Наследники Пепла

Утром Драко не пришёл. Гермиона заметила это почти сразу, хотя первые минуты упрямо занимала себя всем, что могло выглядеть важнее пустого места у окна: чашкой, которую Этта поставила перед ней с видом существа, несущего не чай, а лекарство от дурного характера; подозрительно сбалансированной тарелкой; Тео, державшим ложку так осторожно, будто вчерашняя тренировка объявила войну его запястью; Джинни, всё ещё пахнущей туманом и полем; Блейзом, который успел пробежать до завтрака и теперь смотрел на мир с тихим превосходством человека, победившего собственную лень; и Полумной, задумчиво рассматривавшей сахарницу, словно та могла в любой момент признаться в чём-то важном. Башня главных старост за последние дни незаметно перестала быть просто башней. Джинни осталась после ночёвки и позавтракала у Гермионы, потому что идти в Большой зал было "слишком публично для утра". Тео появился с видом человека, который не пришёл, а трагически материализовался из боли в мышцах. Блейз решил, что после пробежки ему нужен нормальный чай, а не школьная бурда. Полумна принесла банку засахаренных фиалок и сказала Этте, что в башне воздух меньше спорит с ложками, чем в Большом зале. Этта сделала вид, что недовольна. И начала ставить приборы на всех. Драко тоже приходил. Не всегда первым. Не всегда надолго. Иногда только за чашкой чая, отчётом и тем коротким взглядом на Гермиону, после которого ей приходилось вспоминать, как держать ложку. Иногда садился у окна и молчал так, будто молчание тоже имело фамильный герб. Иногда спорил с Тео о зельях, раздражал Блейза слишком точными замечаниями, терпел Полумнины заявления о том, что у его перчаток сегодня "настроение дуэльного серебра". Сегодня его не было. И пустое место оказалось шумнее всех присутствующих. Этта поставила чашку на его обычное место, посмотрела на неё, потом на Гермиону и очень выразительно поправила блюдце. — Он не придёт? — спросила Джинни слишком невинно, размешивая чай. — Кто? — сказала Гермиона. Тео закрыл глаза. — Грейнджер, даже Этта сейчас не поверила. — Этта не участвует в плохо оформленной лжи, — сухо сказала Этта и поставила перед ним ещё одну тарелку. Блейз медленно отпил чай. — Малфой отсутствует демонстративно. Это, признаться, сложнее, чем присутствовать демонстративно, но он справляется. Полумна подняла глаза от сахарницы. — Иногда отсутствие очень громко хлопает дверью. Особенно если у него светлые волосы. Гермиона положила салфетку на колени слишком аккуратно. — У него могут быть дела. — Конечно, — сказала Джинни. — Очень важные дела. Например, стоять где-нибудь и быть невыносимым в одиночестве. — Или репетировать выражение лица "я совершенно спокоен и поэтому опасен", — добавил Блейз. Тео посмотрел на дверь. — Нет. Сегодня скорее "я не пришёл, потому что если приду, скажу то, что нельзя будет засунуть обратно". Гермиона подняла на него глаза. — Тебя никто не спрашивал. — Именно поэтому я честен. — Твоя честность невыносима. — Как и вся наша компания. Ты сама нас впустила. — Это была ошибка. — Уже традиция, — мягко сказала Полумна. Этта поставила перед Гермионой тарелку ближе. — Мисс Гермиона ест, а не смотрит на дверь. Гермиона взяла вилку. — Я не смотрю на дверь. — Мисс Гермиона смотрела на дверь семь раз, — сказала Этта. — Восемь, если считать отражение в чайнике. Блейз наклонился к Тео. — Этта опаснее любого аврора. — Я говорил, — ответил Тео. — В башне настоящая власть давно сменилась. Гермиона воткнула вилку в омлет. Ей было всё равно. Совершенно всё равно. Драко мог не прийти на завтрак. Он не обязан был приходить. Башня не была их общим домом. Чашка не была обещанием. Его отсутствие не было сообщением. Она сама две недели уходила, когда он подходил, сама отвечала "потом", "не сегодня", "мне нужно закончить", сама пряталась за отчёты, лабораторные записи, Этту, обязанности главной старосты, Ливви, Тео, чем угодно, что давало ей ещё одну дверь между собой и тем, как Драко смотрел на неё. Так что всё было честно. Он просто не пришёл. И Гермиона не имела никакого права злиться. Именно поэтому злость была особенно мерзкой. Пустая чашка справа от чайника раздражала сильнее всех.

* * *

К обеду стало хуже. Драко был в замке. Она видела его у лестницы на третьем этаже — с Блейзом, в застёгнутой мантии, с лицом ледяного совершенства и таким профилем, будто его вырезали из чего-то дорогого и совершенно невыносимого. Видела в коридоре у старого кабинета заклинаний — с профессором Флитвиком, коротко кивающего, чуть наклонив голову, держащего в руке папку с пометками по восстановительным чарам. Видела у окна возле библиотеки — с какой-то когтевранкой, которая задавала ему вопрос о рунах на стилусе и почему-то считала необходимым наклониться ближе, чем требовалось для академической беседы. Драко отвечал холодно. Почти не смотрел на неё. Гермиона всё равно увидела, как девочка посмотрела на его руку. На серебряные линии. На тонкую кожу перчаток. На то, что Гермиона сама выбирала, сама проверяла, сама подгоняла по защите, по проводимости, по тому, как руны должны ложиться к запястью, чтобы не мешать движению. Она сама сделала эти руки заметнее. И теперь стояла в коридоре с двумя книгами у груди и чувствовала себя идиоткой. Драко поднял глаза. На секунду. Только на секунду. Гермиона отвернулась первой. Разумеется. После заклинаний Блейз подошёл к ней с папкой. — Малфой просил передать. Гермиона посмотрела на папку. Потом на Блейза. — У него внезапно отказали ноги? — Нет. Судя по выражению лица, только здравый смысл. — Передай Малфою, что я получила. — С радостью, но у меня аллергия на роль совы в брачных конфликтах. — Это не брачный конфликт. — Конечно. Это хуже. Вы ещё даже не женаты, а уже ведёте себя так, будто делите фамильное серебро и право первым хлопнуть дверью. — Забини. — Грейнджер. — Уйди. — С радостью. Здесь опасно. Он ушёл. Гермиона сжала папку. Очень спокойно. Почти без желания бросить её Драко в голову. На следующей перемене Тео передал ей маленький флакон. — Это от Малфоя. Она медленно подняла глаза. — Разумеется. — Я всего лишь курьер. — Тебе идёт предательство. — Спасибо. Я выбирал выражение лица. Гермиона взяла флакон. — Он правда решил весь день передавать мне предметы через третьих лиц? Тео посмотрел на неё внимательнее обычного. — Полагаю, он решил весь день не передавать тебе себя. — Очень драматично. — Да. Невыносимо. В его стиле. Она сжала флакон в ладони. — Он мог просто подойти. — Мог. — И не подошёл. — Не подошёл. — Прекрасно. Тео чуть наклонил голову. — Грейнджер, если ты сейчас разобьёшь этот флакон, Этта расстроится. — Я не собираюсь его разбивать. — Отлично. — Я собираюсь разбить что-нибудь другое. — Я передам Малфою, чтобы он спрятал фамильные канделябры. — Не смешно. — Я не смеюсь. Я выживаю. К вечеру Гермиона уже ненавидела слово "потом". Потому что Драко говорил его молча. Каждым неприходом. Каждым переданным через чужие руки флаконом. Каждым взглядом, который останавливался на ней ровно за секунду до того, как мог стать настоящим. Она должна была испытывать облегчение. Наконец-то расстояние. Наконец-то можно думать. Наконец-то он не стоял у края каждого её вдоха, не смотрел на её рот, не делал воздух между ними плотным, невозможным, опасным. Гермиона испытала желание швырнуть в него учебником. Очень зрелое желание. Почти медицинское. После ужина она ушла первой. Не потому, что сбегала. Нет. Она просто больше не могла смотреть, как Драко Малфой с безупречным спокойствием не смотрит на неё. * * * После отбоя коридоры выдохнули. Гермиона вышла через боковую лестницу и почти сразу ускорила шаг. Поле лежало серым пятном за окнами нижнего перехода, воздух пах мокрой травой, камнем и тем холодом, который в Хогвартсе держался даже летом, будто замок заранее не верил хорошей погоде. Вечером она не шла к старому загону за хижиной Хагрида. Загон был утром. С Тео. С Хагридом неподалёку, с мокрой травой, наколдованными мишенями, короткими ударами, коленями, плечами, дыханием и злостью, которую можно было превратить в линию. Вечером было другое. Бег. Растяжка. Тело без свидетелей. Она пробежала круг вокруг поля. Потом второй. На третьем остановилась у нижних трибун, упёрлась руками в колени и долго дышала, пока сердце не перестало бить в горле. Потом растянула ноги, спину, плечи. Позволила мышцам ныть. Позволила коже гореть. Позволила себе не думать о Драко Малфое, который весь день обходил её стороной с лицом ледяной статуи, будто она была не человеком, а опасным участком пола. Почти получилось. Когда она вернулась к замку, тело было горячим, злым и живым. Это раздражало и спасало одновременно. Гермиона вошла через боковую дверь, толкнув её плечом, и остановилась в прохладном коридоре. Несколько секунд просто стояла, запрокинув голову, позволяя камню забрать лишний жар с кожи. Кудри прилипли к шее и вискам, под лопатками стекала тонкая дорожка пота, дыхание всё ещё не вернулось к приличной старостинской норме. Она стянула толстовку через голову. Прохлада коснулась плеч, ключиц, живота, и Гермиона выдохнула почти с облегчением. Белый спортивный топ чуть прилип к коже после бега; графитовые легинсы были влажными у щиколоток от травы. Толстовку она перекинула через руку, провела пальцами по волосам, убирая кудри с лица, и пошла к лестнице. Она не видела Драко. А Драко видел её. Он стоял в тени боковой арки и не двигался. Сначала он увидел только движение: как она вошла, как остановилась, как откинула голову. Потом влажные кудри у шеи. Кожу, разгорячённую после бега. Руки, которые стянули толстовку вверх. И белый топ. Не школьную блузку. Не мантию. Не броню старосты. Белую плотную ткань, слишком простую и слишком честную. Она подчёркивала грудь не грубо, не нарочно — хуже. Так, будто действительно была только для удобства. Так, будто Гермиона могла выйти после отбоя в таком виде и не понимать, что у любого человека с кровью в жилах должны быть серьёзные проблемы с самоконтролем. Белый цвет резко лежал на её коже — тёплой, чуть потемневшей после последних недель поля, ветра и редкого шотландского солнца, которое каким-то преступным образом всё равно успело найти её. На ключице блестела влажная дорожка. Когда она подняла руки к волосам, ткань натянулась, и Драко забыл, зачем вообще люди дышат. Потом она наклонилась, чтобы поправить край легинсов у щиколотки. И это было уже нечестно. Графитовая ткань обтягивала бёдра, подтянутые ягодицы, живот и длинную линию ног так плотно, будто была придумана не магглами для спорта, а каким-то мелким демоном для разрушения последних остатков малфоевского воспитания. Драко сжал пальцы. Сегодня он весь день избегал её, чтобы не сорваться. Глупо. Надо было избегать замка целиком. Гермиона прошла мимо боковой арки. Спокойно. Ничего не подозревая. Это стало последним оскорблением. Драко двинулся следом.

* * *

Она услышала шаг слишком поздно. Дверь ближайшей коморки для мётел распахнулась, пальцы сомкнулись на её запястье, вторая рука легла на талию, и Гермиону резко втянули внутрь. Толстовка выпала из её руки на каменный пол. Дверь захлопнулась. В темноте пахло пылью, старым деревом, полировкой для мётел и Малфоем. Гермиона уже подняла локоть. Не ударила только потому, что узнала его раньше, чем успела закончить движение. — Ты совсем спятил? — выдохнула она. — Да. Ответ был мгновенным. Злым. Почти честным. Глаза привыкали к темноте. Коморка была узкой, нелепой и слишком тесной для двух людей, которые весь день делали вид, что умеют быть разумными. Метлы стояли у стены, старая швабра упиралась Драко в плечо, какой-то ящик давил Гермионе в бедро. Между ними было так мало места, что её дыхание задевало его мантию. — Ты затащил меня в коморку для мётел. — Я импровизировал. — У тебя отвратительная импровизация. — У тебя отвратительная привычка исчезать. — А у тебя, как выяснилось, талант к похищениям. — Не льсти мне. Для похищения я выбрал бы место лучше. Она резко дёрнулась. Не чтобы уйти. Чтобы ударить его этим движением. — Отпусти. Он не отпустил. Наоборот — пальцы на её талии сжались крепче, и Гермиона резко вдохнула, потому что между ними почти не осталось воздуха. — Нет. Она вскинула голову. — Нет? — Нет, Грейнджер. Ты уже две недели слишком далеко. Слова ударили сильнее, чем его рука на талии. Гермиона замерла на полсекунды. Потом усмехнулась. — А ты, значит, решил сократить дистанцию коморкой для мётел? — Я решил, что если ты ещё раз пройдёшь мимо меня так, будто я часть стены, я эту стену сломаю. — Какая поэзия. Почти жаль, что рядом швабра. — Она хотя бы не делает вид, что занята отчётами. Гермиона толкнула его ладонью в грудь. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы он почувствовал удар. Драко опустил взгляд на её руку. — Это было "отпусти"? — Это было "не наглей". — Поздно. — Малфой. — Что? — Ты сегодня невыносим. — Сегодня? — Он коротко рассмеялся. — Ты две недели говорила мне "потом", а теперь удивляешься, что я пришёл забрать сейчас? — Забрать? — повторила она ледяно. — Как самоуверенно. — Не начинай про самоуверенность. — Почему? Боюсь задеть твою аудиторию? Когтевранку у библиотеки? Пуффендуйку у стены? Слизеринок у лестницы? Драко замер. Вот так. Попала. — Что? — Я думала, у тебя и без меня достаточно внимания. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом тихо, зло рассмеялся. — Вот значит как. — Что? — Две недели ты уходишь, когда я подхожу. Отвечаешь так, будто я пункт в отчёте. Смотришь сквозь меня за завтраком, в коридорах, в кабинете, везде. А теперь хочешь предъявить мне чужие взгляды? — Не чужие. Очень заинтересованные. — Какое мне дело до того, как они смотрят на меня, когда на меня не смотришь ты? Гермиона замолчала. Вот это попало. Не красиво. Не мягко. Прямо под рёбра. Она тут же ударила обратно. — Тебе прекрасно идёт, когда на тебя смотрят. Драко дёрнулся, будто она действительно ударила. — Что? — Ты слышал. — Нет. Договаривай. — Тебе идёт быть этим. Красивым, холодным, недоступным Малфоем, на которого девочки смотрят так, будто им всем внезапно понадобились консультации по рунам. И знаешь, что хуже всего? Она сама шагнула к нему, хотя за спиной уже была дверь, хотя места почти не осталось. — Я сама это сделала. Эти перчатки. Этот стилус. Эти чёртовы серебряные линии на твоих руках. Я сама сделала тебя ещё красивее для половины замка, а потом стояла и смотрела, как они это замечают. Драко молчал. Слишком близко и зло. — И ты решил наказать меня за это? — Нет. — Нет? — Я решил не убить никого за это. — Какая выдержка. — Не издевайся. — А что мне делать? Аплодировать? Тебя весь замок пожирает глазами разве что слюни не пускает, а я должна стоять рядом и радоваться, что ты проходишь мимо? — Да плевать мне на весь замок! Он сказал это слишком громко для коморки. Где-то за дверью, кажется, скрипнула рама портрета. Они оба замерли. Шагов не было. Драко снова наклонился к ней. Теперь его голос стал ниже. — Плевать на когтевранок. На пуффендуек. На слизеринок. На всех. Ты правда думаешь, мне нужно, чтобы они смотрели? — А что тебе нужно? — Чтобы ты перестала делать вид, что не хочешь. Гермиона усмехнулась. — Самоуверенность у тебя, конечно, пережила войну без единой царапины. — Нет. Он резко схватил её за талию. Не осторожно. Жёстко. Горячо. Так, что её тело само дёрнулось к нему, а пальцы вцепились в его мантию, не отталкивая — удерживая. — Я не излишне самоуверен, — сказал он ей почти в губы. — Будь это так, ты бы уже немедленно меня исправила. Гермиона смотрела на него снизу вверх. Грудь поднималась слишком часто. Щёки горели. Кудри липли к шее. — Убери руки, если хочешь продолжать спорить. Его пальцы на её талии сжались сильнее. — Не хочу. — Тогда не жалуйся, если проиграешь. — Я не проигрываю. — Сегодня весь день проигрывал. — Я сегодня весь день не приходил к тебе, чтобы не сказать, что ты моя. Тишина стала горячей и опасной. Гермиона замерла не испуганно — так, будто он наконец бросил в неё именно то проклятие, которого она ждала. — Повтори. Драко уже не мог остановиться. — Ты моя. Уже три года как моя. Не потому, что я так решил. Не потому, что мне удобно так думать. Потому что ты сама на это согласилась. Сама. Не раз и не два. Сказала, выбрала, осталась, вернулась. Держалась за меня тогда, когда любая разумная ведьма должна была бежать. Её пальцы на его мантии сжались. — Я не вещь, Малфой. — Знаю. — Не трофей. — Знаю. — Не фамильная собственность. — Знаю. — Тогда не говори "моя" так, будто это решаешь ты. Он наклонился ниже. — А ты не веди себя так, будто не решала. Она резко втянула воздух. Попал. И она ударила в ответ сразу. — А ты? Драко замер. — Что я? — Ты чей? Он молчал. Гермиона улыбнулась. Зло. Почти победно. — Что? Закончилось собственничество? — Не провоцируй. — Поздно. — Грейнджер. — Нет. Ты пришёл сюда говорить "моя"? Хорошо. Тогда не стой передо мной как святой мученик чужих улыбок. Ты мой тоже. Уже давно. И если бы это было неправдой, ты бы сегодня не прятался весь день по коридорам с лицом человека, который проиграл войну собственным рукам. На этот раз Драко не улыбнулся. Даже не попытался. Он просто смотрел на неё. На её рот. На её пальцы на своей мантии. На белый топ, влажные кудри, злость в глазах. На всё, что он пытался не трогать две недели. И окончательно перестал быть воспитанным. — Повтори, — сказал он. Гермиона приподнялась на носки. Сама. Почти касаясь его губ. — Мой. Вот тогда он сорвался. Он поцеловал её жёстко, будто поцелуй был не началом, а ударом, который он удерживал слишком долго. Его рука на её талии рванула её ближе. Вторая скользнула к двери рядом с её головой, запирая пространство, но Гермиона уже не пыталась выйти. Она вцепилась в него обеими руками, смяла мантию у воротника и ответила сразу — зло, жарко, без малейшей попытки сделать это красиво. Метлы за его спиной стукнули о стену, толстовка под ногами сдвинулась, и Гермиона издала короткий звук ему в рот, когда он прижал её плотнее. Драко ответил чем-то глухим, почти рычанием, потому что она не отступила. Не стала правильной. Не стала далёкой. Не спряталась за "потом". Она была здесь. Горячая. Злая. Его. И держала его так, будто он тоже был её. Он оторвался от её губ на вдох. — Слишком поздно для "потом", — сказал он хрипло. Гермиона хотела ответить что-нибудь ядовитое. Правильное. Умное. Но он снова коснулся её губ, уже медленнее, почти мучительно, и из неё вырвался тихий сорванный звук — не слово, не стон даже, а что-то ужасно честное, слишком близкое к жалобе. — Как же я соскучилась, — выдохнула она ему в губы. Драко замер так резко, будто это признание оказалось сильнее любого заклинания. На мгновение в коморке не осталось ни Маклаггена, ни девочек у лестницы, ни пустой чашки в башне, ни двух недель её "потом". Осталась только Гермиона: горячая после бега, злая, растрёпанная, с пальцами в его волосах и этим голосом, будто она сама ненавидела себя за то, что сказала. Потом она прикусила его нижнюю губу. — Но я всё ещё злюсь. Драко усмехнулся. Медленно. Опасно. — Хорошо. Его ладони скользнули ниже, сжали её ягодицы через графитовую ткань легинсов и рывком притянули к себе ещё плотнее, хотя в этой пыльной коморке между дверью, метлами и его телом уже почти не было воздуха. Гермиона резко вдохнула ему в рот. — Я тоже, — сказал он ей в губы. И этого оказалось достаточно. Гермиона сама прыгнула на него — не красиво, не осторожно, а рывком, руками за плечи, ногами вокруг его талии, так жадно и зло, что Драко ударился спиной о стоявшие у стены метлы и глухо выругался ей в рот. Она почти засмеялась, но он уже подхватил её под бёдра, развернулся в тесноте, задевая плечом швабру, локтем полку, и понёс к низкому комоду с полиролью, будто у них была не коморка после отбоя, а хотя бы одна нормальная стена, одна нормальная кровать и один нормальный шанс вести себя не как полные идиоты. Комод скрипнул, когда он посадил её сверху. Банки с полиролью подпрыгнули. Одна покатилась к краю, но Гермиона даже не посмотрела. Она вцепилась пальцами в его волосы и потянула так резко, что Драко оторвался от её рта с коротким, злым вдохом. — Грейнджер. — Что? — Больно. — Хорошо. Его глаза потемнели. — Ты сейчас очень пожалеешь, что сказала это. — Докажи. Он наклонился к ней сразу — сначала к губам, жёстко, глубоко, почти наказанием за это слово, потом ниже: к подбородку, к горлу, к влажной коже у ключицы. Гермиона выгнулась ему навстречу, всё ещё держа его за волосы. Его рука легла ей на грудь через белую ткань топа, сжала, и она резко вдохнула, но вместо того чтобы оттолкнуть, только сильнее обхватила его ногами. Драко поднял глаза. — Только попробуй сейчас сказать "потом". Она хотела ответить. Правда хотела. Что-нибудь ядовитое, умное, про самоуверенность, про коморки для мётел и отвратительные малфоевские методы переговоров. Но его пальцы сжались, рот снова спустился ниже, и когда он прикусил её через ткань — не сильно, но достаточно точно, достаточно зло, достаточно им обоим, — из Гермионы вырвался звук, который не имел ничего общего ни со старостами, ни с расписанием, ни с приличным поведением после отбоя. Драко усмехнулся прямо у её груди. — Вот теперь это был честный ответ. — Малфой, — выдохнула она. — Что? — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью. — Значит, наконец-то мы договорились. Его рука скользнула ниже: по горячей коже живота, под пояс легинсов, туда, где всё её упрямство закончилось гораздо раньше, чем слова. Драко замер только на секунду, а потом тихо зашипел ей в губы: — Грейнджер, надеюсь, это из-за меня. Она открыла рот, чтобы ударить обратно. Не смогла. Его пальцы коснулись её так точно, что весь сарказм разлетелся на вдохе, а тело само выгнулось навстречу. Комод снова скрипнул. Банка с полиролью всё-таки упала на пол и покатилась к двери. — Так я и думал, — сказал он низко. — Ненавижу тебя. — Нет. Он поцеловал её снова, одной рукой сводя её с ума под тканью легинсов, другой сжимая грудь через белый топ, большим пальцем находя тот самый чувствительный край, от которого её дыхание ломалось всё сильнее. Гермиона держалась за него, за волосы, за плечи, за ворот мантии — за всё, что попадалось под пальцы, будто если отпустит, её просто разорвёт от жара, злости и невозможности больше притворяться. — Драко, — выдохнула она. — Что? Она притянула его ближе, губами задевая его щёку, челюсть, угол рта. — Возьми меня. Он замер. Гермиона сжала пальцы на его мантии. — Пожалуйста. Вот это слово добило его сильнее всего. Не потому что было мягким. Потому что она сказала его как вызов. Как приказ. Как капитуляцию, которая всё равно умудрялась быть победой. Драко снял её с комода почти резко. Она едва успела поставить ноги на пол, когда он развернул её к себе спиной и нагнул к комоду, так что её ладони упёрлись в тёмное дерево рядом с банками полироли. Одна из них покачнулась, но не упала. Гермиона смотрела на свои пальцы, на собственное дыхание, сбившееся в груди, на белую ткань топа, на графитовые легинсы, стянутые его руками ниже, и уже почти ничего не могла связать в мысль. Драко был за её спиной. Горячий. Злой. Слишком близкий. Его ладонь легла ей на грудь, сжала через топ, вторая снова скользнула ниже, под бельё, и его губы оказались у самого уха. — Моя. Она не ответила словами. Только выгнулась сильнее. Этого подтверждения оказалось достаточно. Он резко стянул легинсы ниже, насколько позволяла теснота коморки, и на секунду замер, увидев тонкую красивую ткань белья — очередное доказательство того, что Гермиона Дагворт-Грейнджер могла выйти на ночную пробежку и всё равно выглядеть так, будто заранее решила разрушить ему жизнь. — Ты издеваешься, — сказал он хрипло. Она оглянулась через плечо. Глаза горели. Губы распухли от поцелуев. — Уже поздно жаловаться. Он шлёпнул её по ягодице. Не сильно. Достаточно, чтобы она дёрнулась и задохнулась на вдохе. — Я не жалуюсь. За её спиной зашуршала ткань. Драко расстёгивал брюки быстро, зло, почти нетерпеливо. В этой тесной, пыльной, идиотской коморке с метлами и банками полироли не было ничего, что можно было бы потом объяснить приличным языком. И именно поэтому всё было настоящим. Когда он вошёл в неё, Гермиона закрыла глаза. Если бы Драко сейчас видел её лицо, увидел бы, как от одного этого у неё закатываются глаза, как губы беззвучно складываются вокруг его имени, как вся её гордость на секунду превращается в чистое удовольствие. Вместо этого он чувствовал: её спину под своей ладонью, её дыхание, её пальцы на краю комода, то, как она приняла его сразу, жадно, будто тоже устала от расстояния, от "потом", от всех этих дверей между ними. — Гермиона, — выдохнул он. И начал двигаться. Коморка стала слишком маленькой для их злости и желания: тёмное дерево под её ладонями, банки полироли у запястий, его рука на её талии, его рот у плеча, её сорванное дыхание, которое она пыталась удержать и не удерживала. Он брал её сильно, почти без остатка выдержки, и она отвечала ему с той же яростью — подавалась навстречу, ломала его ритм своим движением, заставляла его терять контроль ещё сильнее. Чем больше он сходил с ума, тем ближе прижимал её к себе. Будто всё ещё было недостаточно близко. Будто две недели расстояния можно было уничтожить только телом, дыханием, пальцами, его именем, застрявшим у неё на языке. — Тише, — сказал он ей в шею, но сам же сжал её грудь и толкнулся так, что она едва не вскрикнула. — Сам попробуй, — выдохнула она. Он усмехнулся. — Невыносима. — Твой выбор. — Мой. Он сказал это ей в кожу. Не как спор. Как печать. Его ладонь скользнула к её горлу — не сжимая по-настоящему, только удерживая, направляя, заставляя её чувствовать, где он. Вторая рука нашла её снова, точнее, настойчивее, и Гермиона поняла, что долго так не выдержит. Драко, кажется, тоже понял. И именно поэтому не остановился. — Драко, — прошептала она. Тише, чем до этого. Опаснее, чем если бы закричала. Он опустил лоб к её плечу. — Я здесь. Она закрыла глаза. Его рука была у неё на горле. Его пальцы сводили её с ума. Его тело входило в неё так глубоко и сильно, что мир сузился до комода, темноты, его дыхания у уха и собственного имени, которое она уже не могла вспомнить без его голоса. Она кончила, выгнувшись в его руках и тихо, почти беззвучно прошептав: — Драко. Этого хватило. Пара толчков — резких, сорванных, окончательно лишённых всякой малфоевской выдержки, — и он последовал за ней, уткнувшись лицом в её плечо, сжав её так крепко, будто иначе развалился бы на части. Некоторое время они просто стояли. Дышали. Комод скрипел под её ладонями. Где-то у стены печально покосилась метла. Гермиона первой тихо рассмеялась. Слабо. Пьяно. Неверяще. — Мы только что... — Не говори, — хрипло сказал Драко. — В коморке для мётел. — Грейнджер. — На комоде с полиролью. — Ещё одно слово про полироль, и я опозорю нас обоих второй раз. Она повернула голову через плечо. — Угроза? — Обещание. Она улыбнулась. Неправильно. Слишком довольно. Слишком его. Драко закрыл глаза на секунду, словно эта улыбка была отдельным проклятием. Потом выдохнул, достал палочку и невербально привёл их обоих в порядок. Быстро. Почти раздражённо. С таким выражением лица, будто магия виновата, что недостаточно быстро возвращает ему способность мыслить. Они оделись молча. Не потому что сказать было нечего. Просто они оба выглядели так, будто весь их словарный запас закончился где-то между "моя" и её именем. Гермиона подняла толстовку с пола. Драко поправил мантию. Потом они посмотрели друг на друга — растрёпанные, довольные, всё ещё злые, слишком живые. Как два человека, которые напились друг другом сильнее, чем огневиски, и теперь пытались вспомнить, как ходят трезвые. Драко первым протянул руку и притянул её к себе. Не резко. Уже нет. Просто взял за талию и посмотрел в глаза. — Мы спим вместе. Гермиона открыла рот. Закрыла. У неё действительно не нашлось ни одного слова. После двух недель "потом", "не сегодня", "я не знаю" и одного совершенно неприличного происшествия с комодом для полироли её великий словарный запас наконец-то сдался. Драко заметил. Конечно заметил. Его губы дрогнули. — Впервые за день разумное молчание. Она ткнула его кулаком в грудь. Он поймал её руку и поцеловал костяшки пальцев. Это почему-то оказалось опаснее всего остального.

* * *

По дороге к башне они никого не встретили. Либо Хогвартс проявил милосердие. Либо у замка тоже было чувство самосохранения. Драко шёл рядом, держа Гермиону за руку так, будто обсуждение этого жеста не предполагалось. Гермиона не вырывалась. После всего, что произошло в коморке для мётел, спорить с рукой было бы уже смешно. У портрета она назвала пароль. Они вошли в башню тихо. Гостиная была тёмной и пустой. На столике всё ещё стояла чашка, которую Этта утром поставила для него. Пустая. Чистая. Нелепо трогательная. Драко заметил её. Гермиона заметила, что он заметил. Он ничего не сказал. Только сильнее сжал её руку и повёл дальше — не к креслу, не к дивану, не к любому месту, где можно было бы снова сесть друг напротив друга и сделать вид, что разговор существует отдельно от тела, а прямо к её спальне. Гермиона на пороге всё-таки остановилась. Не от сомнения. От странного ощущения: как будто за эти две недели она слишком привыкла держать эту дверь между собой и ним, а теперь Драко просто взял и вошёл вместе с ней. Он обернулся. — Грейнджер. — Что? — Не начинай думать. Она усмехнулась. — Поздно. — Тогда думай быстрее. Я не собираюсь стоять в дверях всю ночь. И втянул её внутрь. В спальне было темно, только у окна лежала тонкая синяя полоса лунного света. На кресле у стекла была брошена книга. На спинке стула висела её школьная мантия. На тумбе стоял стакан воды и две неубранные записки по Ливви. Драко окинул всё взглядом. Её комнату. Её беспорядок. Её следы. Потом отпустил её руку только для того, чтобы снять мантию. Гермиона смотрела, как он делает это молча: расстёгивает застёжку, стягивает ткань с плеч, бросает на кресло у окна так спокойно, будто уже имел право оставлять здесь свои вещи. И это почему-то ударило сильнее, чем его рука на её талии в коморке. Не потому что было нагло. Потому что было просто. Он никуда не собирался уходить. Драко повернулся к ней. — Что? — Ничего. — У тебя лицо "я сейчас превращу ничего в восемь страниц внутреннего расследования". — У меня нормальное лицо. — У тебя лицо Грейнджер перед катастрофой. — Ты уже устроил катастрофу в коморке для мётел. — Да. И теперь хочу лечь. Гермиона фыркнула. Он подошёл ближе и потянул край её толстовки. — Это тоже. — Командуешь? — Раздеваю. — Ты самоуверен. — После того, как ты прыгнула на меня у швабр, это не самая слабая позиция. Она открыла рот. Закрыла. Драко улыбнулся. — Вот. Разумное молчание. Мне начинает нравиться эта ночь. — Не привыкай. — Поздно. Она сняла толстовку и бросила её на стул. Потом стянула спортивный топ через голову, осталась в белье и на секунду ощутила странную уязвимость — не ту, что в коморке, где всё было жаром, злостью и невозможностью остановиться, а другую. Тихую. Почти домашнюю. Драко смотрел на неё без улыбки. Не как в коридоре или коморке. Слишком внимательно и ясно. — Что? — спросила она резче, чем собиралась. — Ничего. — Теперь ты? — У меня нормальное лицо. — У тебя лицо Малфоя, который сейчас скажет что-нибудь невыносимое. Он расстегнул рубашку. — Я выбираю не говорить. — Мудро. — Не привыкай. Он разделся до белья, убрал палочку на тумбу рядом с её стаканом воды, и эта маленькая деталь окончательно закрыла день: его палочка рядом с её вещами, его мантия на её кресле, он сам в её спальне — не гость, не тайна, не "потом". Просто здесь. Гермиона отвернулась первой и забралась под одеяло. Драко лёг рядом почти сразу, потянул её к себе, и она не успела даже притвориться, что собиралась лечь отдельно. Его рука легла ей на живот, тёплая и тяжёлая, другая ушла под подушку. Он притянул её спиной к себе, носом коснулся её волос и выдохнул так, будто только теперь у него окончательно отпустило грудь. Некоторое время они молчали. Тишина была полной: коморкой, полиролью, её стоном, его "моя", пустой чашкой за дверью, всеми взглядами, от которых они оба сходили с ума, и тем, что теперь между ними больше не было ни двери, ни мантии, ни отчётов, ни чужих рук с папками. — А теперь рассказывай, — сказал Драко ей в волосы. Гермиона закрыла глаза. — Что? — Куда ты пропадала. Она выдохнула. — Драко... — Нет. Не "потом". Она фыркнула, но его рука на животе сжалась крепче. — Особенно не "потом". Гермиона долго молчала. Он не торопил. Просто держал её так, будто уже решил: если она опять попытается сбежать в молчание, он будет лежать здесь до утра и ждать. — За хижину Хагрида, — сказала она наконец. Драко чуть приподнялся на локте. — К Хагриду? — Не совсем. За хижиной есть старый загон. Хагрид показал мне. Закрытый, заросший, никому не нужный. Там можно шуметь, падать, пачкаться, злиться и не объяснять замку, почему ты вообще ещё умеешь злиться. Он молчал. Гермиона провела пальцами по его руке у себя на животе. — Я сама наколдовала мишени. Теперь он понял. Не сразу весь смысл — но направление. — Ты била мишени. — Да. — Одна. — Сначала да. Его рука на её животе стала тяжелее. — А потом? — Потом Тео узнал. Драко поднял голову. — Как? Гермиона поморщилась. — Я вернулась после первой тренировки вся в грязи, траве и с таким видом, будто меня переехала стая кентавров. Он был здесь. — Здесь? — В башне. — Где именно? Она закрыла глаза. — Драко. — Где именно, Грейнджер? — В моей спальне. Тишина стала очень тонкой. Гермиона повернулась в его руках настолько, чтобы видеть лицо. — Не начинай. — Он был в твоей спальне. — Он был в пижаме, выглядел как трагедия в дорогой ткани и держался за подоконник, потому что после первой тренировки у него самого всё болело бы. — Это должно меня успокоить? — Это должно показать, что ситуация была настолько нелепой, что ревновать к ней унизительно. — Я переживу унижение. — Драко. — Что? — Он ничего не сделал. И ничего такого не было. Он просто понял, что я не справляюсь. Спросил, куда я хожу. Потом пошёл со мной. Помог поставить удар. Нормально. Чтобы я не разбила себе запястье о собственную злость. Драко смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом медленно выдохнул. — Великодушно с его стороны. — Ты сейчас ревнуешь к Тео, который помог мне не сломать руку? — Я развитый человек. Я могу ревновать к нескольким проблемам одновременно. Она тихо рассмеялась, уткнувшись щекой в подушку. Драко не рассмеялся. — Почему ты не сказала мне? Гермиона перестала улыбаться. Вот здесь уже не получалось спрятаться ни за шутку, ни за усталость, ни за то, что его тело было тёплым за её спиной, а рука на животе держала слишком надёжно. — Потому что это было глупо. — Что именно? — Всё. Она смотрела на его пальцы у себя на коже. — Я ревновала. Драко затих. — К девочкам? — Да. Сказать это вслух оказалось хуже, чем она ожидала. Слово вышло короткое, сухое, почти злое — и всё равно слишком голое. — Я знаю, что ты не давал мне повода сомневаться, — быстро сказала она. — Знаю. Ты ничего не делал. Не улыбался им, не искал внимания, не флиртовал. Я видела. И это бесило ещё сильнее, потому что мне даже предъявить тебе было нечего. Драко молчал. Она заставила себя продолжить. — Они смотрели на тебя. На перчатки. На стилус. На руки. На всё, что я сама выбрала. Я сама сделала тебя заметнее, а потом стояла в коридорах и злилась, что это заметили не только я. Понимаю, как это звучит. — Как? — Глупо. — Нет. Его голос был ниже обычного. — Как ревность. Гермиона закрыла глаза. — Я не хотела устраивать сцены. — Поэтому исчезала. — Да. Бегала. Растягивалась. Била мишени. Делала всё, чтобы не подойти к тебе в коридоре и не сказать что-нибудь отвратительное какой-нибудь бедной когтевранке, которая всего лишь спросила про руны. — Она слишком близко наклонилась. Гермиона открыла глаза. — Что? — У библиотеки. Она слишком близко наклонилась. — Ты заметил? — Я заметил, что ты это заметила. Она несколько секунд молчала. Потом тихо рассмеялась. — Мы ужасные люди. — Нет. Мы ревнивые идиоты. — Это лучше? — Честнее. Она повернулась в его руках, чтобы видеть лицо. Одеяло сдвинулось, холодный воздух коснулся плеча, и Драко сразу подтянул ткань выше, почти раздражённо, будто замок лично был виноват, что в комнате прохладно. — Я правда не могла с собой ничего сделать, — сказала она тише. — Понимала, что ты не виноват. Понимала, что это моя голова, моя злость, мои руки, которым нужно куда-то деваться. И всё равно каждый раз, когда кто-то смотрел на тебя, мне хотелось... — Что? Она встретила его взгляд. — Увести тебя. Драко перестал двигаться. — Куда? — Куда угодно. Слова вышли почти шёпотом. Но он услышал. Конечно услышал. Его рука на её талии стала тяжелее. — В коморку для мётел? Она ткнула его локтем. — Не порти момент. — Я пытаюсь понять масштаб твоих намерений. — Масштаб был "не убить никого и не поцеловать тебя при всех". — Плохой масштаб. — Я знаю. Драко коснулся губами её виска. Не победно. Тише. — Маклагген говорил о тебе так, будто у него есть право даже представить. В его голосе снова появилась сталь. Гермиона не стала шутить. — Я слышала. — Нет. Не так, как я. Он смотрел не на неё, а куда-то в темноту комнаты, будто снова видел тот коридор, слышал чужой голос, чужие слова, чужую уверенность. — Он смотрел на тебя вчера. Потом сегодня говорил. И я стоял там и понимал, что если сделаю шаг, то не остановлюсь на предупреждении. — Поэтому ты не пришёл утром? — Утром я ещё мог сделать вид, что всё под контролем. — А днём? — Днём я понял, что если ты снова скажешь "потом", я сорвусь. — И поэтому весь день передавал мне вещи через Блейзом и Тео? — Это был плохой план. — Ужасный. — Но с меньшим количеством свидетелей. Она усмехнулась. — До коморки. — До тебя в этом чёртовом топе. Гермиона замолчала. Драко посмотрел на неё. — Я увидел тебя у боковой двери, — сказал он тише. — Разгорячённую. Злую. Живую. С румянцем, с мокрыми кудрями, без мантии, без отчётов, без всего, за чем ты от меня пряталась. И понял, что больше не могу. — Не можешь что? Его ладонь легла ей на бедро. Тяжело. Собственнически. Но уже не грубо. — Смотреть издалека. Гермиона сглотнула. — Поэтому коморка. — Поэтому коморка. — Очень благородное падение. — Я импровизировал. — С полиролью. — Грейнджер. — И шваброй. — Я всё ещё могу опозорить нас второй раз. Она рассмеялась ему в шею, и Драко на секунду закрыл глаза, как будто этот смех добил его сильнее, чем вся ссора. Потом он сказал: — Теперь ты тренируешься со мной тоже. Гермиона подняла голову. — Что? — Ты слышала. — Драко. — Нет. Никакого "Драко". Нотт ставил тебе удар — прекрасно. Я тоже хочу. — Ты хочешь ставить мне удар? — Я хочу быть там. Она посмотрела на него. И вдруг поняла: это не только ревность к Тео. Это ещё и то, что она нашла способ выживать без него, а он больше не собирался стоять за дверью. — Это загон за хижиной Хагрида, — сказала она. — Не дуэльный клуб. — Отлично. Значит, если Нотт меня раздражит, его будет куда выгнать. — Драко. — Что? — Ты не будешь драться с Тео в загоне за хижиной Хагрида. — Я ничего не обещал. — Ты невозможен. — Ты сама сказала, что больше не хочешь "потом". — Это не имело отношения к драке с Тео. — Подробности договора уточним утром. Гермиона улыбнулась. Потом улыбка дрогнула. И ей вдруг стало страшно совсем по-другому. Не от него. От того, что дальше. — Драко. Он сразу услышал, что голос изменился. — Что? Она провела пальцами по его плечу. На коже у него под челюстью был след от её губ — едва заметный в лунном свете. Её след. — Я больше не хочу отступать на шаг каждый раз, когда кто-то смотрит. Драко перестал дышать. На секунду — правда перестал. Гермиона заставила себя не отвести взгляд. — Мне плевать, кто что скажет. Гриффиндорцы. Слизеринцы. Макгонагалл. Рон, если решит снова считать это своим делом. Весь замок. Я устала делать вид, что мы должны быть удобными для чужих глаз. Устала выбирать слова так, будто мы сами для себя слух. Устала стоять рядом с тобой так, словно обязана заранее извиниться за то, что стою. Драко молчал. И в этом молчании не было холода. Только что-то резкое, почти неверящее, от чего у неё заболело под рёбрами. — Я не хочу, чтобы ты был "потом", — сказала она тише. — И не хочу сама быть твоим "потом". Я не знаю, как это будет выглядеть. Наверное, отвратительно. Наверное, половина замка подавится завтраком. Но я больше не хочу прятаться в приличную дистанцию, когда всё во мне всё равно идёт к тебе. Драко смотрел на неё так, будто она только что сделала что-то гораздо неприличнее, чем всё, что случилось в коморке. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. Не красиво. Слишком довольно. Слишком опасно. — Давно пора. Гермиона моргнула. — Это всё? — Нет. Но если я скажу всё, что думаю, ты снова назовёшь меня невыносимым. — Я и так собиралась. — Тогда ладно. Давно пора, Грейнджер. Я устал пытаться не набить лицо Маклаггену и всем, кто смотрит на тебя так, будто у них есть шанс умереть красиво. Она фыркнула. — "Всем"? — Всем. — Даже первокурсникам? — Первокурсники пока под наблюдением. — Очень зрелая позиция. — Я сегодня занимался сексом в коморке для мётел. Зрелость покинула меня несколько часов назад. Гермиона засмеялась уже по-настоящему. Драко притянул её ближе и поцеловал в угол рта. — Завтра я не буду отсутствовать. Она прищурилась. — Приказываешь? — Предупреждаю замок. — Замок переживёт? — Замок видел хуже. — Этта нас убьёт. — Нет. — Почему? — Потому что я съем всё, что она поставит передо мной, и не стану спорить. Гермиона уставилась на него. — Ты готов на такие жертвы? — Грейнджер, я только что пережил комод с полиролью. Завтрак с Эттой меня не сломает. — Ты недооцениваешь Этту. — Возможно. Но я не собираюсь снова отсутствовать. Она смотрела на него. И вдруг поняла, что он не шутит. Не про завтрак. Не про спальню. Не про то, что больше не будет отступать вместе с ней. Не про всё. — Хорошо, — сказала она. Драко улыбнулся так, будто услышал гораздо больше, чем одно слово. — Хорошо. Он притянул её обратно к себе, укладывая так, чтобы она оказалась ближе, чем минуту назад, хотя это казалось уже невозможным. — Драко? — Что? — Ты завтра будешь невозможен. — Завтра? — Его губы коснулись её волос. — Грейнджер, я только начал. Она хотела ответить. Очень хотела. Что-нибудь острое, умное, достойное ведьмы, которая только что заявила, что больше не собирается отступать. Но тёплая тяжесть его руки на талии, его дыхание у виска, тёмная спальня и полное отсутствие двери между ними вдруг оказались сильнее. Драко притянул её ближе и прошептал ей в волосы: — Спи. И Гермиона впервые за две недели не ответила "потом".