Saraydan Evvel Bir Yara

Волнение было явным, дочери что-то ощутимо мешало даже в глаза посмотреть. Глаза, недавно умолявшие простую женщину продать свой дом для благого дела. Там она и вспомнила тот ужас, заставивший застыть в непонимании что делать и нужно ли бороться со смертью, что исходила от нападающих. Татары. Просто спасением было приближаться на корабле к Стамбулу, в сравнении с возможной судьбой у них, но не оставалось никакого желания как-либо бороться. Лишь свирепое тяжёлое дыхание и голос Марии. Её мягкие упрёки и мольбы о прощении для подруги. А после его растерянность. Три мешочка золота и небольшое, но изящное, украшение. Вот сколько он отдал за ту, что теперь упрекала и солнечными бликами между рыжих прядей. И купил временно, чтобы спасти от толпы и солнца, под которым её кожа становилась бледной. В усадьбе молодого человека, спрятанного и от нечисленных слуг за книгами, наблюдала за ним как за ненавистным вазоном. Ибрагим даже ел как птичка, не отпуская из рук то книгу, то скрипку. Когда он следил за ней как за попугаем, яркость которого не отпугивала, а притягивала. Непонятной оставалась ему девушка, но приятно непонятной бурей, что не прятала в себе совсем ничего. В особенности, злости и раздражения. За одной из дневных трапез их глаза наконец встретились. Слова остались в воздухе, непринятыми никем из тех, кому нужно было поговорить. Хотя бы для выяснения кто они друг другу в это время. Как живут в одной усадьбе, кто кому более далёк и "горько-колкий." - Начни учить язык. - будто приказ отдал, отставив ложку на бордовую салфетку. Лишь более мягко и правильно прозвучала требовательная просьба. - Ибрагим ага? Мне не к чему стремиться без надежды на возвращение. Хоть когда-то. Сестрёнка была, тут... - иногда слова были турецкими, лишь чтобы понять ему точно удалось. - Я дам тебе новую надежду. Если пожелаешь, конечно. - по имени не звал, оно ощущалось чужим в его имении. - Луку вернёшь, может быть? Или себе в постель подготовишь, книжными словами замылив мой взор? - уже злилась, но не достаточно для какого-то вправду резкого действия. - Силу тебе покажу твою, которой не видишь. - покидая стол, молвил. И с тех пор они не говорили три дня, когда вдруг она появилась на пороге рабочей комнаты Ибрагима. Огонёк свечи в лампе дрожал, а он держал на плече скрипку. И первый звук раздражал воздух с её быстрыми шагами. - Прекрати. Или книга, или скрипка. Я тебе на что? Зачем заговорил? - Резко, но не приказ. - В этом доме всё становится приказом, когда я устаю. - кидает, остановившись в нескольких шагах от него. Он медленно поворачивается, желая увидеть это её уставшее состояние. Натыкается на девушку, готовую спорить уже и с самим воздухом. Совсем не отвечающим словам, ею же самой и произнесённым. - Ты всегда врываешься так? - спрашивает без особого интереса. - А ты всегда прячешься за музыкой, когда боишься людей? Тишина. Губы Ибрагима едва дёргаются. Воздух меняется, только как никто ещё не осознаёт. Как и зачем была послана эта перемена. - Я не боюсь людей. - Тогда почему тишина здесь звучит громче тебя? Он касается струны пальцем, но не получает звука. Только приятное ощущение разливается по всему телу, спускаясь пальцем до самих ног. - Ты пришла слушать или разрушать? - достаточно тихо спрашивает. - Я пришла понять, почему ты купил меня. - холод в голосе даёт понять, что ненависть побороть не смогли и добрые намерения в его тёмных глазах. Ещё один резкий звук с помощью смычка. Получил лучший отдых от её недовольного голоса. - Говорили. Недовольство не повод жить одним вопросом. - Ты солгал. - тихо, но довольно чётко произнесла. Его взгляд сомневается в ней, что вызывает ещё более сильный всплеск. Ответ н следует за ним сразу же, лишь и в воздухе не висит до боли долго. - Будь это спасением, не оставил бы здесь как ошибку. - слишком уверенно звучит, как некий приговор их отношениям. Натянутая тишина словно изнуряла его, неспешно опустил скрипку. Девочку из двора не забывал, но эта нравилась куда больше. Да и о Хатидже в разы меньше снов посещало. О девочке, которой отдаст разве лишь нежность, которой та заслуживает. Чтобы она стала мазью ранам молодой вдовы. - Думаешь, ты - ошибка? - Я думаю, что ты боишься сделанного. Взгляд не опускается, но намного дольшим нужного становится. - А ты не боишься? - Меня? - хмыкнула, только звук потерялся в треске огня большой наполной свечи. - Я пережила рынок, цепи, людей куда похуже тебя. Два кратких шага, она ещё ближе. - Тогда скажи... - хотелось покрутить на пальце её яркий локон. - Зачем тут сейчас ты? Девушка смотрит прямо, не ощущая потребности защищаться в первый раз. - Мне не нравится, что именно ты остаёшься тем, кто на меня смотрит... словноя остаюсь ещё живым человеком. Вмиг скрипка оказывается на его плече и звук прорезает воздух, которому преградой становилась между ними его спина. - Осторожнее с этим чувством. - довольно мудро отрезает. - С каким? - он смотрит прямо, но ощущает её всей своей сущностью. - С тем, которое делает тебя свободной. Она не отвечает, меняется взгляд. А потом... он играл, а её голос выводил старую песню, что с трудом помещалась в ноты, что торопились куда-то за море. В Паргу, видимо. Туда, где всё и началось. Где родилась его гордость, которую и надломить жизни удалось с трудом. Первый их поцелуй случился у окна, когда она прижималась к стене от страха, о котором напомнил очередной кошмар. Не радостью обернулся он, пониманием невозможности вернуться к простоте недовольства друг другом. Потом пришёл шехзаде. Тайно явился, глазами присвоив себе её. Один раз всего. и Ибрагим уже перестал бороться. Собрать вещи приказал, во тьму отправил. Хюррем самой пришлось улыбкой осветить себе путь. Но осадок неотпускающей мысль и предательстве остался. Как и у него - ощущения её спасения благодаря тому смирнию, что он однажды проявил вопреки греческой непокорной душе. Тот весенний день остался для них чем-то схожим на этот недавний, когда слёзы появились на её глазах не из-за воспоминаний. Не из-за тех, которыми посвятила их словами. - Михримах, тебя не было... - Из-за письма... Джихангир потерялся в чувстве. Влюблённость захватила его. Все застыли, лишь Ибрагим кинул победный взгляд на султаншу. Вот чего ей удалось добиться своей ненавистью к нему. Теперь часто будет смотреть на что-то столь же невинное. Невинное, каким был его поцелуй в ямочку на щеке от полуулыбки. Единственный настолько желанный, солнце так не стремилось отразиться в пруду султанского сада. Рыжеволосую госпожу будто заставили передумать соответствовать своему имени. Глаза наполнились тоской, женщина чуть ли не поддалась рыданию. Хоть и в том была бы причина, так как понимание сына ранило и отца-повелителя. Его горб не позволял и статусу заслепить себя, как бы не пытались до него донести родители. Правда оставалась таковой. Лишь совсем не от этого слезинка чуть ли не проступила у Хюррем Султан. Вовсе не от этого.