Наследники Пепла

Утро началось с тяжёлой руки Драко на её животе. Гермиона не открыла глаза сразу. Ей хватило тепла у спины, медленного дыхания у своей шеи и веса его ладони поверх одеяла, чтобы понять: он всё ещё здесь. Не ушёл в свою спальню под утро, не исчез до того, как башня проснётся, не оставил после себя только мантию на кресле, запах кожи и очередное "потом", которым можно было бы закрыть ночь, как слишком сложную книгу. Драко спал за её спиной крепко, упрямо, почти сердито. Колено касалось её бедра. Волосы щекотали шею. Рука лежала на ней тяжело, спокойно, без вчерашней ярости, и от этого Гермионе стало больнее, чем от его пальцев на её коже ночью. После коморки для мётел тело помнило всё слишком отчётливо. Тёмное дерево под ладонями. Запах полироли. Сбитое дыхание. Его голос, когда он говорил, что она уже две недели слишком далеко. Собственный ответ, вырвавшийся из неё не как уступка, а как удар в ответ: ты мой тоже. В постели это стало другим. Тише. Опаснее. Здесь не было пыли, злости и тесных стен, за которые можно было спрятать срыв. Здесь был серый утренний свет у края штор, его рубашка на полу, его мантия на её кресле и его рука на её животе, будто самое естественное место для неё было именно там. Гермиона осторожно коснулась его запястья. Драко тут же сжал её крепче, уткнулся лицом ей в волосы и недовольно выдохнул. — Куда? — пробормотал он хрипло. Она улыбнулась раньше, чем успела остановить себя. — Я даже не двигалась. — Ты думала. — Это пока не запрещено. — Ошибаешься. Он говорил сквозь сон, тёплым низким голосом, в котором не было ни школьного льда, ни малфоевской гладкости. Только утро, кожа и его совершенно бесстыдная уверенность, что она никуда не денется. Гермиона повернулась в его руках. Драко открыл глаза не сразу. Сначала нахмурился, будто свет у края штор оскорбил его родовое достоинство, потом взгляд сфокусировался на ней: на лице, на волосах, распавшихся по подушке, на плече, выглянувшем из-под одеяла. На его шее под челюстью виднелся едва заметный след её губ. Гермиона увидела. Отвела взгляд. Поздно. — Грейнджер. — Что? — У тебя уши краснеют. — У моих ушей сложная внутренняя жизнь. — После вчерашнего у них есть основания. Она потянулась за подушкой и ударила его в грудь. Драко поймал подушку, но не отстранился; наоборот, притянул её ближе вместе с этим нелепым оружием и рассмеялся ей в шею тихо, почти беззвучно. Смех прошёл по коже горячей волной. Гермиона перестала улыбаться ровно в тот момент, когда поняла, что хочет снова почувствовать его рот на себе. Драко тоже это понял. Его взгляд опустился к её губам, а ладонь на животе сдвинулась выше — уже не во сне, уже намеренно. Гермиона вдохнула слишком глубоко. Свободное утро внезапно перестало быть подарком и стало угрозой расписанию, здравому смыслу и всем попыткам вести себя как взрослая ответственная ведьма. В дверь постучали. Деликатно, но с таким сухим нажимом, что у Гермионы даже под одеялом выпрямилась спина. — Мисс Гермиона, — сказала Этта из-за двери. — Этта принесла завтрак. Этта также видит мантию мистера Малфоя на кресле и считает дальнейшие попытки таинственности оскорблением своего интеллекта. Драко уткнулся лицом ей в плечо. Гермиона почувствовала, как он беззвучно смеётся. — Не смешно, — прошептала она. — Очень смешно. — Этта нас убьёт. — Не убьёт. — Почему? Он поднял голову. Волосы упали ему на лоб, и выглядел он в этот момент настолько неприлично довольным, что Гермиона почти пожалела, что не может кинуть в него вторую подушку. — Я буду есть всё, что она поставит. — Это не героизм, Малфой. Это завтрак. — Я умею страдать красиво. — Сейчас ты будешь страдать с кашей. — Прикажешь? Она села, придерживая одеяло у груди, и бросила на него взгляд, после которого он всё-таки откинулся на подушки с видом человека, временно согласившегося с цивилизацией. — Входи, Этта. Дверь открылась. Этта вошла с подносом, остановилась у порога и посмотрела на комнату так, как смотрят не на беспорядок, а на неудачно скрытую улику. Её взгляд прошёл по Гермионе, по Драко, по его палочке рядом с её стаканом воды, по мантии на кресле, по двум парам обуви у кровати и вернулся к их лицам. Лицо у Этты осталось безупречным. Именно это безупречие окончательно добило Гермиону. — Этта принесла завтрак на двоих, — сказала Этта. — И чай крепче обычного. Драко сел рядом с Гермионой, слишком спокойный для человека с растрёпанными волосами и следом её ногтей у ключицы. — Доброе утро, Этта. Этта оценила его взглядом от расстёгнутой рубашки до слишком довольного лица. — Мистер Малфой сегодня ест без возражений. — Разумеется. — Не заменяет завтрак кофе. — Разумеется. — Не отвлекает мисс Гермиону от еды. Драко открыл рот, но Гермиона успела толкнуть его локтем под одеялом. Он посмотрел на неё с откровенным возмущением. Этта поставила поднос на столик у окна. — Этта вернётся через двадцать минут. К этому времени мистер Малфой должен выглядеть так, будто уважаемые волшебники умеют застёгивать рубашки. Дверь закрылась. Несколько секунд они молчали. Потом Драко сказал: — Она меня обожает. Гермиона посмотрела на него. — Она только что назвала тебя угрозой завтраку. — В форме заботы. — У тебя очень странные критерии любви. — Я вырос в Малфой-мэноре. Гермиона рассмеялась. Тихо. Сонно. Почти неприлично счастливо для человека, которому через пару часов предстояло снова идти в грязный загон за хижиной Хагрида и бить наколдованные мишени, пока руки не начнут ныть под защитными чарами. Драко смотрел на неё так, будто этот смех стоил больше фамильного серебра. Потом наклонился и коснулся большим пальцем уголка её губ. — Вот так лучше. У Гермионы перехватило дыхание. Не от желания даже, хотя и от него тоже. От того, что он сказал это так, будто имел право замечать, когда ей лучше. И самое страшное было в том, что он действительно имел.

* * *

К загону Гермиона вышла в чёрном. Чёрные лосины плотно держали тело, не мешая движению. Чёрный спортивный топ под тёмной толстовкой оставлял плечи свободнее, чем школьная рубашка, а на руках были перчатки — её перчатки, плотные, зачарованные, с открытыми пальцами и усиленной защитой по костяшкам. Не украшение. Не деталь образа ради красоты. Вещь, которая позволяла бить так, чтобы на следующий день всё ещё держать перо, палочку и себя в руках. Драко заметил их ещё в башне, когда она застёгивала толстовку. Сначала не сказал ничего. Просто взял её руку и провёл большим пальцем по защитной полосе на костяшках. В его лице не было удивления — ночью она сказала ему про загон, про мишени, про то, как Тео заставил её переставить удар, чтобы она не сорвала запястье. Драко знал. Но пальцы на её перчатке всё равно задержались слишком долго. — Что? — спросила Гермиона. — Ничего. — У тебя лицо, будто ты уже вынес приговор. — Не перчаткам. Она посмотрела на него внимательнее. Драко провёл большим пальцем ниже, туда, где ткань перчатки переходила в открытое запястье. — Тому, что они тебе понадобились без меня. Это было сказано тихо. Без упрёка. Почти без голоса. Гермиона хотела ответить остро, легко, привычно, но слова не собрались. Он не обвинял её. И именно поэтому стало трудно дышать. — Теперь ты знаешь. — Теперь я вижу. Он поднёс её руку к губам и поцеловал прямо поверх перчатки. Быстро. Сдержанно. Так, будто касался не ткани, а того места в ней, которое две недели уходило в грязь, чтобы не развалиться в спальне. Тео стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, в спортивной толстовке и тёмных тренировочных брюках. Вид у него был такой, будто он заранее простил им только половину того, что собирался сказать. — Наконец-то, — произнёс он. — Я уже начал думать, что вы решили обсудить чувства до обеда. — Идём, Нотт, — сказала Гермиона, проходя мимо. — С удовольствием. В грязи хотя бы всё честно. Драко вышел следом. На лестнице он шёл рядом, не касаясь её постоянно, но достаточно близко, чтобы Гермиона ощущала его плечом, кожей, дыханием. Это было глупо, потому что после трёх лет рядом она давно должна была привыкнуть к его присутствию. Но после двух недель дистанции даже полшага между ними стали говорить громче слов. Старый загон за хижиной Хагрида встретил их влажным деревом, холодной землёй и низким утренним туманом у кромки леса. Кривые жерди потемнели после ночного дождя, трава у входа была вытоптана, а у дальней стороны стояли мишени, которые Гермиона наколдовала сама: неровные, плотные, с проступающими кругами и трещинами, похожими на синяки. Драко остановился у изгороди. Ночью это место существовало для него в её голосе: за хижиной Хагрида, старый загон, мишени, Тео, запястье. Слова были точными, но чистыми. В них не было запаха грязи, глухого звука удара и того, как Гермиона в чёрном, с перчатками на руках, вкладывает тело в движение так, будто иначе оно разорвёт её изнутри. Она встала перед первой мишенью, встряхнула кистями и несколько раз глубоко вдохнула. Тео обошёл её сбоку, проверяя стойку. — Вес ниже. — Я знаю. — Тогда перестань спорить с землёй. Гермиона опустила плечи, согнула колени чуть глубже и ударила. Перчатка приняла часть отдачи, но движение всё равно прошло через кисть, локоть, плечо, рёбра. Мишень глухо дрогнула. Она ударила ещё раз, потом третий, и с каждым разом грязь под ботинками становилась мягче, дыхание — ниже, а злость — понятнее. Здесь злость не требовала оправданий. Она просто была. В стопах. В корпусе. В тяжести руки. Хагрид вышел из хижины с огромной кружкой в руках и остановился у изгороди. Волосы у него были растрёпаны, борода влажная после утреннего тумана, а взгляд сразу ушёл к рукам Гермионы. — Перчатки надела, — одобрил он. — Правильно. Руки беречь надо, Гермиона. Сломать-то их быстро, а потом будешь на всех злиться, что перо держать больно. — Доброе утро, Хагрид, — сказала она, улыбнувшись. — Доброе. Малфой, ты палочку пока не доставай. Тут она руками учится. А вы с Ноттом не начинайте, ладно? Мне забор чинить не хочется. Это было так просто и по-хагридовски, что Гермиона почувствовала, как немного отпускает живот. Хагрид не делал из её тренировок спектакль. Не спрашивал лишнего. Не называл это странным. Просто видел, что она приходит, бьёт, пачкается, молчит, и однажды сказал ей принести перчатки, потому что кисти у людей не железные. Драко вошёл в загон. Не вмешиваясь сразу, он прошёл вдоль жердей и остановился у одной из мишеней. Провёл пальцами по трещине, потом посмотрел на Гермиону. Его лицо почти ничего не выдало, но она уже знала его слишком хорошо. Под кожей у него что-то дрогнуло, тяжёлое и злое, когда он увидел не историю, рассказанную в спальне, а следы. — Эта вчера? — спросил он. Гермиона кивнула. — После ужина. Он коснулся края раскола. — Рукой? — Сначала рукой. Потом магией. Драко посмотрел на неё. Не спросил, что именно случилось после ужина и сколько злости понадобилось, чтобы треснула мишень. Только вернулся к ней и взял её руку в перчатке. Осмотрел костяшки, швы, линию запястья. — Болит? — Меньше, чем без них. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который ты получишь. Его большой палец остановился у открытого участка кожи. — Значит, болит. Гермиона выдохнула через нос. — Малфой. — Грейнджер. Тео прислонился к жерди. — Если вы сейчас начнёте спорить о боли, я уйду пить чай к Хагриду. Драко не отвёл взгляда от ее руки. — Иди. — Я солгал. Останусь страдать. Гермиона забрала руку и повернулась к мишени. — Хватит. Если ты хотел быть здесь, будь полезен. Драко поднял глаза. В них сразу стало темнее. — Приказываешь? — Да. Он не улыбнулся так широко, как мог бы. Только встал сбоку, рядом с Тео, но ближе к Гермионе, и некоторое время смотрел, как она дышит перед ударом. Это было почти хуже прикосновения. От его внимания кожа под топом стала горячее, хотя ветер с озера пробирался под ткань. Гермиона ударила. Слишком резко. Плечо ушло вверх. — Плечо, — сказал Тео. — Я знаю. — Тогда не держи его у уха. Гермиона бросила на него злой взгляд, но опустила плечо. Удар вышел чище. Драко молчал ещё пару движений. Потом шагнул ближе. — Можно? Гермиона поняла по его руке, остановившейся в воздухе у её плеча. Вчера он мог прижать её к стене так, что у неё дрожали колени. Здесь, в этом грязном загоне, он не коснулся без разрешения. Она кивнула. — Можно. Его пальцы легли на плечо. Тёплые. Точные. Слишком живые после ночи. Он чуть развернул её корпус, другой рукой показал линию движения у рёбер и сразу убрал ладонь, когда она слишком резко вдохнула. — Ты держишь удар в горле, — сказал он тихо. — Пусти ниже. Через корпус. Не одной рукой. Гермиона сжала пальцы в перчатке. — Ты сейчас звучишь так, будто знаешь, что делаешь. — Неприятно? — Ужасно. — Привыкай. Она ударила. На этот раз мишень не просто дрогнула. В ней пошла тонкая свежая трещина. Хагрид довольно хмыкнул у изгороди. — Вот так уже лучше. Рука цела, мишень недовольна. Тео посмотрел на раскол, потом на Драко. — Ненавижу признавать, но это было полезно. — Не признавай, — сказал Драко. — Поздно. Моя честь испачкана правдой. Гермиона смотрела на трещину и чувствовала, как сердце бьётся где-то в ладонях. Драко был здесь. Не в её рассказе, не в догадках, не за закрытой дверью спальни, а в грязном старом загоне, рядом с её мишенями, с Тео, с Хагридом, с тем местом, где она была не правильной, не собранной и не удобной. Где она пачкалась, срывалась, била, иногда почти падала на колени от усталости и каждый раз вставала, потому что иначе злость осталась бы внутри. Он вошёл в это место не как хозяин. Не как спаситель. Просто остался рядом и поправил ей плечо. Гермиона отвернулась к следующей мишени раньше, чем лицо успело выдать больше, чем она хотела. — Ещё раз. Драко встал рядом. — Ещё раз. Тренировка потянулась дальше уже втроём. Тео следил за углами и запястьем, Драко — за плечом и корпусом, Хагрид иногда бурчал, что люди с палочками слишком часто забывают про ноги. Гермиона сбивалась, злилась, снова собиралась, пачкала колени, размазывала грязь по щеке, и к полудню её тело стало тяжёлым, усталым и странно живым. Когда она натянула толстовку обратно, ткань прилипла к разгорячённой коже. Перчатки пахли землёй и слабой защитной пропиткой. Волосы выбились из узла, и несколько кудрей прилипли к виску. Драко протянул руку. — Стой. — Что? Он большим пальцем осторожно стёр грязь с её щеки. Жест вышел таким коротким и простым, что от него у неё почему-то согрелись уши сильнее, чем от всех его вчерашних неприличных слов. Тео отвернулся к лесу с выражением человека, проявляющего невероятное благородство. — Спасибо, — сказала Гермиона. Драко не убрал руку сразу. — Ты точно не будешь есть? — Нет. Мы с Тео пойдём в башню и проверим связку по остаткам проклятий, которые вытащили вчера. В обед зайдём в Большой зал, заберём у Блейза записи по реагентам и сразу уйдём. — В таком виде? Гермиона посмотрела на себя: чёрные лосины, топ под расстёгнутой толстовкой, перчатки, грязь у щиколоток, влажные от пота волосы. — Я не собираюсь садиться за стол. — Это не меняет вида. — А что с ним не так? Драко медленно вдохнул. Тео рядом тихо сказал: — Малфой сейчас выбирает между честным ответом и жизнью. — Нотт. — Я помогаю. Гермиона прищурилась. — Я зайду, возьму свиток у Забини и уйду. Ты знаешь заранее, значит, у тебя будет время не устроить международный скандал. Драко посмотрел на неё из-под ресниц. — Как щедро. — Очень. — А если кто-то будет смотреть? Гермиона застыла не от вопроса, а от того, как он прозвучал. Не как ревнивая колкость. Как место, где вчерашняя коморка всё ещё горела под кожей. Она шагнула ближе и положила ладонь в перчатке ему на грудь. — Тогда ты вспомнишь, что я иду в Большой зал не от тебя. Я иду за записями. Под её ладонью сердце Драко ударило чуть сильнее. — Хорошо, — сказал он тише. Хагрид за изгородью шумно допил чай и поставил кружку на бочку. — Ну, если вы закончили глазами разговаривать, идите уже. А то простынете после этой возни. Гермиона улыбнулась Хагриду, потом повернулась к Тео. — Идём. Тео оттолкнулся от жерди. — С радостью. Остатки проклятий, в отличие от людей, хотя бы ведут себя по законам магии. Драко сухо посмотрел на него. — Не уверен, что это делает их приятнее. — Нет, но они не целуются в коморках, когда у меня график. Гермиона машинально сказала: — В коморке. Тео остановился. Драко очень медленно улыбнулся. Гермиона закрыла глаза. — Я ничего не сказала. — Сказала, — почти счастливо произнёс Тео. — И теперь я вынужден жить с этим знанием. — Нотт. — Иду. Молча. Героически. До замка они шли вместе. У входа Драко ненадолго задержал Гермиону за руку, уже не пытаясь остановить, только проводя пальцем по краю перчатки. Потом отпустил. — Увидимся в зале, — сказал он. — Я зайду на три минуты. — Я услышал. — Драко. — Постараюсь не убить никого до твоего прихода. — Вот именно это меня и беспокоит. Он наклонился ближе, достаточно, чтобы Тео впереди демонстративно ускорил шаг. — Тогда не задерживайся. Гермиона посмотрела на него, почувствовала, как под перчаткой глупо сжимаются пальцы, и всё-таки ушла первой. Драко пошёл в Большой зал раньше. Ему нужно было встретить Блейза, забрать для Макгонагалл расписание обходов и хотя бы сделать вид, что он собирается есть. Гермиона с Тео свернули к умывальникам, быстро смыли грязь с ладоней и перчаток, но переодеваться не стали. Времени не было, да и смысла тоже: их ждали остатки проклятий, нестабильная связка и свиток, который Блейз обещал принести к обеду. Когда они вошли в Большой зал, Гермиона почти сразу почувствовала взгляды. Сначала как изменение воздуха. Потом как паузу в голосах. Они с Тео несли с собой запах улицы, влажной земли и тренировки, слишком резкий для тёплого зала с жареными овощами, хлебом, тыквенным соком и школьной безопасностью. Гермиона была без мантии и без папки, в чёрном, с перчатками на руках, со сбившимися кудрями и тонкой полосой грязи у края скулы, которую Драко всё-таки не стёр до конца. Тео шёл рядом в тренировочной одежде, ленивый, бледный и слишком довольный тем, что половина зала теперь пыталась понять, откуда именно они явились. — Если Блейз потерял свиток, — сказала Гермиона вполголоса, — я его прокляну. — Если Блейз потерял свиток, он уже проклял себя сам, — ответил Тео. — Он слишком любит выглядеть незаменимым. — Сегодня он, к сожалению, незаменим. — Передам ему эту гадость. Он будет польщён. У слизеринского стола Блейз сидел рядом с Драко и поднял свиток ещё до того, как Гермиона подошла. Его лицо было спокойным, почти ленивым, но глаза смеялись. Драко сидел рядом так неподвижно, что Гермиона заметила это даже прежде, чем поняла причину. — Записи по реагентам, — сказал Блейз, протягивая свиток. — И места, где Нотт решил спорить с химической реальностью. — Забини, — произнёс Тео с мягкой угрозой. — Я на стороне науки. Гермиона взяла свиток. — Спасибо. Пэнси, сидевшая через несколько мест, в этот момент смотрела на неё уже не скрывая интереса. Её взгляд прошёл по чёрному топу под расстёгнутой толстовкой, перчаткам, грязи у щиколоток, волосам после тренировки и вернулся к Драко. — У тебя отвратительно хороший вкус, — сказала она. Драко даже не повернул головы. — Паркинсон. — Мне нужно узнать, где Грейнджер берёт свой гардероб. Теперь он посмотрел на неё медленно и предупреждающе. Пэнси невинно подняла брови. — Что? Я сказала гардероб, Малфой. Расслабься. Блейз усмехнулся. — Сомневаюсь, что сегодня это возможно. Астория, сидевшая чуть дальше, поджала губы. — А мне кажется, это вульгарно. Пэнси не сразу повернулась к ней. Сначала ещё раз посмотрела на Гермиону: на перчатки, на чёрную ткань, на то, как она стояла у слизеринского стола совершенно спокойно, будто не замечала, что вокруг всё больше людей забывают про еду. Потом Пэнси улыбнулась. — Нет, Астория. Это эстетически опасно. Блейз тихо кашлянул в кубок. — Великолепная классификация. — Спасибо. Я старалась. Гермиона услышала это краем уха, но почти не отреагировала. Она уже смотрела на Драко. Он был зол. Не на неё. Злость сидела в нём слишком ровно: в неподвижных плечах, в пальцах на кубке, в угле челюсти, в том, как взгляд проходил не по её лицу, а мимо, чуть дальше, к гриффиндорскому столу. Гермиона не обернулась. Ей не нужно было искать, кто именно посмотрел неправильно. Она знала Драко достаточно, чтобы понять его состояние раньше причины. Пэнси тоже увидела. Её взгляд скользнул к гриффиндорскому столу, задержался на Маклаггене, который перестал жевать и слишком поздно вспомнил, куда нужно смотреть, потом на Роне Уизли. Тот сидел дальше, красный до ушей, с пальцами, побелевшими на вилке. Он смотрел на Драко так, будто ненавидел не поцелуй, которого ещё не было, а саму неизбежность того, что Гермиона подошла именно сюда. Гарри рядом заметил его руку, напрягся и опустил ладонь ему на плечо. Рон дёрнулся, но не поднялся. — Богатая палитра красного у гриффиндорцев, — сказала Пэнси тихо. Блейз, даже не поворачивая головы, ответил: — Уизли или Маклагген? — Оба. Один злится, другой учится смотреть в тарелку. Драко не слышал их достаточно, чтобы ответить. Он смотрел на Маклаггена. Внутри у него всё собралось в холодную, тяжёлую линию. Не тот холод, который помогал думать и красиво говорить. Другой. Грубый. Физический. Он видел, как Маклагген смотрел на Гермиону до того, как опустил глаза. Видел, где именно задержался этот взгляд: на чёрных лосинах, на талии, на коже у шеи, влажной после тренировки, на перчатках, будто даже они почему-то стали не защитой, а приглашением для чужой наглости. Драко держал кубок так крепко, что серебро едва слышно скрипнуло. Гермиона поставила свиток вертикально к бедру и шагнула ближе. — Драко. Он поднял на неё глаза. В голосе, когда он ответил, ещё была эта злость — не обращённая к ней, но стоявшая вокруг неё, как щит с острым краем. — Грейнджер. Она положила ладонь в перчатке ему на плечо. Тишина пошла по залу не сразу. Сначала замолчала девочка напротив Пэнси. Потом кто-то справа от Блейза. Потом у гриффиндорского стола резко оборвался смех. Гермиона чувствовала под ладонью напряжение Драко, тепло его тела сквозь ткань рубашки, короткий вдох, который он не успел спрятать. Она наклонилась и поцеловала его. Не долго. Не жадно. Не так, как в коморке, где всё сорвалось с цепи, и не так, как утром в постели, где тишина расплавляла кожу медленнее любого огня. Этот поцелуй был коротким, точным и слишком ясным, чтобы его можно было принять за случайность. Рука Драко легла ей на талию сразу. Не удерживая. Отвечая. Его пальцы сжались на секунду, и Гермиона почувствовала, как часть его злости меняет форму прямо под её ладонью. Не исчезает. Драко не был человеком, у которого такие вещи исчезали от одного поцелуя. Но она перестала быть в этой злости снаружи. Гермиона отстранилась первой и наклонилась к его уху. — Не убивай никого до ужина. Он посмотрел на неё снизу вверх. В глазах всё ещё было опасно. Но уже не одиноко. — Приказываешь? — Да. Его пальцы на её талии сжались чуть сильнее. — Постараюсь. — Малфой. — Я сказал постараюсь. Для меня это почти клятва. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, только для него. Потом выпрямилась, перехватила свиток крепче и повернулась к Тео. — Идём. Остаток распадётся, если мы потеряем фазу. Тео смотрел на неё с выражением человека, которому только что подарили материал для шантажа на годы вперёд. — Конечно. Нельзя позволить проклятию распасться после такого вклада в общественную стабильность. — Нотт. — Я молчу. — Нет. — Но иду. Гермиона ушла с ним так же быстро, как вошла. Не оглянулась. Не стала проверять, кто подавился соком, кто уронил ложку, кто зашептался, кто смотрит ей вслед, кто делает вид, что ничего не произошло. Её перчатки тихо скрипнули на свитке, волосы качнулись у плеч, на щиколотке темнела полоска грязи, и весь Большой зал ещё несколько секунд держал паузу после её ухода. Потом кто-то действительно уронил ложку. Джинни за гриффиндорским столом спрятала улыбку в кубке. Гарри всё ещё держал ладонь на плече Рона, но смотрел уже не на него, а на дверь, за которой исчезла Гермиона. Рон сидел красный, с белыми пальцами на вилке и таким лицом, будто ему приходилось молча глотать каждую секунду этой сцены. Маклагген смотрел в тарелку. Драко проводил Гермиону взглядом до самых дверей. Пэнси медленно взяла кубок. — Ладно, — сказала она. — Это было почти безупречно. Блейз повернул к ней голову. — Почти? — Она ушла слишком быстро. Но драматургически — сильно. Драко не посмотрел на неё. — Паркинсон. — Что? Я даже не аплодирую. — Хотя залу, кажется, хочется, — заметил Блейз. Астория, очень прямая, очень аккуратная, очень бледная под своей воспитанной сдержанностью, снова поджала губы. — Всё равно некультурно. Пэнси замерла не резко, а лениво, и именно от этого за слизеринским столом стало тише. — Нет, Астория, — сказала она мягко. Слишком мягко. Блейз едва заметно поднял брови. Драко наконец посмотрел на Пэнси. — Некультурно, — продолжила Пэнси, — было то, что Грейнджер слишком долго оставляла вам слепую надежду, будто Драко однажды начнёт встречаться с кем-то из вас, вздыхающих по нему между завтраком и зельеварением. Астория побледнела. Пэнси сделала маленький глоток из кубка. — Сегодня она просто закрыла приём. Несколько слизеринок внезапно обнаружили огромный интерес к своим тарелкам. Блейз прикрыл рот ладонью. Не слишком успешно. Драко смотрел на Пэнси несколько секунд. — Это было грубо. — Нет, — сказала Пэнси. — Грубо было бы перечислить имена. Блейз тихо кашлянул. — Я бы послушал. — Ты всегда был слаб к образовательным мероприятиям, Забини. Пэнси снова посмотрела на двери, за которыми исчезла Гермиона. На её лице не было умиления, мягкости или внезапной доброты. Только оценка. Точная, хищная, слизеринская. Так смотрят не на новую подругу, а на правильно нанесённый удар. — Но гардероб, — сказала она задумчиво, — я всё равно выясню. Драко опустил взгляд на свою тарелку. Есть больше не хотелось. Зато впервые за весь день ему не хотелось немедленно ломать кому-нибудь лицо. Почти. Он взял кубок, сделал глоток и позволил себе улыбнуться совсем немного, так, чтобы это увидели только свои. За столами всё ещё шептались. Маклагген смотрел в тарелку. Уизли был красный от злости. А где-то за дверями Большого зала Гермиона Грейнджер шла обратно к остаткам проклятий в чёрных лосинах, чёрном топе, расстёгнутой толстовке и перчатках, с грязью у щиколоток и растрёпанными кудрями, будто не сделала ничего особенного. И страшнее всего было то, что она действительно не сделала ничего особенного. Просто перестала отступать.