Холодный свет, живое сердце

Во имя Куута́р, света над во́дою хладно́й.

Ты зришь нас. Сего́ довольно.

Да будет тишина покоем душе,

и́бо же сердце без меры слепнет.

· ✦ ·

Начало осени снова пахло сыростью. До дождя дело так и не дошло, но воздух настойчиво тянул влагу из камня, из стылых досок-сушилок, из серых верёвок и солоноватого ветра, шедшего с берега. Небо опустилось так низко, что верх монастырской стены почти растворялся в нём, в это время оно всегда становилось таким близким, холодным, молчаливым. Где-то за кладкой ругались вороны. Их крики тянулись долго, упрямо и повисали в воздухе, а выше, почти под самыми облаками, кружилась стайка стрижей. Там, должно быть, было уже совсем холодно, и всё же они не улетали. Через несколько минут в облаках проступил тонкий просвет. Узкий тёплый луч дотянулся до земли, коснулся камня, высветил мокрый шов между плитами. Пальцы задержались на прищепке чуть дольше, чем требовалось. Захотелось поднять голову, посмотреть туда, где серое небо разошлось светлой полосой… — Коломбина! Не стой столбом, бельё убери, пока не стемнело, — голос сестры Суви ударил со стороны сторожки, и Коломбина моргнула, опустила взгляд, только теперь заметив, что всё ещё держит прищепку между пальцами. — А… Да, сестра Суви. Она подошла к покосившимся сушилкам. Ветер сразу дёрнул ткань, край простыни прилип к рукаву и скользнул по пальцам влажным холодом. Бельё почти высохло, только в складках ещё немного держалась сырость. Коломбина сняла первую прищепку, потом вторую, подхватила полотно обеими руками, чтобы оно не коснулось земли и на мгновение задержала пальцы на шве. В тусклом свете белая ткань почти сливалась с её руками. Она аккуратно сложила простыню, разгладила край ладонью и сразу взялась за следующую. Пальцы сами находили прищепки, подхватывали влажную ткань, складывали угол к углу. Она делала это уже столько раз, что движению почти не требовалось её внимание. Суви стояла у сторожки, и Коломбина чувствовала её взгляд, даже не поднимая головы. Ветер трепал подол платья, холодил щиколотки, шевелил распущенные волосы, отводя несколько прядей за плечо и снова бросая их на спину. Когда корзина наполнилась почти до краёв, Коломбина выпрямилась и посмотрела на Суви. Та стояла, спрятав руки в рукавах, на ткани которых тянулись знакомые строки:

«…чрез меру — ко стойкости, чрез стойкость — ко свету…».

Взгляд скользнул по вышивке и задержался всего на миг. Коломбина знала эти слова так давно, что уже не проговаривала их до конца. Стоило увидеть начало строки, и ровный ритм молитвы сам ложился в дыхание, тот самый, где были холодная вода, свет Куутар и тишина, которую нужно выдержать. Коломбина опустила глаза и, взявшись за последнюю простыню, поймала её, когда ветер дёрнул ткань сильнее прочих. Девушка сняла последнюю прищепку и, прижав бельё к груди, подошла к сторожке. От постройки тянуло старым деревом, воском от фонаря и сырой землёй, а над дверью темнел металлический полумесяц, почерневший от времени и влаги. — Я закончила, — сообщила она, ставя корзину в угол, где доски были суше. Суви быстро опустила глаза на корзину, потом обвела взглядом верёвки. — Прищепки не забудь, — сказала она после короткой паузы. — Спасибо. Да осветит тебя Куутар. Коломбина мягко поклонилась. Ответ слетел с языка раньше, чем она успела задуматься о нём: — Лунный свет наш проводник. Суви едва заметно улыбнулась.

· ✦ ·

Прежде чем пойти в общежитие, Коломбина свернула к монастырской стене. Совсем ненадолго, так, чтобы со стороны это осталось обычным обходом после работы: несколько лишних шагов вдоль стены, поворот у мшистой кладки, возвращение к дорожке между корпусами. После вечерней работы сёстры расходились быстро, во дворе уже становилось пусто и только издали доносились шаги, приглушённые сыростью земли. Никто её не окликнул. До дальнего корпуса было больше тысячи шагов. Коломбина давно запомнила, где дорожка чуть уходит под уклон, где между плитами есть трещина, где ветер сильнее бьёт в плечо, а где на несколько мгновений стихает, будто сам переводит дух. Иногда ей казалось, что ноги помнят этот путь лучше, чем она сама, ведь стоит только пойти вдоль стены — всё остальное выстраивается как нужно: шаг, ещё шаг, поворот головы, ступенька, короткий выдох. Коломбина шла медленно, ведя ладонью по камню. Стена была влажной, прохладной, шероховатой, под пальцами попадались старые неровности, выбоины, тонкие полоски мха, напитанные сыростью. Камень поднимался выше её роста и вечером казался ещё выше. Она едва заметно улыбнулась. Здесь всегда было чуть тише, чем во дворе, звуки будто цеплялись о мшистую кладку и оседали. Даже ветер вдоль стены завывал иначе — менее порывисто — от чего распущенные волосы Коломбины всё время сдувало назад, а потом бросало обратно на спину и плечи. Несколько тёмных прядей липли к щеке, но она не убирала их. В детстве ей казалось, что монастырская стена умеет помнить прикосновения, шаги, дыхание возле камня и короткие остановки тех, кто думал, что остался один. Тогда Коломбина иногда подходила к ней после поручений, задерживалась ненадолго, прикладывала ладонь к холодной кладке и ждала, сама не зная чего. Потом эта остановка стала частью пути, и рука уже сама ложилась на кладку у поворота, скользила по мху, задерживалась на холодном шве перед аркой. Пальцы скользнули по особенно пышной полоске мха. Мягкий, мокрый, он легко прогибался под кожей. Коломбина на миг замедлила шаг, разглядывая, как зелень темнеет в швах между камнями. Здесь мох рос лучше, чем в других местах. Дальше он должен был исчезнуть и стена снова стала бы голой до самой арки у дальнего корпуса. Коломбина знала это так же точно, как знала счёт шагов. Слова всплыли сами, мягко и мелодично, вместе с движением губ, вместе с шагами:

Раз, два, три — под светом луны замри.

Четыре, пять, шесть — Куутар смотрит — она здесь.

Семь, восемь, девять — шёпот знает, где ты.

На последней строке уголки её губ дрогнули. Считалка была старая, из тех, что цепляются к памяти раньше молитв и держатся дольше. Коломбина уже не помнила, откуда знает её. Может быть, услышала когда-то в детстве у кухни, где старшие шептались перед обедом, а может быть кто-то из сестёр бросил её шутки ради. А может, слова просто жили здесь давно, как живут в Нод Крае старые присказки — их редко объясняют, но знают даже те, кто уже не помнит, откуда они взялись. Она повторила только первую строку и подняла голову. Главное здание монастыря стояло выше остальных корпусов — светлое, высокое, ровно сложенное из обтёсанного камня, с узкими окнами и верхним ярусом, который в такую пору почти уходил в цвет неба. В покоях настоятеля, в маленькой башне, примыкавшей к основному корпусу, ещё горел свет. Мягкое жёлтое сияние выделялось на фоне серого вечера и невольно притягивало взгляд. Коломбина задержала взгляд на окне всего на мгновение. Спина сама выпрямилась, плечи собрались, и дневные дела быстро встали одно за другим, ровным проверочным рядом: текст переписан, молитва прочитана, бельё убрано. Она опустила взгляд и пошла дальше. Вороны за кладкой ещё минуту назад перекликались хрипло и зло, а теперь вдруг смолкли. Ветер тоже стих. Несколько шагов прозвучали слишком громко, подошва сухо задела каменную крошку, и Коломбина замедлилась, всё ещё держа ладонь на стене. Она остановилась через несколько неспешных шагов, ладонь осталась на камне. Холод держался в коже дольше обычного, медленно, настойчиво, и это почему-то мешало отдёрнуть руку сразу. Коломбина тихо выдохнула и снова начала считать, почти нараспев, едва двигая губами, чтобы слова легли на шаги и вернули дороге прежний порядок. — …Куутар смотрит— — Отлично! Просто замечательно! Внезапно рявкнул чей-то голос. Женский, молодой, высокий, с чужой для монастыря скоростью. Каждое слово ударяло о кладку слишком резко. За стеной что-то глухо стукнуло. Коломбина моргнула и наклонила голову вбок, прислушиваясь. Звук явно шёл не сверху, не со двора, не от главного корпуса. Он, кажется, был совсем рядом, по ту сторону кладки. — Сначала отказ, а теперь ещё это творчество... Как будто одного этого было мало! Голос приблизился, или ей только показалось. Коломбина осторожно наклонилась к стене. Камень пах как обычно — влагой, мхом и осенней сыростью. — Это… от стены? — спросила она и, помедлив, наклонилась еще ближе, почти касаясь щекой влажного камня. — Я имею в виду… голос сейчас был из неё? С той стороны повисла тишина. — …Да, разумеется, из неё, — спустя пару мгновений сухо ответил тот же голос. — Поразительно. Скажи, это обычный способ проводить вечер у монастырской стены? Коломбина провела пальцами по шероховатому камню. Под рукой ничего не изменилось: та же влажная прохлада, тот же мох во швах. — …Раньше мне не отвечали, — ответила она после недолгой паузы. — Я бы не назвала это беседой, просто иногда слова оказывались рядом со стеной. Молчание за кладкой затянулось, а потом девушка медленно выдохнула. Это было похоже на то как вздыхала Суви, когда Коломбина забывала собрать прищепки в корзинку. — Потрясающе. Меня не пустили дальше ворот, развернули обратно, хотя все бумаги были проверены и заверены, а первым человеком, который мне здесь попался, оказалась девушка, объясняющая мне, что разговаривала со стеной, только без взаимности. Хаа… — за стеной послышался громкий выдох. Голос будто уже пожалел, что ответил. Коломбина не сразу разобрала всё сказанное. Слова проходили слишком быстро, зато сам голос удерживался жёстко и с такой силой, будто каждое слово могло отбить от стены мелкую каменную крошку. — Я говорила не совсем со стеной, — произнесла Коломбина наконец, всё ещё вслушиваясь в голос, как будто так можно было точнее понять его форму. — Скорее в окружении стены. Это немного другое. — Конечно. Это, разумеется, всё меняет, — с той стороны послышался короткий высокий смешок. Фраза прозвучала как согласие, но что-то в голосе не совпадало со словами. Коломбина задержалась на этом несовпадении, как задерживалась у незнакомого шва в ткани, не понимая, с какой стороны его расправить. — Я сказала что-то не то? — спросила она тише. — Пока что ты говоришь так, как будто решила проверить, сколько ещё у меня осталось терпения. Коломбина опустила глаза на тёмные зазоры между камнями. — У вас его мало? — вопрос вырвался сам собой. По ту сторону стены что-то зашуршало, похожее на бумажные листы. — Уже почти нет, — сухо ответила девушка. — Так что давай попробуем без загадок. Ты ведь здесь живёшь? — Да, — сказала Коломбина, а потом продолжила, потому что одного «да» ей показалось недостаточно. — Я живу здесь, наверное, почти столько, сколько себя помню. На этот раз пауза была короче. — Хорошо, — произнесла девушка, и хоть колкость в голосе никуда не делась, но, кажется, звучала спокойнее. — Значит, эта беседа может быть полезной. Вас ведь выпускают наружу? Последнее слово прозвучало неприятно, инородно. Коломбина нахмурилась и машинально сильнее прижала ладонь к камню. — Наружу? Это как будто совсем отдельное место, — ответила она не сразу. — Я иногда выхожу за ворота, если вы об этом, потом возвращаюсь. — Вот именно об этом я и спрашиваю, — отрезала девушка. — Ты выходишь, когда сама хочешь, или когда тебе разрешают? Коломбина молчала чуть дольше. Вопрос был поставлен так, будто между этими вещами пролегала ясная граница. Она попыталась её найти. — Обычно это не очень различается, — сказала она, немного подумав. — Если нужно выйти, значит выходят. — Удивительно удобная система. С той стороны послышался короткий резкий выдох. Коломбина снова уловила в словах странную интонацию, которая оставалась не до конца ясной. — Здесь многое устроено удобно, да. — … Ладно, — девушка за стеной медленно вдохнула и затем выдохнула, и так несколько раз. — Тогда иначе. Чтобы выйти за территорию монастыря, тебе нужно чьё-то разрешение? Коломбина задумалась, перебирая внутри знакомые правила: о часах, о работах, о том, кому куда можно, кому нельзя, кого предупреждают заранее. Мысли двигались не спеша. — Если настоятель не запретил, то можно, — сделала вывод Коломбина. — Вот как. Если не запретил, — повторила девушка медленно и очень сухо. — Какая щедрость. Свободной рукой Коломбина коснулась маленького серебряного медальона в виде полной луны на груди. — Это не щедрость, — произнесла она не сразу, всё ещё держа пальцы на медальоне. — Просто если что-то запрещают, значит на это посмотрели отдельно. А когда не запрещают — оно остаётся в общем порядке. Так ведь спокойнее. Девушка не перебила. Бумага за стеной зашуршала размереннее и Коломбина сама не заметила, как рука опустилась сама. — То есть, — произнесла собеседница медленнее прежнего, — тебе не говорят «можно». Тебе просто не говорят «нельзя». — Да, — сказала Коломбина. — Чаще всего так. — И тебя это устраивает? Коломбина чуть повернула голову, словно сквозь камень можно было бы увидеть, с каким лицом был задан вопрос. — Я не думала об этом как о том, что должно устраивать или не устраивать. Это просто означает, что на тебя не направили отдельное внимание. Иногда это хорошо, — последние слова ушли тише, чем остальные. — Ладно. Допустим. Тогда ещё один вопрос. С людьми снаружи вам здесь разговаривать разрешают? — когда девушка заговорила снова, голос снова стал немного повышенным. Коломбина чувствовала её раздражение даже сквозь кладку, как чувствовала бы жар от металла, если бы он лежал по другую сторону ладони. Коломбина задумалась над вопросом, правило не вспомнилось сразу, и от этого ей снова стало немного неловко, будто она провалила какую-то проверку. — Не со всеми, — произнесла она наконец. — Иногда можно. Во дворе, на чтениях… или если есть причина. — А сейчас у тебя есть причина? — Сейчас вы со мной говорите, — Коломбина едва заметно сдвинула плечо, сильнее прижимаясь к камню. — Наверное, это и есть причина, было бы невежливо молчать в ответ. С той стороны послышался звук, похожий на короткий невесёлый смешок. — У тебя удивительный талант отвечать так, что после этого приходится задавать ещё два вопроса вместо одного. — Я могу попробовать отвечать короче… — Не надо, — отрезала девушка слишком быстро. Потом, уже чуть спокойнее, продолжила. — Оставь как есть, я разберусь. И только после этого Коломбина почувствовала, что злость по ту сторону стены впервые за всё это время отступила на шаг и перестала биться о всё сразу. За стеной снова послышался тот же резкий, знакомый скрип, будто острое перо скользило по бумаге, царапая её на ходу. Потом последовало быстрое перелистывание и какой-то металлический отзвук. Коломбина слушала, не сразу понимая, что именно слышит. Здесь звуки обычно были другими — шелест ткани, шаги, тихий звон посуды, поскрипывание деревянных полов, шорох молитвенных страниц, которые переворачивали бережнее. — Послушай, — голос снаружи вырвал её из мыслей. — Мне нужно закончить важную работу, а меня сюда не пускают, хотя официально должны. Раз уж ты внутри и это, по твоим словам, не нарушает правил, ты можешь просто отвечать на мои вопросы, — последняя фраза прозвучала так, будто спорить с ней не предполагалось. Коломбина задержалась на слове работа. Работа — это бельё, кухня, огород, переписывание текстов, уборка часовни, молитвенное стояние, свечной воск на пальцах или сбор записок. Работа была частью распорядка, а в распорядке у каждой вещи было место. По ту сторону стены, слово почему-то звучало иначе, как будто речь шла не о ежедневном деле, а о чём-то очень срочном и непредсказуемом. Коломбина подняла голову и посмотрела в сторону главного здания и прилегающей галереи. Свет в окне настоятеля всё ещё горел и на миг тёмная полоска у стекла стала похожа на неподвижную фигуру. Коломбина моргнула, и за окном снова остались только рама, жёлтый свет и мутный отблеск двора. Ветер вновь тронул её волосы, несколько длинных прядей скользнули по щеке и задели губы. Коломбина отвела их за спину, чувствуя, как сырость уже успела лечь на них тонкой прохладной тяжестью. — Мне нужно вернуться, — сказала Коломбина тише, — сегодня уже совсем поздно. Она уже представила, как сестра Суви пересчитывает головы перед сном, как в коридоре гасят лишний свет, как двери в жилом корпусе закрываются одна за другой, и плечи сами опустились ниже, а ладонь начала искать край рукава. — Тогда завтра. В это же время, — это прозвучало почти распоряжением, новой строкой в распорядке, только произнесённой чужим голосом. Коломбина замерла. Пальцы сами сильнее легли на камень. — Если настоятель не запретил… — Я же не лезу через стену, — быстро перебила девушка, и в её голосе снова звякнуло нетерпение. — И не собираюсь. Мне не нужно ничего, кроме ответов. Вопросы с моей стороны, внятные ответы с твоей, вот и всё. Коломбина слушала, как за стеной девушка переступает с места на место, как шуршит бумага, как коротко, сдержанно звучит дыхание. Всё это было слишком чужим, слишком выбивающимся из вечерней тишины. — А если я не смогу ответить? — спросила Коломбина наконец. С той стороны послышался короткий выдох. — Сможешь, — сказала девушка так уверенно, что это почти не отличалось от приказа. — Ты уже отвечаешь. Коломбина опустила глаза на мох под ладонью. Он был мягким, холодным, живым только на самой поверхности — чуть сильнее нажмёшь и останется тёмный след. — Я подумаю, — произнесла она после паузы. Девушка за стеной коротко хмыкнула, будто этот ответ её не устроил, но спорить сейчас она не стала. — Подумай, — согласилась она. — Только недолго. — Тогда спрашивайте осторожно. — Это еще почему? — Потому что ответы остаются внутри, — сказала Коломбина. — Иногда они долго не уходят, и потом трудно понять, куда их деть. За стеной на несколько мгновений всё стихло, а затем девушка сказала: — Ты странная… — прежней резкости в этих словах почти не осталось. Коломбина чуть повернула голову вбок и попробовала понять, что именно в её словах оказалось странным. — Это потому, что я разговариваю со стеной? — уточнила она после короткой паузы. За кладкой стало тихо, потом послышался приглушенный звук, будто девушка на миг прикрыла свой короткий сдавленный смех ладонью. — Да, — сухо ответила она в итоге, — и не только поэтому. Коломбина опустила взгляд. Разговор шёл сквозь камень, и в этом всё ещё не было ничего невозможного. — Тогда… всё понятно. — Что именно тебе понятно? — в голосе снова мелькнуло знакомое раздражение. Коломбина медленно провела пальцами по шву между камнями. — Вы за пределами монастыря. Я внутри. Между нами стена. От этого слова всё время ложатся немного не так, им нужно каждый раз перепрыгивать через стену. Странно так разговаривать. За стеной снова установилась тишина. На этот раз без скрежета пера по бумаге, без шагов, без сухого стука. — …Допустим. Логично, — пробормотала девушка, разобрать слова было труднее, чем раньше. Коломбина медленно выдохнула и убрала большой палец из шва между камнями. Значит, на этот раз слова легли правильно. — Тебя как зовут? — спросила девушка после короткой паузы. — Коломбина, — она чуть выпрямилась. — Сандроне, — имя прозвучало твёрдо, звонко и сразу не подошло к этим стенам, к монастырским запискам, к привычным тихим именам, которые Коломбина слышала каждый день. Потом Сандроне коротко хмыкнула. — Завтра. В то же время, Коломбина. Шаги за стеной начали удаляться. Быстрые, всё ещё слишком резкие для этого места. Коломбина осталась у стены ещё на несколько мгновений. Ладонь не сразу отнялась от камня, потом медленно скользнула вниз, задевая холодные швы и мокрый мох. Ветер вернулся первым. Сначала он только тронул край рукава, потом сильнее прошёлся вдоль стены, подхватил распущенные волосы Коломбины, бросил несколько прядей на лицо и снова унёс их за плечи. Следом, будто только этого и ждали, за кладкой снова подали голос вороны. Их хриплый крик разошёлся над двором, задел верхушки тёмных елей у дальнего склона и ещё ненадолго повис в сыром воздухе. Коломбина отступила от стены не сразу. Когда она наконец полностью убрала руку, пальцы показались немного онемевшими. На подушечках осталась влажная крошка мха. Она машинально растёрла её большим пальцем, посмотрела на тёмный след на коже и только потом медленно пошла дальше вдоль стены. До общежития всё так же было больше тысячи шагов. Обычно шаги сами складывались в ровный ряд и счёт держался внутри без усилия. Сегодня он рассыпался. Коломбина поняла это уже на двенадцатом шаге, когда внезапно перестала быть уверенной, был ли предыдущий одиннадцатым, или чужой голос снова встал между шагами и сбил один из них. Она пошла медленнее. Считалка тоже не вернулась. Слова, которые недавно пришли сами, теперь будто разошлись в стороны и не хотели вставать на место. Коломбина попробовала вернуть их почти беззвучно, одними губами: — Раз… два… три… Дальше ничего не было. Вместо следующих строк в памяти снова поднялось имя — звонкое, с сухим металлическим отзвуком. Коломбина провела пальцами по подолу платья, расправляя складку, и подняла голову. Девушка пошла дальше уже вдоль восточной стены, заходя за главное здание монастыря, под арками низкой галереи лежали длинные тени. Из хозяйственного крыла тянуло мылом и свежими простынями, где-то хлопнула дверь, где-то звякнула посуда, и всё это быстро стихло, уступая место знакомой закатной тишине. Чужой голос всё ещё держался внутри — резкий, молодой, слишком прямой. Из-за него сбивался шаг, не возвращалась считалка и даже привычные ответы, которые раньше сами находили место, теперь ложились криво. «Снаружи». Слово тоже осело. Девушка за стеной произнесла его так, будто между «снаружи»и «внутри» лежало большое расстояние. Перед ней одно за другим вставали знакомые места: восточные ворота, куда по утрам подвозили уголь и бочки с провиантом, тропа, ведущая вниз к берегу, двор во время открытых чтений, узкая полоска моря над стеной. Всё это всегда было частью монастыря, а теперь вдруг получило иное название. У входа в жилой корпус было тихо. Под крышей посвистывал ветер, цепляясь за каменный карниз, и слабо дрожал огонёк в лампе у двери. Изнутри доносился ровный шёпот вечерней молитвы — уже ближе к концу, когда слова звучат тише и начинают сливаться друг с другом. Коломбина задержалась на пороге и прислушалась, знакомый ритм лёг поверх вечерней прохлады, поверх ворон, поверх ветра. Коломбина чуть склонила голову и шепотом повторила, пробуя имя на слух: — Сан-дро-не. Имя прозвучало ровнее, но к стенам всё равно не подошло. В нём оставалась сухая твёрдость, поспешность, чужой темп, и когда Коломбина повторила его ещё раз, уже тише, губы всё равно не смогли сделать его мягким. Она отвела с лица прядь волос, пригладила подол и вошла внутрь. Тёплый, сухой воздух коридора сразу коснулся щёк. Запах старого дерева, воска и выстиранной ткани обнял привычно. За дверями уже стихали последние голоса, кто-то негромко кашлянул в дальнем конце коридора, у одной из боковых дверей скрипнула половица. Дверь за спиной Коломбины закрылась мягко. Молитва осталась внутри. Имя — снаружи.