Наследники Пепла

Когда Гермиона поднялась наверх, лондонский дом уже гудел под лестницей не магией, а самым обыкновенным девичьим беспорядком: пакетами, шорохом бумаги, быстрыми шагами из одной гостевой комнаты в другую, Джинниным смехом и Полумниным спокойным голосом, который что-то объяснял платью так серьёзно, будто платье имело право возражать. Гермиона остановилась на верхней площадке с каминным порошком в руке и на секунду прислонилась плечом к стене. После кабинета воздух казался другим. Не легче и не тяжелее — глубже. Слова Элиана всё ещё стояли где-то под рёбрами, странно тёплые для родового портрета, который умел превращать комплимент в вскрытие. Для жизни. Простая фраза, а Гермиона никак не могла понять, почему от неё хотелось и улыбнуться, и закрыть глаза. Из комнаты Джинни донеслось: — Полумна, если эта штука ещё раз зазвенит, я решу, что она меня оценивает. Полумна ответила не сразу. Сначала звякнули подвески на сандалиях, потом что-то мягко легло на пол, и только после этого её голос, невозмутимый и почти сонный, проплыл в коридор: — Она не оценивает. Она знакомится. — С моими ногами? — С твоим намерением идти к озеру красиво. Пауза длилась ровно столько, сколько Джинни потребовалось, чтобы принять это как допустимый довод. — О, тогда пусть продолжает. Гермиона улыбнулась и вошла. На кровати, креслах, полу и почему-то на подоконнике лежали пакеты. Терракотовый комбинезон Джинни уже был на ней, и это сразу объясняло, почему она стояла перед зеркалом босиком и не торопилась надевать сандалии. Ткань мягко держала талию, открывала плечи и делала рыжие волосы не школьным флагом, а огнём, который наконец перестал извиняться за то, что горит. Джинни повернулась боком, потом лицом, потом снова боком, прищурилась на своё отражение и выдохнула с таким видом, будто только что выиграла спор с половиной собственной биографии. Полумна сидела на краю кровати в нежно-голубом платье и застёгивала серебристые сандалии с маленькими подвесками у щиколотки. Платье на ней не делало её хрупкой, чего Гермиона боялась, когда выбирала ткань; наоборот, мягкий голубой цвет будто соглашался с её странностью и не пытался превратить её в удобную красивую девочку. Подвески едва слышно звенели, когда Полумна двигала ногой, и Джинни смотрела на них с подозрением человека, который уже принял, что в новом мире даже обувь может иметь мнение. — Ты долго, — сказала Джинни, поворачиваясь к Гермионе. — Мы уже почти решили, что тебя забрал портрет. — Почти? Полумна подняла голову. На её коленях лежала тонкая серебристая цепочка, которую она, кажется, передумала надевать, потому что цепочка была недостаточно уверена. — Я думала, если забрал, то ненадолго. Портреты любят возвращать людей чуть более собранными. Гермиона посмотрела на неё. Полумна улыбнулась так, будто не сказала ничего особенного. Джинни не стала смеяться. Она заметила, конечно. И то, как Гермиона держит каминный порошок чуть крепче, чем нужно, и то, как взгляд на секунду уходит мимо комнаты, в сторону кабинета, где Элиан только что сказал ей нечто такое, что не выветрилось вместе с запахом старого дерева. — Он сказал что-то важное? — спросила Джинни уже тише. Гермиона сняла с руки резинку и собрала волосы выше, оставив несколько кудрей у лица и шеи. Движение помогло выиграть секунду, но не ответ. — Что я начинаю понимать форму. Джинни посмотрела на свой комбинезон, потом на Полумнино платье, потом на белое платье Гермионы, которое всё ещё лежало на кровати в бумаге. — Ну, если это называется формой, я готова записаться в твою секту. — Пэнси уже назвала это культом Грейнджер в примерочных. — Значит, у нас есть основательница и первая недовольная прихожанка. Полумна осторожно поставила ногу на пол, и сандалия тихо ответила ей серебром. — Пэнси будет ужасной прихожанкой. Она станет спорить с алтарём. — Поэтому алтарь должен быть в туфлях, — сказала Джинни. Гермиона рассмеялась и наконец взяла с кровати короткое молочно-белое платье. Оно оказалось легче, чем казалось в магазине. Ткань скользнула по пальцам прохладно и мягко, почти невинно, если не смотреть на спину, где тонкие бретели уходили к завязке между лопаток и оставляли слишком много кожи для человека, который собирался просто появиться у озера. Гермиона ушла за ширму, сняла утренний комбинезон, куртку, носки, кроссовки, перчатки; каждая вещь ложилась на стул как снятая роль, нужная утром, но уже лишняя на Комо. Платье село на тело так, будто вообще не собиралось спорить. Молочный цвет сразу поднял тепло кожи, короткая длина оставила ногам движение, открытая спина была не вызовом, а опасной случайностью, которую Гермиона, разумеется, случайностью не считала. Без перчаток руки казались открытыми, без куртки плечи чувствовали воздух, и это было не похоже на броню, хотя власть в этом всё равно была. Когда она вышла из-за ширмы, Джинни замолчала на середине вдоха. Полумна посмотрела на неё внимательно, потом кивнула так, будто озеро было предупреждено и согласилось. — Ну? — спросила Гермиона, хотя по их лицам уже всё поняла. Джинни медленно поставила руки на бёдра. — Малфой правда не переживёт. Полумна застегнула вторую сандалию, провела пальцем по маленькой подвеске и сказала с той мягкой серьёзностью, после которой обычные шутки начинали звучать подозрительно точными: — Возможно, переживёт. Но речь ему придётся собирать заново. Гермиона поправила бретель на плече, чувствуя, как улыбка сама ложится на губы. — Тогда идём. — С таким лицом? — Джинни прищурилась. — Ты это спланировала. Гермиона взяла каминный порошок, но не сразу бросила его в огонь. Несколько секунд она смотрела на своё отражение в высоком зеркале у шкафа: открытая спина, молочная ткань, кудри у шеи, голые руки, которые ещё утром были в перчатках Кроуфорда. — Не всё, — сказала она. Джинни усмехнулась. — Но это? Гермиона повернулась к камину. — Это — да.

* * *

На Комо после завтрака Норри провёл мальчиков в южную галерею так, будто лично сопровождал опасные вещества, временно принявшие человеческий облик. Галерея была светлой и длинной, с арочными окнами на озеро. Вода внизу блестела так настойчиво, что даже старые карты на стенах, казалось, повернулись к ней лицом. Воздух пах камнем, розмарином, травами, стеклом и той тёплой свободой, которую невозможно было перепутать с Хогвартсом. Тео вошёл первым и сразу посмотрел не на озеро, а на закрытую дверь в конце галереи. Норри остановился перед ней раньше, чем Тео успел сделать к ней второй шаг. Домовик не повысил голос, не выставил руку театрально, не стал изображать угрозу. Он просто оказался между мистером Ноттом и дверью, как неизбежность в жилетке цвета старой оливы. — Малая лаборатория закрыта до прибытия мисс Гермионы. Тео прижал ладонь к груди. На лице у него появилось такое оскорблённое благородство, что Блейз даже не потрудился скрыть улыбку. — Норри, я хотел только посмотреть. — У мистера Нотта взгляд деятельный. — Это научный взгляд. — Именно. Блейз поставил футляр на стол, провёл ладонью по крышке, проверяя, не съехала ли застёжка, и сказал почти ласково: — Отойди от двери, пока дом не решил, что ты эксперимент. Тео обернулся к нему всем корпусом. — Ты предатель. — Живой предатель, что важнее. Драко проверял коробки молча, но Гарри уже видел, что он снова слушает только наполовину. Вторая половина, судя по тому, как он иногда поворачивал голову к окнам, ждала. Не тревожно, как раньше. Скорее упрямо, по-малфоевски, будто возвращение Гермионы было очевидным фактом, который всё равно следовало контролировать. Гарри поставил журналы на край стола и потянулся за вторым футляром. Плечо дёрнуло болью. Он не успел даже привычно замереть, потому что Драко уже поймал его за локоть. Коротко, без лишней силы, ровно настолько, чтобы остановить движение и не превратить помощь в сцену. Гарри посмотрел на его руку, потом на Драко. Тот не отпустил сразу, только чуть поднял бровь, будто весь разговор уже состоялся и Поттер снова проиграл здравому смыслу. — Я могу поставить футляр, — сказал Гарри. — Можешь. Но рядом стоит Нотт, который уже полчаса ищет легальный способ потрогать что-нибудь запрещённое. Тео, конечно, услышал. — Я хотел потрогать только дверь. Драко даже не повернулся. — Спасибо, ты всё доказал. Гарри отпустил футляр. Он ещё не привык к тому, что помощь могла быть не унижением и не приказом. Иногда это была просто чужая рука на локте, которая появлялась вовремя и исчезала раньше, чем становилась клеткой. Норри возник рядом с маленьким флаконом в руке. Стекло было матовым, внутри плескалась янтарная жидкость с тонкой зелёной искрой у горлышка. Флакон выглядел слишком серьёзно для того, чтобы оказаться очередной домовичьей прихотью, и слишком маленьким для той усталости, которая сидела у Гарри в плечах с самого вчерашнего вечера. — Мистер Поттер выпьет это. Гарри посмотрел на флакон, потом на Норри. Вопрос возник сам, но Норри, кажется, услышал его раньше звука. — Зелье для плеча. Снимет воспаление и боль, но не сделает плечо новым. Если мистер Поттер решит геройствовать, плечо сообщит. Норри сообщит громче. Драко тихо фыркнул. Гарри бросил на него взгляд, но на этот раз не стал спорить. Зелье пахло горькой травой, мёдом и чем-то холодным, почти мятным. Он выпил, поморщился, и уже через минуту боль в плече стала не такой острой. Она не исчезла совсем, не провалилась в опасную пустоту, из-за которой можно забыть, что тело вообще имеет границы. Просто отступила на шаг, перестала командовать. — Спасибо, — сказал Гарри. Норри кивнул так, будто благодарность была принята, но не отменяла дальнейшего наблюдения. На стене ожил портрет Элиана. — Не выпрямляйтесь так, мистер Поттер. Здесь вас не позвали умирать. Гарри обернулся. Мужчина на полотне сидел у письменного стола, положив длинные пальцы на закрытую книгу. Его лицо было худым, внимательным, безжалостно вежливым. В комнате стало тише не потому, что все вдруг вспомнили о приличиях. Просто портрет сказал слишком точно. Гарри почувствовал, как тело снова делает это за него: спина ровнее, плечи собраны, подбородок чуть выше, будто даже перед куском холста нужно доказать, что он готов. И от того, что Элиан это увидел, стало неприятнее, чем от боли. — Я не... — начал Гарри и сам не понял, что хотел сказать. Элиан не стал добивать. От этого вышло хуже. — Знаю. Вы просто привыкли. Гарри посмотрел в окно. Вода блестела за стеклом неприлично спокойно. Слишком спокойно для человека, который всю жизнь слышал в тишине следующую задачу. — В этом доме вы гость, — продолжил Элиан. — Для человека, которого всю жизнь использовали как выход из положения, это почти подвиг. Тео не пошутил. Блейз не поправил рукав. Драко стоял рядом с закрытым футляром и смотрел не на портрет, а на Гарри, но в этом взгляде не было жалости. Только узнавание: не такое же, но достаточно близкое, чтобы не смеяться. Гарри сглотнул. — Что мне делать? Вопрос вышел тише, чем хотелось. Не к портрету даже. К воздуху. К дому. К этой невозможной воде за окном, которая не просила от него ни смерти, ни плана. Элиан чуть приподнял бровь. — Поесть. Поплавать. Поспать. Не всё одновременно. Только тогда напряжение треснуло. Тео выдохнул так, будто его спасли от необходимости быть серьёзным дольше безопасной дозы. — Я чувствую, последняя часть была обо мне. — Наконец-то вы слышите смысл, мистер Нотт. Блейз всё же улыбнулся. — Портрет мне нравится. Тео посмотрел на него с искренней обидой. — Тебе нравится всё, что унижает меня интеллектуально. — Не всё. Только когда формулировка лучше твоей. Драко повернулся к Гарри. — Жив? Гарри моргнул, потом неожиданно для самого себя ответил: — Портретно унижен, но жив. Элиан посмотрел на него дольше. — Уже лучше. Вы ответили как человек, а не как мемориальная доска. Тео уронил крышку футляра, которую, разумеется, всё это время всё-таки успел открыть. Щелчок разошёлся по галерее слишком громко. — Простите, — сказал он, поднимая руки. — Это было прекрасно, я потерял связь с телом. — Мистер Нотт, если вы сейчас разобьёте флакон, я попрошу Норри отправить вас плавать немедленно. Тео застыл. Слово плавать повисло в воздухе куда интереснее, чем лаборатория. Блейз первым повернул голову к окнам. Солнце уже касалось воды ярче, чем утром. Каменные ступени у берега были тёплыми, даже отсюда это чувствовалось глазами, а воздух, входивший в галерею, пах озером так настойчиво, будто день сам просил перестать складывать чужие коробки. — Всё, — сказал Блейз. — Мы купаемся. Гарри посмотрел на него. — Мы что? Блейз уже снимал с запястья часы. — Купаемся, Поттер. Это когда человек добровольно заходит в воду, а не падает туда в рамках очередного приключения. У Гарри нашлась бы реплика, но Норри уже стоял у дверей. — Комнаты готовы. Мистер Малфой — южное крыло. Мистер Поттер — комната с видом на сад. Мистер Нотт — комната без доступа к лабораторной лестнице. Мистер Забини — западный балкон. Тео медленно повернулся. — Норри. — Нет. — Я ещё не сказал. — Норри экономит время. У двери уже ждали Этта и Норри с таким видом, будто переносить чужие вещи безопаснее, чем позволить мистеру Нотту снова оказаться рядом с закрытым помещением. Драко задержался у выхода рядом с Гарри и взглядом снова проверил плечо. Гарри осторожно подвигал рукой. Зелье работало аккуратно: боль осталась, но перестала быть командиром. — Нормально. — Если утопишься, Гермиона сначала убьёт нас, потом воскресит и убьёт ещё раз. Гарри посмотрел на него. — Ты говоришь это так, будто уже продумал порядок. — Я реалист. — Я не утоплюсь. Драко молчал несколько секунд, и в этом молчании было больше заботы, чем в любой колкости. — Ты однажды просто пошёл за философским камнем, — сказал он наконец. Гарри открыл рот, закрыл и вынужден был признать: — Ладно. Справедливо.

* * *

У каждого действительно была комната и Гарри Поттеру это безумно нравилось. Не угол, не гостевая кровать по остаточному принципу, не сундук у стены, а комната: с раскрытыми окнами, чистой одеждой, водой в кувшине, полотенцами, лёгкими рубашками, купальными шортами и странным ощущением, что дом заранее решил — гости не должны выкручиваться из чужого комфорта, будто это услуга, которую надо заслужить. Гарри задержался у своей двери дольше всех. На столе стоял ещё один маленький флакон, карточка рукой Норри и стакан воды. После купания. Не спорить. Гарри посмотрел на карточку, потом на озеро за окном и впервые за день не почувствовал раздражения от того, что кто-то заранее подумал о его теле. Он просто взял полотенце. У воды Блейз уже был в тёмных купальных шортах и расстёгнутой светлой рубашке, которую снял на ступенях с таким видом, будто даже это могло быть частью хорошего воспитания. Тео выглядел так, будто купание было экспериментом, в котором он и испытуемый, и катастрофа. Драко вышел последним — в тёмных шортах, босой, с лёгкой льняной рубашкой, которую снял у камня и бросил на полотенце. Солнце легло на его плечи, и Гарри вдруг заметил то, чего раньше не увидел бы: Драко действительно изменился. Не сильно, не до чужого человека. Но кожа у него уже не была той мэноровской бледностью, которая казалась продолжением каменных стен. На плечах и руках лёг светлый загар, мягкий, неровный, человеческий. Он стал чуть плотнее, не таким истонченным, как после суда и войны. Всё ещё худой, всё ещё с острыми линиями, но уже не прозрачный. Гарри подумал, что Нарцисса Малфой, наверное, заметила бы это первой. Вода оказалась холодной. Не как Чёрное озеро, где холод будто знал твоё имя и хотел забрать его себе. Здесь холод был быстрым и честным; он входил в кожу, забирал остатки сна, вчерашнего удара, слишком длинного утра, тяжёлых слов, которых Гарри не хотел вспоминать, и оставлял только дыхание. Гарри вошёл последним, до груди. Плечо тянуло, но не резало. Зелье Норри работало аккуратно: не делало его героем, не давало забыть о теле, просто позволяло телу быть в воде без наказания за каждый вдох. Драко посмотрел на него так, будто проверял, не собирается ли он умереть героически в воде по пояс. Гарри закатил глаза и нырнул сам. Когда вынырнул, Тео уже брызгал в Блейза. Блейз выглядел оскорблённым не водой, а отсутствием стиля у нападения; он провёл ладонью по лицу, посмотрел на капли на пальцах и произнёс с такой усталой аристократической скорбью, что даже вода, возможно, почувствовала вину: — Это было некрасиво. Тео, мокрый до ресниц, расплылся в улыбке. — Вода не обязана быть красивой. — Ошибаешься. Всё обязано быть красивым. Просто не всё справляется. Драко, которого Тео задел волной вскользь, провёл рукой по волосам и посмотрел на него так, будто составлял диагноз с правом подписи. — Нотт, ты плаваешь как человек, которого вода пожалела. Тео положил руку на грудь. — Это была попытка оскорбления? — Диагностика. Гарри держался у ступеней, но уже улыбался. Потом Тео обрызгал его. Прямо в лицо. Гарри замер. Вода стекала по ресницам, по губам, по подбородку. По привычке он моргнул так, будто на нём всё ещё были очки. Тео застыл, и его радость впервые за утро стала осторожной. — Я сейчас умру? Драко тихо сказал: — Зависит от того, вспомнит ли Поттер, что он герой. Гарри вытер лицо ладонью. Плечо тянуло глухо, почти мирно. Тео стоял в трёх шагах и делал вид, что не готов отплыть. Гарри набрал воду обеими руками и ударил обратно. Тео взвыл так, будто его предали магические законы. Блейз расхохотался первым — не громко, но по-настоящему. Драко улыбнулся краем рта. А Гарри вдруг понял, что смеётся тоже. Просто смеётся: от воды в носу, от лица Тео, от того, что Блейз назвал его месть социально неэлегантной, но перспективной, от того, что Драко, отплывая от очередной волны, бросил: — Поттер, техника ужасна. Гарри откинул волосы со лба и впервые за день ответил без усилия: — Зато попал. И этого оказалось достаточно. Норри стоял на берегу с полотенцами и видом существа, которое разрешило молодым волшебникам временно потерять достоинство во имя кровообращения. — Если мистер Нотт утопит мистера Забини, обед будет задержан. Тео повернулся к берегу. — Норри! Домовик не дрогнул. — Норри предупреждает логистически. Гарри смеялся так, что плечо всё-таки напомнило о себе, но боль уже не была главной. Она была частью тела. А тело было мокрым, живым, холодным и ближайшие десять минут не обязано было спасать мир.

* * *

Камин на Комо выпустил Гермиону, Джинни и Полумну в южную гостиную, где воздух был прохладнее, чем на улице, и пах камнем, лимоном, цветами и водой, которая всегда будто ждала за открытыми дверями. Гермиона вышла первой. Платье мягко легло по бёдрам после движения камина, открытая спина почувствовала прохладу комнаты, и на секунду она почти пожалела, что не надела куртку. Потом издалека донёсся смех — мужской, живой, мокрый, разбросанный по камню и воде, — и сожаление исчезло. Джинни вышла следом, уже в сандалиях. Терракотовая ткань комбинезона двигалась вместе с ней так легко, будто она всю жизнь носила именно такие вещи, просто раньше никто не догадался предложить. Полумна появилась последней, голубое платье чуть качнулось у колен, серебристые подвески на сандалиях тихо отозвались зелёному пламени, и она улыбнулась куда-то в сторону террасы. — Они смеются, — сказала она. Джинни остановилась. Смех донёсся снова: сначала Тео, громкий и возмущённый, потом Блейз, ниже, ленивее, потом Гарри — сорванный, настоящий, почти мальчишеский, будто вода выбила из него что-то, что слишком долго сидело под рёбрами. Гермиона не сразу пошла к двери. Джинни тоже. Норри появился у выхода на террасу и поклонился. — Мисс Гермиона прибыла. Мисс Уизли прибыла. Мисс Лавгуд прибыла. Молодые люди ведут себя почти прилично. Гермиона посмотрела на него с тем терпением, которое человек приобретает рядом с домовиками только после нескольких поражений подряд. — Почти? — Норри не склонен к преувеличениям. Джинни уже смотрела к воде. Смех Гарри снова поднялся над камнями, и с её лица на секунду сошло всё лишнее: бравада, раздражение, вчерашняя боль, новая одежда, старая роль. Осталось только простое узнавание человека, которого она когда-то любила, а теперь впервые за долгое время видела живым без обязанности быть её ответом. Норри, не меняя тона, добавил: — Мистер Поттер получил зелье, вошёл в воду, не спорил с плечом и засмеялся. Норри счёл вмешательство нецелесообразным. Джинни посмотрела на Гермиону. Улыбка у неё появилась медленно, не сразу весёлая, сначала почти осторожная. — Пойдём, — сказала она. — Посмотрим, кто там почти приличный. На берегу творилось невозможное. Тео стоял по грудь в озере и кричал, что Гарри Поттер только что совершил водное предательство международного уровня. Блейз, мокрый, ленивый и совершенно довольный, плыл на спине и утверждал, что если человек тонет с плохой осанкой, это уже не трагедия, а выбор. Драко, волосы которого потемнели от воды и прилипли к вискам, стоял у каменной ступени с таким лицом, будто собирался убить обоих, но улыбка всё равно портила весь образ. А Гарри смеялся. Он стоял в воде по пояс, мокрый, растрёпанный, с живым лицом, и смеялся над чем-то, что крикнул Тео. Джинни рядом с Гермионой вдруг перестала двигаться. — Вот он, — сказала она так тихо, что Гермиона скорее угадала по губам. Блейз первым заметил Джинни и не сразу сказал что-нибудь. Это было сильнее его обычных гладких реплик: он просто перестал плыть, опустил ноги на дно, посмотрел на терракотовый комбинезон, на тонкие бретели, на её открытые плечи, на сандалии, которые она уже, кажется, готова была сбросить, и только потом произнёс: — Уизли. В этом слове не было шутки. Шутка появилась уже после, когда он всё-таки вспомнил, что молчание делает его слишком честным. — Паркинсон одобрила бы. Джинни улыбнулась. — Она и одобрила. Блейз провёл мокрой рукой по волосам, и вода стекла по его шее. — Тогда мне стоит быть осторожным. — Поздно. Полумна присела на каменную ступень и опустила пальцы в воду. Серебристые подвески у её щиколотки звякнули, когда она наклонилась. — Озеро сегодня довольно шумное. Блейз посмотрел на Тео. — Озеро получило Нотта в подарок. Оно имеет право жаловаться. — Я слышу! — крикнул Тео. — Поэтому и говорю. Драко первым увидел Гермиону. И не пошёл к ней сразу. Это было хуже любого комплимента. Он просто стоял у ступени, мокрый, с потемневшими от воды волосами, с каплями на плечах и груди, и смотрел на её молочно-белое платье так, будто Гермиона принесла на берег не покупки, а конец его воспитания. Вода стекала с его шеи к ключицам, разбивалась о камень у босых ног. Гермиона тоже остановилась. Не потому что смутилась. Потому что хотелось досмотреть. Драко моргнул только тогда, когда Тео, заметив направление его взгляда, протянул: — Малфой, платье побеждает без сопротивления. Драко не повернул головы. — Нотт. Голос был ровный, но Гермиона услышала в нём ту самую ноту, которая появлялась, когда у Драко уходил контроль и оставалась только попытка сделать вид, что контроль всё ещё где-то рядом. Тео благоразумно отплыл ближе к Блейзу. Гермиона спустилась к воде. Его взгляд шёл за ней: по голым плечам, по линии шеи, по молочной ткани, по открытой спине, которую он увидел, когда она чуть повернулась у ступени. Там, между лопатками, завязка держалась почти небрежно, как будто Гермиона действительно не думала о том, что оставила открытым. Драко думал. Судя по лицу, сразу за них обоих. Когда она подошла ближе, он поднялся на одну ступень, но всё равно остался ниже неё. Вода на его коже была холодной, воздух между ними — тёплым, и Гермиона почти физически почувствовала, как его взгляд задержался на её руках без перчаток. В этом тоже была нагота. — Ты переоделась, — сказал он. Гермиона остановилась почти вплотную к ступени. — Да. Он хотел коснуться её сразу. Это было видно по пальцам: короткое движение, задержка, напряжение в кисти. Потом он всё-таки сдержался, будто открытая кожа требовала не привычного жеста, а разрешения. Гермиона сделала последний шаг сама. Его ладонь легла ей на талию, холодная, мокрая, осторожная в первую секунду и уже собственническая во вторую. Вода с пальцев оставила на платье тёмный след у бокового шва. — Ты мокрый, — сказала она. — Наблюдательность Дагворт-Грейнджеров поражает. Она наклонилась ближе, почти касаясь губами его виска. — И красивый. Он замолчал. Вот теперь попала. Джинни сняла сандалии и шагнула к воде, но остановилась у самого края, посмотрела на комбинезон, потом на Блейза, потом на Гермиону. Терракотовая ткань была слишком новой, слишком удачной и слишком важной, чтобы сразу бросить её в озеро в порыве. — Нет, — сказала она. — Я не испорчу его до того, как он успел произвести достаточно впечатления. Блейз поднял бровь. — Он уже произвёл. — Недостаточно. Гермиона придержала подол короткого платья, чтобы влажный камень не задел ткань, и улыбнулась. — Пять минут. Купальники. Гарри из воды поднял голову. — Что? — Мы не будем стоять у озера одетыми, пока вы там изображаете восстановительную процедуру. Тео поднял руку, мокрую, блестящую на солнце, и заявил, что поддерживает это решение научно, эстетически и как человек, которому уже надоело быть единственным источником хаоса. Блейз ответил ему что-то ленивое, Норри сухо сообщил, что мистер Нотт за это время не утопит мистера Забини, а Драко всё ещё держал Гермиону за талию, хотя разговор давно ушёл в сторону. Она посмотрела на его руку. — Мне нужно переодеться. Он не отпустил. Не сразу. Большой палец провёл по влажному следу на ткани, будто он изучал улику и уже знал, что виновен. — Драко. Только тогда он поднял глаза. Она наклонилась ближе и сказала так тихо, чтобы слышал только он: — У тебя будет шанс подумать над этим вечером. Его взгляд потемнел. Он всё-таки отпустил её, но пальцы ушли с талии медленно, как будто тело считало это несправедливым решением.

* * *

Когда девочки вернулись, день окончательно перестал делать вид, что он просто выходной. Гермиона была в белом купальнике. Простая гладкая ткань, тонкие бретели, высокая линия бедра, открытая спина; ничего лишнего, и именно поэтому Драко, увидев её со ступеней, на секунду перестал делать вид, что способен думать о чём-то, кроме её кожи. Волосы Гермиона собрала в небрежный узел, несколько влажных кудрей уже выбились у шеи, и от этого весь образ стал не нарядным, а опасно живым. Джинни выбрала красный купальник, и Пэнси, если бы была рядом, наверняка сказала бы, что это не надежда, а нападение с хорошей посадкой. Полумна пришла в светлом, почти жемчужном, с тонкой тканью вокруг бёдер, которую она завязала так, будто это был не пляжный платок, а маленькое облако на честном слове. Гарри стоял у ступеней и пытался не смотреть на Джинни так, как смотрел раньше. У него почти получалось. Почти — потому что она улыбнулась ему, сняла с себя лёгкое покрывало, бросила его на камень и сказала: — Не подстраховывай. Он не ответил сразу. Старое движение уже началось внутри: помочь, поймать, быть рядом до того, как человек сам решил, нужен ли ему кто-то. Он остановил его не идеально, но вовремя. Джинни заметила. Улыбнулась чуть шире. И сама прыгнула в озеро. Брызги попали Тео в лицо. Он заорал, Блейз лениво заметил, что это Уизли и удивляться нечему, Джинни вынырнула, откинула волосы назад и рассмеялась так громко, что Гарри невольно улыбнулся. Блейз смотрел на неё так, будто вода, солнце и красный цвет вдруг заключили союз против его самообладания, но вслух сказал только, что техника неплохая. Джинни ответила брызгами ровно в лицо. И озеро окончательно стало их. Полумна вошла в воду тихо, без всплеска, будто озеро само раздвинулось ей навстречу. Она проплыла несколько метров, остановилась, лежа на спине, и посмотрела в небо. Тео, у которого мысли явно снова пытались сбежать к лаборатории, некоторое время смотрел на неё с недоверием, потом лёг на воду тоже, продержался пять секунд, нахлебался, выругался и получил от Блейза оценку, которую можно было считать оскорблением только при наличии гордости. Гермиона вошла последней. Холод поднялся по ногам, собрался у живота, прошёл по коже резкой чистой волной, и она выдохнула, не сразу решившись нырнуть. Драко подплыл ближе, но не коснулся, только смотрел, как вода доходит ей до талии, как капли ложатся на ключицы, как она закрывает глаза, когда наконец уходит глубже. Этот взгляд был почти физическим. Не оценкой. Прикосновением. Она открыла глаза и встретила его спокойно, хотя под кожей всё равно прошла горячая тонкая дрожь. Белая ткань купальника стала влажной, тяжелее легла на тело, и Драко на секунду отвёл взгляд к воде с таким выражением, будто пытался вспомнить всё, чему его учили о приличии, наследовании, самоконтроле и прочих мёртвых дисциплинах. — Это обычный купальник, — сказала Гермиона. Драко подплыл ближе, и холод воды между ними стал меньше. — У нас с обычным разные отношения. Она брызнула в него водой. На секунду на его лице появилось такое чистое возмущение, что Гарри, видевший это сбоку, засмеялся раньше, чем успел удержаться. Драко медленно повернул голову, Гарри поднял руки и даже не стал притворяться, что ему жаль. Тео, разумеется, решил, что момент требует вмешательства, и устроил такую волну, что Норри с берега сухо сообщил: — Если обед будет мокрым, мистер Нотт будет есть на отдельном камне. Тео, кажется, попытался спорить. Озеро, Блейз и здравый смысл были против. Они купались долго. Дольше, чем собирались. Дольше, чем позволили бы себе в любой другой день. Вода то холодила, то становилась мягче, когда тело привыкало. Солнце грело плечи. Волосы липли к лицу. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то уходил дальше и возвращался, кто-то лежал на спине и слушал, как под водой гулко меняются голоса. Гарри плыл рядом с Джинни какое-то время, и между ними впервые за долгое время не было необходимости говорить о них. Она показала ему, как не задевать плечо при гребке, он послушался без спора, и это оказалось легче любого разговора. Потом Блейз позвал её спорить о квиддичной реакции и аристократической осанке, и Гарри отпустил это движение внутри себя почти без боли. Почти — но этого было достаточно. Гермиона у дальних ступеней позволила Драко подтянуть её ближе, когда Тео снова поднял волну. Его пальцы легли на её мокрую спину, туда, где белая ткань оставляла кожу открытой, и на этот раз не было ни перчаток, ни куртки, ни утренней брони, только вода, солнце и его ладонь, осторожная в первую секунду и уже собственническая во вторую. — Ты сегодня странно довольный, — сказала она, цепляясь рукой за его плечо. Он посмотрел на неё из-под мокрых ресниц. — Я в шоке от обвинения. Гермиона улыбнулась и провела пальцами по мокрым волосам у его виска. Он прикрыл глаза на половину вдоха, и в этом коротком движении было больше признания, чем в длинной фразе. — Норри сказал, тебя принудили к жизни. — Норри много себе позволяет. — Он был прав? Вода качнула их ближе друг к другу. Драко не ответил сразу. Он смотрел на неё так, будто пытался не назвать вслух то, что и так стояло между ними: солнечный день, белая вилла, вода у кожи, её рука у его виска, Гарри, смеющийся рядом, Джинни в красном, Тео, которого дом не пустил к лаборатории, Блейз, утративший привычную скуку хотя бы на несколько минут. — Возможно, — сказал он наконец. Она поцеловала его быстро, солёно от озёрной воды, и он выдохнул так, будто это был не поцелуй, а удар по последней попытке держать лицо. С берега Норри сообщил: — Обед через двадцать минут. Те, кто не выйдет из воды добровольно, будут считаться осложнением. На этот раз возмутились сразу несколько голосов. Норри выглядел удовлетворённым точностью диагноза.

* * *

После купания еда имела другой вкус. На террасе стоял длинный стол под лёгкой тенью, и воздух вокруг был густым от запахов горячего хлеба, розмарина, жареной рыбы, лимона, оливкового масла, свежих трав, холодных фруктов и кофе, который Норри, по очевидному заговору с Эттой, подавал только после того, как тарелки переставали быть подозрительно полными. Они сидели с влажными волосами, в лёгкой одежде, босыми ногами касаясь тёплого камня под столом. Джинни накинула на плечи белую рубашку, Блейз сидел напротив неё и делал вид, что смотрит в бокал с водой чаще, чем на открытый изгиб её шеи. Тео ел так, будто Норри лично угрожал его будущим исследованиям через рыбу. Полумна положила рядом с тарелкой маленький мокрый камень, найденный у берега, и сказала, что он хотел послушать обед. Гарри ел молча. Не напряжённо. Просто ел. Сначала рыбу с лимоном. Потом хлеб с маслом. Потом тёплые овощи. Потом ещё хлеб. Норри, проходя мимо, поставил рядом с ним дополнительную тарелку и второй флакон для плеча. — После еды, — сказал домовик. Гарри уже не спорил. И это, кажется, всех немного потрясло. Гермиона заметила, как у Гарри после второй порции начали тяжелеть веки. Заметила и то, как Драко хотел что-то сказать, но промолчал. Тео, однако, молчать не умел. Он уже тянулся мыслью к лаборатории; это было видно по пальцам, которые постукивали по стакану, по взгляду, скользнувшему в сторону южной галереи, по тому, как он пытался придать своему лицу вид человека, собирающегося предложить нечто абсолютно безобидное. Гермиона подняла глаза раньше, чем он заговорил. — Нет. Тео замер. — Я ещё не сформулировал. — Именно. Блейз отложил вилку и почти с удовольствием посмотрел на него. — Сдавайся. Тебя перехватили до преступления. Гермиона вытерла пальцы о салфетку. Движение было медленным, спокойным, но за столом стало тише. Не неприятно. Просто все услышали, что сейчас речь не про Тео и не про лабораторию. — Сегодня никто не работает, — сказала она. Вода за террасой тихо ударилась о камень. Драко посмотрел на неё поверх бокала. Он не возразил. Пока только смотрел, и в этом взгляде уже была вся его привычка считать отдых роскошью, которую нужно сначала заслужить. Гермиона увидела это и у него, и у Гарри, который сидел с опущенными ресницами, будто боялся, что это касается и его тоже, и у Тео, который пытался спрятать тревогу в любопытстве, и даже у Блейза, который умел отдыхать красиво, но не всегда без внутреннего расчёта. — Мы не проверяем контуры, — продолжила она. — Не открываем лабораторию. Не строим планы по восстановлению мира. Не заслуживаем право сидеть за этим столом. Мы едим, плаваем, спим, гуляем, переодеваемся к ужину и делаем всё это без отчёта. Тео опустил взгляд в тарелку. — Даже маленькое исследование? — спросил он уже без прежнего театра, скорее по привычке. — Особенно маленькое исследование, если ты назовёшь его невинным. Блейз сказал ему что-то тихое, Джинни подняла стакан с лимонной водой, Полумна — свой, с листком мяты у края. Гарри поднял последним. Он не сказал ничего. Но выпил. После обеда дом на Комо разом стал огромным и тихим. Так бывает в местах, где никто не требует от тебя немедленно занять себя чем-то полезным. Сначала это пугает. Потом тело решает раньше головы. Гарри собирался только на минуту лечь поверх покрывала в комнате, которую Норри показал ему без лишних слов. Не раздеваться до конца, не спать по-настоящему, просто дать плечу окончательно перестать ныть и глазам отдохнуть от солнца. В комнате пахло чистым бельём, водой, лимоном и чем-то деревянным, нагретым за день. Он сел на край кровати, выпил третий флакон, потому что карточка Норри лежала прямо рядом со стаканом и выглядела так, будто спор с ней всё равно закончится поражением, потом лёг в одном носке. Очки остались на тумбочке, палочка — рядом, на расстоянии вытянутой руки, потому что привычки не исчезают за один обед. Он успел подумать, что потолок здесь не похож на потолки Хогвартса: не давит, не помнит чужих шагов над головой, не ждёт тревоги. А потом утро, война, Рон, плечо, озеро, смех, рыба с лимоном и все слова, которые он не сказал, ушли куда-то вниз, под тяжесть еды и тёплой усталости. Когда Норри через час заглянул проверить, мистер Поттер спал поперёк кровати, в одной носке и с лицом человека, которого впервые за долгое время никто не позвал. Норри постоял у двери. Потом очень тихо закрыл её. К ужину Гарри не вышел. К полуночи тоже. Норри заглянул ещё дважды, поставил у кровати свежую воду, тихо убрал очки подальше от локтя, накрыл его пледом и, когда Драко спросил перед ужином, стоит ли будить Поттера, посмотрел на него так, будто мистер Малфой предложил оскорбить саму идею восстановления. — Мистер Поттер проснётся, когда тело закончит спорить с прошлым, — сказал Норри. Тео, который уже держал в руке салфетку и явно хотел спросить, можно ли телу мистера Поттера спорить так долго, передумал под взглядом Гермионы. — Вероятно, к обеду, — добавил Норри. — Сегодняшнему? — всё-таки не удержался Тео. — Завтрашнему. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Хорошо. И это было одно из немногих решений дня, с которым никто не поспорил.

* * *

К ужину Комо изменился. Днём дом был водой, камнем, солнцем и мокрыми полотенцами. К вечеру он стал янтарным светом, длинными тенями на террасе, запахом трав, белого вина, горячего хлеба, цветов, которые раскрывались сильнее после заката, и той мягкой усталостью, которая приходит не от боя, а от тела, наконец потратившего силы на жизнь. Гермиона спустилась последней. Не потому что опоздала. Просто дом, кажется, решил дать всем время сначала привыкнуть к террасе, к ужину, к голосу Норри, объясняющему Тео, почему посмотреть одним глазом на малую лабораторию всё ещё означает нет, к Джинни, которая после купания и солнца окончательно перестала быть чьей-то удобной рыжей девочкой. На Джинни была лёгкая кремовая блуза с открытыми плечами, короткие джинсовые шорты, браслеты на запястьях и мягкие сапоги; рыжие волосы лежали свободно, чуть волнами после воды, и когда Блейз увидел её, он на секунду забыл, что держал в руке бокал. Полумна пришла в нежно-пастельном сарафане с тонкими нитями и неровными бусинами, похожими на речной жемчуг. Они лежали на её плечах так странно и нежно, будто кто-то собрал свет, воду и маленькие круглые луны, а потом решил, что обычные бретельки слишком скучны. Она села рядом с Тео, и тот сначала посмотрел на бусины, потом на её лицо, потом в тарелку, будто впервые в жизни не был уверен, какую реплику выбрать. А потом появилась Гермиона. Молочное вязаное платье было длинным, почти до пола, и двигалось вместе с ней мягко, без шороха. Не вечернее, не парадное, не то, в чём женщина просит смотреть. Хуже. То, в чём она просто выходит к ужину у воды: босоножки почти не слышны по камню, волосы ещё чуть влажные после душа, несколько кудрей лежат у шеи, кожа после солнца теплее ткани. Платье не было откровенным. Именно поэтому Драко перестал слушать Блейза на середине фразы. Ткань шла по её телу спокойно, почти лениво, подчёркивая талию, бёдра, длинную линию шага. На спине вязка расходилась глубже, чем должна была бы для приличного ужина, и завязывалась тонко, почти небрежно, будто Гермиона не думала о том, что оставляет открытым. Драко думал. Очень заметно. Джинни наклонилась к Полумне, не сводя глаз с Драко. — Интересно, он когда-нибудь начнёт смотреть на неё спокойно? Полумна посмотрела на него очень внимательно. Драко действительно почти не моргал. — Не думаю. — Почему? — У него лицо человека, который каждый раз заново узнаёт, что Гермиона существует. Джинни прыснула в бокал. — Луна. — Что? — Иногда ты говоришь вещи, после которых невозможно нормально пить вино. Тео услышал только конец, но этого ему хватило, чтобы посмотреть на Драко. — Малфой, ты выглядишь так, будто платье напало первым. Драко наконец моргнул. — Оно и напало. Блейз поднял бокал. — За молочный цвет как оружие массового поражения. Гермиона услышала, конечно. И посмотрела на Драко так, будто именно этого и ждала. Не победно. Хуже. Спокойно. Драко поднялся, когда она подошла к своему месту. Сделал это автоматически, почти старомодно, но пальцы на спинке её стула задержались на секунду дольше, чем требовали манеры. Гермиона села, и платье мягко легло по её коленям. Она не спросила сразу. Дала ему ещё несколько секунд, потому что иногда смотреть на то, как Драко Малфой проигрывает ткани, было отдельным видом справедливости. — Ты молчишь, — сказала она наконец, не глядя на него. Драко стоял у её плеча слишком близко для чистой галантности. — Я думаю. — Опасно. Его взгляд опустился на её открытую спину, на тонкую завязку между лопатками, на кожу, которая ещё хранила солнце. — Сегодня особенно. Гермиона повернула голову, и его лицо оказалось совсем рядом. — О чём? Драко не улыбнулся. Это было почти нечестно. Улыбка дала бы ей возможность ответить легче, а он вдруг посмотрел так прямо, что под молочной вязкой у неё потеплела кожа. — О том, что у тебя отвратительная привычка выходить к людям так, будто у меня есть воспитание. Гермиона всё-таки улыбнулась. — А оно есть? Пальцы на спинке стула чуть сжались. — Было. Ужин шёл медленно. Не лениво, а именно так, как должен идти ужин после дня у воды: с длинными паузами, с тарелками, которые наполнялись без просьбы, с вином для тех, кому Норри разрешил, с пустым местом Гарри, которое никто не обсуждал слишком громко, потому что все понимали — сон Поттера сегодня важнее любой вежливости. На столе были рыба с травами, паста с лимоном и зеленью, тёплые овощи, хлеб, сыр, персики, виноград, маленькие пирожные с миндалём. Тео попытался назвать миндаль стимулятором интеллектуальной активности и получил от Гермионы взгляд, после которого съел пирожное молча. Джинни смеялась легче, чем утром. Блейз ловил её реплики не слишком быстро, не слишком медленно, оставляя между ними место для воздуха. Полумна кормила маленький кусочек хлеба своему мокрому камню, пока Тео не спросил, считается ли это нарушением этикета, и получил ответ, что камень не жаловался. После ужина никто не встал сразу. Солнце уже ушло, но небо ещё держало свет, воду трогали первые тёмные полосы, и дом на Комо начал зажигать огни не резко, а один за другим: в окнах, у лестниц, в саду, вдоль дорожки к воде. Разговоры стали тише сами собой. День не закончился. Он просто опустился ниже.

* * *

Ночь развела их не приказом, а мягкими тропинками. Гарри спал. Норри проверил его ещё раз после ужина, поставил на тумбочку воду, поправил плед и тихо вышел. Мистер Поттер лежал уже почти правильно, без очков, с рукой рядом с палочкой и таким глубоким дыханием, будто вода наконец достала из него тот узел, который не смогли развязать разговоры. Полумна вышла на балкон ближе к полуночи. Её комната смотрела на озеро, и вода внизу была тёмной, но не чёрной: луна лежала на ней длинной серебристой полосой, горы стояли дальше, чем днём, сад пах травой, мокрым камнем и цветами, которые ночью становились честнее. Бусины на её сарафане тихо коснулись перил, когда она наклонилась вперёд. Тео сидел на соседнем балконе так тихо, будто пытался убедить ночь, что его здесь нет. Полумна заметила его не сразу. Сначала — белые ступни на камне. Потом — локоть на перилах. Потом профиль, слишком неподвижный для человека, который просто вышел подышать. Она не спросила, почему он не спит. С ним такие вопросы всегда начинали шуметь раньше ответа. — У тебя внутри опять громко, — сказала она. Тео повернул голову не сразу. Лунный свет зацепился за его волосы, за тонкую линию скулы, за пальцы, которыми он беззвучно считал что-то на камне. — Это так заметно? — Мне — да. Он усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Неприятно. Полумна перелезла на широкий каменный край между балконами так спокойно, что высота на секунду не успела стать опасностью. Тео испугался уже после того, как она села рядом, и это было видно по тому, как резко напряглись его плечи. — Ты всегда так делаешь? — спросил он тише. — Сажусь рядом? — Перелезаешь там, где можно упасть. — Не всегда. Только когда там кто-то слишком громко молчит. Он посмотрел на воду. Внизу озеро шумело спокойнее, чем они оба. Тео несколько секунд слушал его, будто пытался понять, почему у воды получается быть тёмной и не страшной одновременно. — Сегодня было странно, — сказал он наконец. Полумна не торопила. Бусины на её сарафане ловили луну, и Тео почему-то смотрел именно на них, а не на её лицо. Так было проще говорить. — Хорошо странно, — уточнила она. Он кивнул почти незаметно. — Опасно хорошо. Это хуже. — Потому что можно привыкнуть? Тео выдохнул через нос. Не смехом. Скорее признанием поражения. — Потому что потом придётся помнить, что так бывает. Полумна опустила пальцы на камень между ними. Не коснулась его, но пространство стало уже не пустым. — Память не всегда кусается. — Моя любит. — Тогда её можно кормить осторожно. Тео наконец повернулся к ней. — Чем? Полумна подумала. С ней молчание редко было паузой; чаще казалось, что она просто слушает ещё кого-то, кого остальные не слышат. — Водой. Сном. Миндальными пирожными. Разговорами после полуночи. Иногда людьми, которые не требуют, чтобы ты стал проще. Он смотрел на неё долго. В его взгляде не было привычной быстрой насмешки. Только усталость, осторожность и что-то почти детское, сразу спрятанное, как только могло стать заметным. — Ты не требуешь? Полумна повернула голову, и лунный свет лёг на бусины у её плеча. — Мне нравятся сложные вещи. Если их не ломать. Тео опустил взгляд. Потом положил руку рядом с её рукой на камень, не касаясь. Полумна не подвинулась. Только мизинцем чуть задела его палец — легко, почти случайно, так, что любое другое существо могло бы сделать вид, что ничего не произошло. Тео не сделал. Внизу озеро шумело красивее их обоих.

* * *

У воды Джинни нашла Блейза там, где, кажется, и ожидала. Он сидел на низкой каменной стене у самого спуска, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, с бокалом в руке и видом человека, который умел быть один так красиво, что одиночество начинало выглядеть дорогой привычкой. Джинни шла босиком, сапоги остались у ступеней террасы. Белая блуза сползла с одного плеча, браслеты тихо звякали на запястье, волосы после ужина растрепал ветер. Блейз не обернулся сразу, но она знала, что он услышал. Она села рядом без приглашения. Камень был тёплый после дня, вода внизу — тёмная, живая, совсем близкая. Несколько секунд они оба молчали, и это молчание не требовало немедленного спасения. Джинни поджала одну ногу под себя, посмотрела на бокал в его руке и на озеро, которое отражало слишком много луны. — Ты всегда сидишь у воды так, будто она тебе должна деньги? Блейз повернулся к ней не сразу. Сначала улыбка появилась в углу рта, потом взгляд. — Только когда вода ведёт себя неплатёжеспособно. Джинни закатила глаза, но улыбнулась. — Это значит? Он посмотрел на её босые ноги на камне, на браслеты, на плечо, открытое вечерней блузой, на лицо, которое сегодня несколько раз менялось и каждый раз становилось ближе к ней самой. — Что она слишком красиво отражает тебя и не платит за привилегию. Джинни рассмеялась не громко, но свободно. Потом стала тише. Ветер прошёл по воде, принёс запах ночных цветов и холодка, который после жаркого дня казался почти сладким. — Забини, ты со всеми так разговариваешь? Он поставил бокал на камень рядом. — Нет. — Почему? — Не все выдерживают. Она посмотрела на него сбоку. — А я? Блейз не ответил сразу. Он вообще часто говорил гладко, но иногда умел молчать не пусто, а так, будто оставлял место для следующего слова. — Ты сегодня прыгнула в озеро так, будто вода должна была подвинуться. Думаю, с выдержкой у тебя порядок. Джинни посмотрела вниз, на тёмную воду у камней. — Я не знала, что можно так устать и не быть разбитой. Блейз не тронул эту фразу сразу, и за это она была ему благодарна. Он не стал делать из неё красивую вещь для немедленного ответа. Просто сидел рядом, пока она сама понимала, что сказала. — После хорошего дня тело тоже требует плату, — произнёс он наконец. — Просто не кровью. Джинни медленно выдохнула. В груди было спокойно. Странно спокойно. Из-за Гарри, который спал где-то наверху и больше не должен был быть её доказательством правильности. Из-за Блейза, который сидел рядом и не пытался занять место, пока оно ещё болело. Из-за Комо, воды, красного купальника, терракотового комбинезона, Пэнсиных слов про санитарную обработку личности, которые оказались смешными ровно до того момента, пока не стали правдой. — Гарри спит, — сказала она. — Я знаю. Норри сообщил это так, будто выиграл войну. Джинни улыбнулась. — Может, выиграл. Блейз посмотрел на неё внимательнее. — Тебе странно? Она не стала уточнять, что именно. Он и так понял. — Да. Но не больно так, как я думала. Я увидела, как он смеётся, и мне не захотелось вернуть всё назад, чтобы иметь право радоваться. Блейз молчал. Джинни потёрла большим пальцем браслет на запястье. — Раньше я бы решила, что это значит, что я плохая. — А сейчас? Она посмотрела на свои босые ноги, на воду, на его руку рядом. — Сейчас думаю, что Пэнси была права. Иногда нужна санитарная обработка личности. Блейз улыбнулся. — Паркинсон будет невыносима, если узнает, что её цитируют у воды. — Значит, не скажем. — Уизли, ты предлагаешь заговор? — Я предлагаю стильную ложь. Он повернулся к ней, и в этом движении было уже меньше игры. — Осторожно. Так начинаются прекрасные вещи. Она встретила его взгляд. — Ты флиртуешь? — Да. — Хорошо. Блейз чуть склонил голову. — Хорошо? — Я проверяла, не кажется ли мне. Он посмотрел на неё так, что вода за их спинами могла бы обидеться на потерю внимания. — Не кажется. На этот раз они замолчали оба. И тишина уже не была пустой.

* * *

Драко связался с Нарциссой поздно, когда терраса опустела, а Гермиона ушла в комнату первой, оставив ему поцелуй у двери и слишком спокойный взгляд, от которого мысли становились менее пригодными для разговора с матерью. Зеркало лежало в тёмном футляре на письменном столе малой гостиной их комнаты. Одно из двух. Драко не мог открыть его как обычную вещь. Каждый раз, когда пальцы касались замка, тело вспоминало тот зал после приговора, Нарциссу в нескольких шагах, авроров по краям, Гермиону с двумя футлярами и сухой голос, объясняющий, что зеркало ищет не титул, а связь. Не фамилию. Не право. Не Малфоевскую кровь как герб на двери. Мать и сына. Тёмная оправа была тёплой уже до вызова. Тонкая серебряная линия по краю не блестела вызывающе, а держала свет глубоко, почти водяно. Пепельный замок Гермионы лежал вторым кольцом, незаметным для чужого глаза, и Драко почему-то каждый раз чувствовал его как её ладонь между ним и миром. Не клетку. Границу. Он сел не сразу. Сначала прошёл к окну, посмотрел на тёмное озеро, на садовые огни, на отражение собственной фигуры в стекле. В отражении у него были мокроватые после душа волосы, расстёгнутая у горла рубашка, кожа темнее у шеи и плеч. Нарцисса действительно заметила бы. Она замечала всё, что касалось его тела, ещё до того, как он сам решал, что с ним всё в порядке. Драко вернулся к столу. Коснулся серебряного края палочкой. — Нарцисса. Стекло не вспыхнуло. Только стало глубже, будто тёмная вода приняла имя и отдала лицо. Сначала в нём появилась не Нарцисса, а свет её комнаты: мягкий, тёплый, осторожный. Потом край кресла, тонкая линия плеча, волосы, собранные ниже обычного, и только потом лицо. Драко понял, что задержал дыхание. Она тоже молчала. Не потому, что связь плохо держала звук. Зеркало работало ровно: серебряная линия у края тихо теплилась, пепельный замок дремал защитным серым кольцом. Нарцисса просто смотрела. Не тем взглядом, которым смотрела в суде. Не тем, которым прикрывала страх перед аврорами, перед приговором, перед фамилией, которая столько лет требовала от неё безупречной неподвижности. Сейчас она смотрела так, как, вероятно, смотрела на него в детстве, когда проверяла, не слишком ли он бледный после болезни и не притворяется ли, что уже здоров. Её пальцы коснулись края зеркала с той стороны. — Ты загорел, — сказала она наконец. Драко не успел приготовиться к такой фразе. Он ожидал вопросов о документах, о Комо, о Гермионе, о Норри, о зеркале, о том, как работает связь. О чём угодно, что можно было выдержать с прямой спиной. Не о солнце на собственной коже. — Немного, — сказал он. Нарцисса улыбнулась едва заметно. Не светски. Не для чужих глаз. Так, как будто улыбка вышла раньше осторожности. — Нет. Заметно. Он отвёл глаза к краю оправы. — На Комо много солнца. — И еды, надеюсь. Раньше он бы отшутился. Обязательно отшутился бы. Но после воды, после обеда, после того, как Тинки дважды назвала его худым, а Норри поставил перед ним вторую порцию без права голоса, сопротивляться было почти смешно. — Еды тоже много. На лице Нарциссы что-то дрогнуло. Не радость ещё. Скорее облегчение, которое слишком долго боялось стать видимым. — Хорошо. Одно слово, а Драко почувствовал его почти физически: как ладонь на затылке, как поправленное одеяло, как детское раздражение от того, что мать снова заметила всё раньше, чем он успел спрятать. Нарцисса смотрела дальше. Медленно, жадно, почти неприлично для женщины, которую всю жизнь учили не выдавать голод ни к чему, даже к жизни собственного сына. Она смотрела на его лицо, на шею, на плечи, на то, как рубашка сидит не на костях, а на теле, которое сегодня плавало, ело, грелось на солнце и устало не от страха. — У тебя появились щёки, — сказала она тише. Драко замер. — Это прозвучало унизительно. Она почти рассмеялась. Почти. Но глаза уже блестели, и смех не вышел, застрял где-то между горлом и болью. — Это прозвучало как радость, Драко. Он хотел ответить. Хотел сказать что-то острое, малфоевское, пригодное для защиты. Что щёки не являются политическим достижением. Что Тинки и Норри, видимо, вступили в международный сговор. Что Гермиона теперь командует отдыхом так же неумолимо, как раньше командовала поиском крестражей. Ничего не вышло. Потому что Нарцисса подняла руку и коснулась своего зеркала кончиками пальцев так, будто касалась не стекла, а его лица. — Я так давно не видела на тебе обычный день. Эта фраза не ударила сразу. Она вошла медленно. Сначала в кожу, туда, где солнце действительно успело оставить след. Потом глубже — в те места, где до сих пор стояли Мэнор, суд, отец, Азкабан, коридоры Хогвартса, шестой курс, шкаф, Метка, чужие голоса, чужие приказы, собственное отражение в зеркалах, где он годами видел не себя, а последствия. Обычный день. Как будто это было что-то огромное. Как будто это стоило дороже золота, фамилии и всех родовых сводов вместе. — Мам, — сказал он, и голос сорвался почти незаметно. Нарцисса услышала. Конечно, услышала. У неё дрогнули губы, но она не отвернулась. Не спряталась в осанку, не сказала что-то общее, не отдала момент обратно приличию. — Прости, — сказала она. Драко поднял глаза резко. — За что? Нарцисса смотрела на него через стекло, и зеркало делало невозможное: оно не приближало её физически, но оставляло слишком мало места для привычной лжи. — За то, что я радуюсь твоему загару так, будто это чудо. Он открыл рот, но она тихо покачала головой. — Нет. Не перебивай. Я знаю, что ты скажешь. Что это смешно. Что на Комо просто солнце. Что ты просто ел. Что это ничего не значит. Драко молчал. Слова действительно стояли у него на языке. Нарцисса выдохнула, и дыхание чуть запотело на её стороне стекла. — Но для меня это значит, что сегодня в твоей жизни был день, который не забрал у тебя ничего. Он только дал. Воду. Солнце. Еду. Сон, надеюсь. — Гарри спит за всех, — сказал Драко глухо. И всё же она улыбнулась. Сквозь блеск в глазах, сквозь усталость, сквозь невозможность обнять его. — Хорошо. Пусть спит. Мистер Поттер, кажется, тоже давно должен был кому-то позволить его не трогать. Драко почти усмехнулся. Почти. Этого оказалось достаточно, чтобы у Нарциссы лицо стало мягче. — Вот, — сказала она. — Что? — Ты почти смеёшься. Он опустил взгляд. Серебряная линия зеркала теплилась под его пальцами. — Сегодня был странный день. — Хороший? Он хотел ответить привычно: приемлемый, терпимый, не худший, достаточно полезный. Но зеркало, созданное для связи, почему-то плохо принимало ложь. Или он просто устал от неё. — Хороший, — сказал он. Нарцисса закрыла глаза. Всего на секунду. Но Драко увидел, как из-под её ресниц всё-таки сорвалась одна слеза. Она быстро убрала её пальцем, с той же аккуратностью, с какой когда-то поправляла ему воротник перед семейными ужинами, будто слёзы тоже должны были соблюдать форму. — Я так боялась, что больше никогда не услышу от тебя это слово, — сказала она. Комната стала слишком тихой. За окнами Комо шумела ночь, где-то далеко в доме, вероятно, Тео ещё не спал, у воды могли говорить Джинни и Блейз, Гермиона ждала в спальне, но всё это отступило. Остались только тёмное зеркало, серебряная линия, лицо матери и её пальцы у стекла. Драко долго не мог ответить. Потом тоже поднял руку. Коснулся своей стороны зеркала. Их пальцы не встретились. Конечно, не встретились. Между ними были стекло, приговор, расстояние, законы, надзор, годы, в которых они оба слишком часто выбирали молчание, потому что в Мэноре стены слушали лучше людей. Но зеркало стало теплее. — Я здесь, — сказал он тихо. Нарцисса закрыла рот рукой. Не как леди Малфой. Как мать, которая всё-таки услышала то, ради чего выжила. — Я знаю, — прошептала она. И вот теперь Драко впервые увидел, как она плачет не от ужаса. Тихо. Без звука. Слишком аккуратно. Но плачет. У него самого защипало в глазах так резко, что он отвернулся бы, если бы мог. Но зеркало держало её, а она держала его взглядом, и отвернуться значило бы снова оставить её одну на той стороне. Он не отвернулся. Нарцисса первой взяла себя в руки, хотя слёзы ещё стояли у неё на ресницах. — Тинки с тобой? — Да. — Она кормит тебя? — С мстительной преданностью. Нарцисса выдохнула почти смехом, и смех вышел мокрым. — Хорошо. — Ты одобряешь заговор против меня? — Если он заставляет тебя есть, да. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Ты говоришь как она. — Значит, Тинки разумна. На этот раз он действительно улыбнулся. Не широко. Не легко. Но достаточно, чтобы Нарцисса увидела. Она провела пальцем по краю зеркала. — Ты стал старше. Драко хотел сказать, что это естественно, учитывая войну, суд и всё остальное. Не сказал. В её голосе не было той очевидности. — Но сейчас, — продолжила она, — впервые за долгое время я вижу не только это. — Что? — Не только то, что у тебя отняли. Он замолчал. Нарцисса смотрела на него так бережно, будто боялась, что слишком прямое слово разобьёт их обоих. — Я вижу, что к тебе что-то возвращается. Он не спросил что. Не смог. Она ответила всё равно. — Цвет. Вес. Упрямство, которое не похоже на страх. То, как ты держишь плечи. Ты всё ещё осторожен, но уже не так, будто каждый коридор может стать ловушкой. Драко посмотрел в сторону спальни. За дверью ждала Гермиона. Не звала. Не торопила. Просто была там — в молочном платье, с распущенными волосами, в комнате, где не нужно было держать лицо ради фамилии. — Это Комо, — сказал он. Нарцисса мягко покачала головой. — Не только. Он не ответил. — Она рядом? — спросила Нарцисса. Драко снова посмотрел на дверь. — Да. — Хорошо. В этом хорошо было столько всего, что он почувствовал его как тяжесть на груди: благодарность, облегчение, доверие, боль от того, что Нарцисса не могла быть здесь, и та странная материнская мудрость, с которой она уже поняла — Гермиона не просто стоит рядом с ним. Она держит для него место в мире, где можно быть живым не по обязанности. — Передай ей... — начала Нарцисса и остановилась. Драко поднял глаза. — Что? Нарцисса посмотрела на него, и в этом взгляде вдруг появилась почти девичья растерянность. Будто благодарность оказалась слишком большой для языка, на котором Малфои привыкли говорить. — Нет, — сказала она после паузы. — Не передавай. Это будет слишком мало. Он почти улыбнулся. — Тогда что? Нарцисса снова коснулась стекла. — Просто будь с ней сегодня добр. Драко молчал. — Не благодарным. Не достойным. Не полезным. Добрым. К ней. К себе, если сможешь. Он сглотнул. — Это сложнее, чем звучит. — Я знаю. Она знала. Именно это делало фразу не советом, а рукой, протянутой через годы. Серебряная линия у края зеркала чуть остыла. Связь не рвалась, но мягко напоминала: ночь не бесконечна, а зеркало, в отличие от людей, умело беречь границы. Нарцисса заметила тоже. — Тебе пора спать. — Это семейное? — Что? — Желание командовать моим сном. На этот раз она улыбнулась почти по-настоящему. — Нет, дорогой. Это материнское. Слово дорогой не прозвучало сладко. Прозвучало как что-то, что выдержало войну. Драко закрыл глаза на секунду, и когда открыл, Нарцисса всё ещё была там. — Спокойной ночи, мама. Она прижала пальцы к своей стороне зеркала. — Спокойной ночи, Драко. Связь погасла тихо. Без вспышки. Как закрытая дверь, за которой наконец остался свет. Драко остался сидеть перед тёмным стеклом. На столе лежал футляр. За окном шумело озеро. Серебро у края зеркала постепенно остывало, но ладонь ещё помнила тепло. Он долго смотрел на своё отражение и видел в нём то, что Нарцисса увидела первой: солнце на коже, чуть больше жизни в лице, плечи, которые держались уже не только на упрямстве. Потом он закрыл футляр. Когда Драко вошёл в спальню, Гермиона сидела на краю кровати в том самом молочном вязаном платье, поджав одну ногу под себя. Украшения она уже сняла. Волосы распустила, и кудри лежали по плечам мягче, чем днём. В полутёмной комнате платье казалось не белым, а тёплым — как свет, который не режет глаза после долгой темноты. Он остановился у двери. Гермиона подняла голову. Она ничего не спросила сразу. И этим почти сломала его окончательно. Драко закрыл дверь за спиной, но не подошёл. Несколько секунд он стоял, держась за ручку, будто тело ещё не решило, можно ли перейти из комнаты, где мать плакала от облегчения, в комнату, где его ждали не с вопросами, а с местом. Гермиона протянула руку. Только тогда он подошёл. Не быстро. Без привычной сухой реплики. Сел рядом и уткнулся лбом ей в плечо, туда, где молочная вязка была тёплой от её кожи. Гермиона провела пальцами по его волосам. — Как она? Он вдохнул. Её платье пахло тёплой тканью, озером, вечерними цветами и ею. После зеркала, после Нарциссиных слёз, после слова дорогой это было слишком много и ровно достаточно. — Она сказала, что я загорел. Гермиона улыбнулась, но пальцы в его волосах остались мягкими. — И? — Что у меня появились щёки. — Ужас. — Унизительно. — Ты переживёшь. Он закрыл глаза. Несколько секунд они сидели молча. За окном вода шевелила ночь, дом дышал вокруг них тихо, где-то далеко могла скрипнуть ступень или закрыться дверь, но в комнате всё это было неважным. — Она плакала, — сказал Драко. Гермиона не остановила руки. — От боли? Он долго молчал, прислушиваясь к вопросу. — Нет. И именно это, кажется, было самым страшным. Он поднял голову не сразу. Когда всё-таки поднял, Гермиона увидела, что глаза у него сухие, но слишком светлые, как после ветра. — От того, что я сказал, что день был хорошим. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не жалостью. Пониманием. Она знала цену обычных слов, когда их слишком долго нельзя было произнести без лжи. Драко снова опустил голову ей на плечо. — Она сказала, что давно не видела на мне обычный день. Гермиона закрыла глаза. Вот теперь стало больно. Не остро. Глубоко. Так болит место, где любовь слишком долго работала только как защита, а потом впервые позволила себе стать радостью. Она обняла его крепче. — Сегодня он был. Драко выдохнул ей в ткань. — Да. Её ладонь опустилась ниже, к его шее. Под пальцами была тёплая кожа, вечерняя усталость, живое напряжение человека, который привык пережидать боль стоя и не просить, чтобы его удержали. — А ты сам? — спросила она тихо. — Что чувствуешь? Он молчал долго. Так долго, что она уже почти пожалела, что спросила. Потом он выдохнул ей в кожу: — Когда ты рядом, я не выживаю. Её рука замерла у него на затылке. — Даже тогда? На шестом курсе? Он чуть усмехнулся, но усмешка не удержалась. — Особенно тогда. В комнате стало тише. Не мертвее. Тише так, как бывает перед правдой, которую больше некуда отложить. — Там было страшно. Больно. Иногда почти невозможно. Но в те редкие минуты, когда я мог быть с тобой... я не чувствовал себя мёртвым. — Драко. — Я не знаю, как это сказать красиво. — Не надо красиво. Он прижался к ней ближе, и ткань её платья мягко потянулась под его пальцами. — С тобой я был живым. Даже когда всё остальное пыталось доказать обратное. В этих словах был шестой курс, коридоры, исчезательный шкаф, чужая Метка, страх, чёрное озеро его окклюменции, её снег, редкие минуты, украденные у ужаса, и то, как они оба тогда держались не за надежду даже, а за доказательство, что внутри всего этого ещё есть кто-то живой. Она обняла его крепче. — Тогда сегодня ты тоже был живым, — сказала она. Он не ответил сразу. Только повернул голову и поцеловал её плечо через тёплую вязку платья. — Да. За окном шумело озеро. Где-то в доме спал Гарри — не тревожно, не урывками, не с лицом человека, которого вот-вот позовут, а глубоко, тяжело, почти до следующего дня. Где-то на балконе Полумна и Тео молчали рядом так осторожно, будто тишина могла испугаться. Где-то у воды Джинни смеялась тише, чем днём, и Блейз отвечал ей голосом, который стал ниже после полуночи. Норри, вероятно, уже составил список завтрашних угроз и спрятал его рядом с завтраком. А в комнате Гермиона держала Драко у себя на плече, чувствуя его дыхание, тяжесть его головы, тепло его рук и то, как день, который не требовал подвига, наконец оставил их без необходимости доказывать, что они имеют право на эту тишину. Драко поднял голову. — Белое платье было жестоким. Гермиона посмотрела на него. — Какое из двух? Он задержался взглядом на её губах. — Видишь, в этом и проблема. Она рассмеялась тихо, почти сонно, и он поцеловал её уже без свидетелей, без воды, без террасы, без чужих шуток, только с остатком озера на коже, молочной вязкой под пальцами и мягкой темнотой комнаты, где выживание наконец отступило достаточно далеко, чтобы его можно было не слышать. На Комо ночь держала форму. Тёплую. Водяную. Живую.