев. Драко у камина опустил взгляд. Пламя отражалось в серебре у его запястья. Гермиона заметила это и тут же разозлилась на себя за то, что заметила. Потом ещё сильнее — за то, что захотела подойти и снять с него перчатку, просто чтобы почувствовать кожу, тёплую, живую, его. Она отвернулась к листу. — Первая ступень, — сказала она. — Собственный малый ответ. — Малый? — уточнил Блейз. — Не шаг, — сказала Джинни. — Не то, что удобно взрослым. Не то, что выглядит как прогресс. — Ответ не должен быть красивым, — сказал Драко. Гермиона посмотрела на него. Он не смотрел на неё. Пока. — Достаточно, чтобы он был выбран, — добавил он. Тишина легла на стол не тяжело, а точно. Тео медленно опустил перо. — Отвратительно. Драко повернул голову. — Что именно? — То, что ты сейчас сказал что-то умное, а Гермиона посмотрела на тебя так, будто ты невыносимо прав и это личное оскорбление. — Я смотрела не так, — сказала Гермиона. Блейз поднял глаза от крышки контейнера. — Именно так. Джинни устроилась глубже в кресле. — Нет, там ещё было немного я бы хотела тебя поцеловать, но лучше умру. Гермиона резко посмотрела на неё. — Джинни. — Что? Я после Ливви эмоционально честная. Полумна задумчиво кивнула. — Это полезно. Иногда люди очень долго не замечают, что хотят держаться за руки, пока все остальные уже устали это наблюдать. Тео ткнул пером в лист. — Прошу занести в научные записи: башня достигла критического уровня романтической невыносимости. — Я вас слышу, — сказала Гермиона. — Мы на это рассчитываем, — ответил Блейз. Драко ничего не сказал, но в уголке его рта дрогнуло что-то почти живое. Гермиона попыталась не смотреть. Получилось плохо. Впервые за вечер воздух стал легче. Не весёлым. До веселья было далеко. Но живым. — Это нельзя превращать в упражнение, — сказала Гермиона, возвращая себя к листу почти силой. Тео медленно кивнул. — Нельзя требовать первого ответа по расписанию. — Нельзя хвалить так, чтобы следующий раз ребёнок двигался ради похвалы, — сказала Гермиона. — Нельзя говорить ещё чуть-чуть, — добавила Джинни. Голос у неё сорвался на последнем слове, но она не отвела глаз. Драко наконец посмотрел на Гермиону. — Нельзя подходить ближе только потому, что ты знаешь, как помочь. Это было сказано тихо. Ей. Не только о Ливви. Гермиона почувствовала, как под рёбрами снова сжалось. Вчера у библиотеки она хотела, чтобы он понял без объяснений. Сегодня в коридоре он понял слишком хорошо: помощь не даёт права входить. Любовь тоже. От этого хотелось и плакать, и злиться, и идти к нему. Она не сделала ничего. — Лечение начинается до зелья, — сказала она вместо этого. Тео посмотрел на неё поверх пера. — Ненавижу, когда ты говоришь очевидные вещи после того, как мы потратили три недели на сложные. — Записывай. — Уже. Полумна, до этого молчавшая, вдруг подняла голову. — Значит, свет может быть не веществом. Тео зажмурился. — Полумна. — Иногда свет — это тот, кто стоит достаточно далеко и не требует открыть дверь. Блейз перестал крутить крышку контейнера. Джинни посмотрела на Полумну так, будто та сказала что-то очень простое и поэтому почти невозможное. Гермиона вспомнила старую запись: Линия не открывает дверь. Она оставляет за ней свет. Драко у камина не двигался. Тео некоторое время смотрел на лист с выражением человека, которому очень неприятно признавать чужую правоту, особенно если она сказала её в шерстяных носках на подлокотнике кресла. Потом записал. — Я это формулирую иначе, — сказал он. — Конечно, — мягко сказала Полумна. — Тебе так спокойнее. — У меня нет цели быть спокойным. — Заметно. Джинни фыркнула. Гермиона смотрела на записи, и боль в плечах снова напомнила о себе. Не грубо. Почти заботливо. Вчера она била мишени, чтобы не слышать ревность. Сегодня Ливви шевельнула пальцем, чтобы тело услышало не чужой приказ, а себя. Разные движения. Один вопрос. Кому принадлежит тело после того, как через него прошла чужая воля? Тео повернул лист к ней. На нём стояло: Нулевая ступень: право не отвечать. Первая ступень: собственный малый ответ. Ответ не должен быть красивым. Достаточно, чтобы он был выбран. Ниже, после короткой паузы, Тео добавил ещё одну строку: Первый ответ не вызывают. Его ждут. Гермиона долго смотрела на эти слова. Потом кивнула. — Да.

* * *

Они разошлись поздно. Слишком поздно для людей, у которых наутро были зелья, отчёт Макгонагалл, проверка северной лестницы и ЖАБА, которые будто специально существовали, чтобы доказать: школьная система способна пережить даже войну, не потеряв привычки задавать невозможное количество домашнего чтения. Этта давно убрала пустые чашки, но оставила на столе тарелку с тостами, яблоки и чайник, глядя на всех с молчаливым осуждением. Никто почти не ел. Блейз ушёл первым, сказав, что если они продолжат формулировать моральные основания медицины после полуночи, то к утру у него появится моральное основание их бросить. Джинни задержалась у двери. Обняла Гермиону одной рукой, коротко, крепко, пахнущая дымом камина и дождём, потом ушла, не оглянувшись. Полумна собрала свои листы, положила в папку синюю ленточку, которую весь вечер крутила в пальцах, и сказала Тео, что его почерк становится менее злым, когда он записывает важное. Тео ответил, что это клевета. Она улыбнулась и ушла. В гостиной остались Гермиона, Драко и Тео. Тео, к сожалению, был всё ещё физически там, но морально уже почти стал частью кресла, книги и собственного раздражения. Он сидел у стола, переписывая итоговые формулировки, и делал вид, что не замечает, как Драко стоит слишком близко к Гермионе. Гермиона стояла у края стола, собирая свитки. Драко рядом. Слишком близко для спокойствия. Слишком далеко для того, чего ей хотелось. Между ними было несколько дюймов воздуха, и этот воздух казался плотнее каменной стены. Она чувствовала его плечо почти кожей. Тепло от его руки в перчатке. Запах холодного коридора, кожи, серебра и едва уловимого чистого дыма, который почему-то всегда оставался на нём после работы с защитными контурами. Она не смотрела на него. Потому что знала: если посмотрит, он поймёт. А если он поймёт, то, возможно, протянет руку. А если протянет руку, она, возможно, не выдержит. — Грейнджер, — сказал он тихо. Не при всех, хотя Тео был тут. Не громко. Но так, что её фамилия оказалась между ними почти прикосновением. Гермиона подняла глаза. Драко смотрел на неё без обычной холодной защиты. Усталый, бледный, с тонкой тенью под глазами, с волосами, чуть растрёпанными после дня, с перчатками, которые она выбрала, с манжетами, которые должны были защищать его запястья, а не делать её жизнь невыносимой. Он тоже соскучился. Это было видно сразу. Не в лице даже. В том, как он стоял. В слишком неподвижных плечах. В пальцах, которые не касались её руки только потому, что он ждал разрешения. В дыхании, которое стало тише, когда она наконец посмотрела на него. Гермиона почувствовала, как всё внутри потянулось к нему. Устало. Зло. Почти беспомощно. Ей захотелось просто положить лоб ему в грудь. Почувствовать его руку на затылке. Не говорить про Асторию, про Ливви, про чужие взгляды, про первый ответ, про тело, которое нельзя заставлять, про то, как страшно иногда хотеть, чтобы тебя всё-таки остановили. Просто ощутить его. Хоть как-то. Драко чуть сдвинул руку. Совсем немного. Гермиона увидела это движение и испугалась сильнее, чем если бы он потянулся резко. Потому что он не брал. Он спрашивал. А она сейчас не знала, как ответить, не развалившись. — Уже поздно, — сказала она. Голос вышел суше, чем надо. Тео поднял глаза от тетради. Драко замер. — Гермиона... — У меня ещё дела, — сказала она быстро, собирая со стола два свитка, хотя оба могли спокойно остаться там до утра. — Вы все тоже идите спать. Завтра зелья, северная лестница и отчёт Макгонагалл. Тео моргнул. — Ты сейчас серьёзно пытаешься уложить нас спать? — Да. — Это оскорбительно. — Переживёшь. — Я не обещал. Гермиона не улыбнулась, хотя в другой вечер улыбнулась бы. Воздух между ней и Драко стал таким плотным, что его почти можно было задеть плечом. Драко всё ещё смотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Хуже. Тихо. Так, будто видел, что она уходит не потому, что ей всё равно, а потому что слишком не всё равно. — Грейнджер, — сказал он ещё раз. Она остановилась у лестницы. Пальцы на перилах сжались. Ей надо было обернуться. Сказать что-нибудь нормальное. Подойти. Позволить ему дотронуться. Просто на секунду. Просто ладонь к ладони, плечо к плечу, лоб к его подбородку, как раньше, когда мир был ужасен, но они хотя бы знали, где друг друга искать. Вместо этого она сказала: — Спокойной ночи. И поднялась наверх. Драко ничего не сказал. И именно поэтому Гермиона почти пожалела, что уходит. Драко мог стоять на месте. Мог ждать. Мог не брать без разрешения. Но терпение Драко Малфоя никогда не было смирением. И где-то под всей этой правильной осторожностью уже шевелилось что-то чешуйчатое, злое и слишком долго запертое. Дракон мог ждать. Но не вечно. В спальне было темно и холодно. Гермиона закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла, сжимая зубы так сильно, что заболела челюсть. Потом бросила свитки на стол. Сняла мантию. Переоделась быстро, почти сердито: легинсы, плотный спортивный топ, тёмная толстовка. Волосы собрала выше, чем обычно, но несколько кудрей тут же выбились у висков. Перчатки без пальцев от Кроуфорда лежали в верхнем ящике. Она надела их уже у двери. Кожа мягко обхватила ладони. Вязь у запястий нагрелась, подстраиваясь под пульс. Гермиона посмотрела на свои руки. Потом на зеркало. На щёки, слишком горячие для человека, который только что пожелал всем спокойной ночи. На глаза, в которых не было ничего спокойного. — Я просто сниму стресс, — сказала она своему отражению. Отражение посмотрело на неё с откровенным недоверием. Гермиона погасила свет и вышла через боковой проход башни так тихо, как могла. Внизу, в гостиной, Драко ещё какое-то время стоял у стола и смотрел на лестницу, по которой она ушла. Тео макнул перо в чернила. — Я бы не советовал идти за ней. Драко медленно повернул голову. — Почему? Тео посмотрел на него поверх тетради. — Потому что когда Гермиона Грейнджер говорит уже поздно, идите спать, обычно это значит, что либо она сейчас сделает что-то крайне разумное, либо крайне опасное. — И ты не уточнишь? — Я дорожу лицом. Драко ничего не ответил. Только снова посмотрел на лестницу. А за окнами башни ночь уже приняла Гермиону в холодный воздух, мокрую траву и место за хижиной Хагрида, где мишени не задавали вопросов и не называли Драко по имени.

* * *

Гермиона вернулась почти через час. Ноги гудели. Волосы выбились из хвоста. Толстовка прилипла к спине, под лопатками пульсировало живое тепло, а перчатки без пальцев пахли мокрой травой, кожей и слабой магией Кроуфорда. Правая кисть приятно ныла. Не опасно. Не тревожно. Просто напоминала: она била, потому что выбрала бить. В башне было тихо. Слишком тихо. Гермиона сняла защиту с бокового прохода, вошла, задержалась у лестницы и прислушалась. В гостиной не горел камин, только угли тлели под серым пеплом. На столе осталась одна чашка, забытое перо и лист с почерком Тео: Первый ответ не вызывают. Его ждут. Гермиона взяла лист, провела пальцем по высохшим чернилам и вдруг почувствовала странное раздражение. Потому что даже бумага сегодня была права. Она поднялась в спальню тихо, почти бесшумно, стараясь не наступать на скрипучую третью ступень. Открыла дверь, вошла, уже потянулась к застёжке толстовки — и замерла. Теодор Нотт сидел в кресле у окна. В её спальне. С книгой на колене, в идеально идущей ему графитово-серой пижаме, бледный и совершенно невозмутимый, как будто быть обнаруженным ночью в чужой комнате было не нарушением всех возможных приличий, а слегка скучным продолжением научной дискуссии. Гермиона медленно закрыла дверь. — Нотт. Тео поднял глаза. — Грейнджер. — Ты в моей спальне. — Наблюдательно. — Ночью. — Время суток я тоже учёл. — У тебя есть три секунды объяснить, почему я не должна тебя проклясть. Тео захлопнул книгу. — Потому что ты устала, вспотела, пахнешь мокрой травой, у тебя грязь на колене, перчатки Кроуфорда на руках и ты снова исчезаешь из башни после того, как говоришь всем идти спать. Гермиона не двигалась. Тео посмотрел на её руки. На перчатки. На грязь у края легинсов. На выбившиеся волосы. Потом снова ей в глаза. — Так что, — сказал он спокойно, — я начну с простого вопроса. Гермиона сжала пальцы в кулак. Перчатки мягко нагрелись у костяшек. — И какого? Тео откинулся в кресле. — Куда ты уходишь?