Псы Пустошей

kyu - tempo

***

Первая неделя Союн на Беглеце прошла странно. Она не то чтобы освоилась — скорее, перестала быть чужеродным элементом, как новая деталь в двигателе, которую ещё не притёрли, но уже приняли как часть механизма. Команда привыкла к её присутствию: к тому, что она бесшумно передвигается по коридорам, к тому, что иногда замирает в самых неожиданных местах и смотрит на что-то — на лампу, на панель, на собственные руки, — к тому, что синяя дымка то появляется, то исчезает, выдавая её настроение. Она научилась есть ложкой — это заняло два дня. Научилась говорить спасибо — не как заученную команду, а осмысленно. Научилась различать голоса: низкий гул Намджуна, ворчание Юнги, громкий смех Ирэн, пафосные интонации Чимина, молчание Чонгука. И голос Тэхёна. Этот она узнавала сразу. Он отличался от всех — в нём было что-то тёплое, как гул двигателей в ночном режиме. Но говорить ей всё ещё было трудно. Слова приходили медленно, как будто пробирались через толщу воды. Она знала их — где-то глубоко, в той части памяти, которую не стёрли, — но доставать их было тяжело. Она говорила коротко, рублено, иногда неправильно — и ненавидела это. — Ничего, — сказал ей Тэхён на третий день. — Будешь практиковаться — научишься. Я в детстве вообще картавил. Меня бабушка заставляла читать вслух какие-то дурацкие стихи про космолёты. До сих пор помню: «Летит корабль через пространство, ему не нужно постоянство». — Что такое... постоянства? — спросила Союн. — Постоянство. Это когда что-то не меняется. Как ты. Ты постоянная в своей молчаливости. — Не поняла. — Вот и я не понял. Стихи — это вообще странная штука. Люди рифмуют слова, чтобы звучало красиво, но смысл теряется. Как в песнях. В песнях тоже иногда не понимаешь слов, но все подпеваешь. Она нахмурилась. Тэхён говорил слишком быстро, и половина слов проходила мимо. Но ей нравилось слушать. Его голос был как музыка — даже когда она не понимала смысла.

***

Он приходил каждый день. Это стало ритуалом. По утрам, после завтрака, Тэхён заглядывал в медотсек — позже Союн переселили в крошечную каюту рядом с каютой Ирэн, но первые дни она провела там, — и садился на перевёрнутый ящик. Иногда приносил чай. Иногда — что-то из своей коллекции кассет. Иногда просто приходил и начинал говорить. Он рассказывал ей всё подряд. Про устройство корабля: «Вот этот гул — это второй двигатель, он барахлит, но Шип говорит, что протянет ещё год, а Шип никогда не ошибается». Про планеты, на которых они бывали: «Ксар-4 — это дыра, там всё серое и постоянно дождь, но у них лучшая лапша в секторе, честное слово, я бы туда вернулся только ради лапши». Про музыку: «Вот это — Queen, земная группа, они пели про велосипед, но на самом деле не про велосипед, а про что-то другое, я так и не понял». Союн слушала. Его голос заполнял пустоту, которая раньше была внутри неё. Она не знала, что такое лапша, велосипед или Ксар-4. Но она запоминала слова. Складывала их в голове, как детали конструктора, надеясь, что когда-нибудь они соберутся в цельную картину. — Ты говоришь... много, — сказала она на пятый день. — Ага. Это мой дар. И моё проклятие. — Почему? — Потому что иногда я говорю слишком много не тем людям. Однажды я проболтался контрабандистам, что мы везём груз медикаментов, а не запчастей. Они попытались нас ограбить. Намджун тогда сломал им четыре руки. — Четыре? — У них было по две. Два контрабандиста. Итого четыре руки. Арифметика. — Ариф... метика. — Наука о числах. Два плюс два равно четыре. Просто. Союн посмотрела на свои руки. На пальцах мерцала дымка. — Один плюс один, — сказала она. — Два. — Точно. Ты схватываешь на лету. — Я не схватываю. Я... думаю. Медленно. — Медленно — не значит плохо. Медленно — значит тщательно. Она подняла на него глаза. Он улыбался — своей обычной кривоватой улыбкой, которая появлялась внезапно и так же внезапно гасла. — Ты всегда... говоришь хорошее, — сказала она. — Я говорю всякое. Иногда хорошее, иногда нет. Просто ты ещё не слышала, как я ругаюсь с Шипом из-за распределения энергии. — Ругаешься? — Ругаюсь. Это когда люди кричат друг на друга. Мы с ним часто кричим. Но это не значит, что мы враги. Мы просто... так общаемся. — Вы... враги? — Нет. Мы друзья. Просто странные. Союн кивнула. Она не совсем поняла, как можно кричать на друга и оставаться другом. Но она запомнила и это — положила в копилку слов и смыслов, чтобы разобраться позже.

***

На шестой день к ней пришёл Чимин. Это случилось утром, когда Тэхён ещё не закончил свои капитанские дела — он проверял системы навигации с Юнги, и его ритуальный визит откладывался. Союн сидела в кают-компании, на том самом месте у иллюминатора, которое она заняла с первого дня и которое никто не пытался оспорить. Она смотрела на звёзды. Их было много, и они двигались — медленно, величественно, как огромный механизм, который никто не заводил, но который никогда не останавливался. Чимин вошёл бесшумно — для человека, который обычно сопровождал каждое своё появление пафосными заявлениями, это было необычно. На нём была всё та же белая туника, но теперь заштопанная светящейся ниткой Ирэн — шов переливался в полумраке мягким зелёным светом. Плащ он оставил в каюте. — Можно? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. Союн обернулась. Она всё ещё вздрагивала от неожиданных звуков, но уже меньше. — Да, — сказала она. — Можно. Чимин сел напротив — не на ящик, как Тэхён, а на стул, и даже стул умудрился занять так, будто это был трон. Спина прямая, плечи развёрнуты, руки сложены на коленях. Но лицо было не надменным, как обычно, а скорее... взволнованным? — Я думал, — начал он. — О тебе. — Обо мне? — Спросила она. — Думать... обо мне. — Да, обо мне. То есть о тебе. Я хотел сказать, что... — он замолчал, подбирая слова, и это было так непохоже на него обычного, что Союн заинтересовалась. — Ты не умеешь вести себя в обществе. Она склонила голову набок. В обществе. Слово было знакомым, но смутным. — Ты не знаешь правила, — продолжил Чимин. — Ты не умеешь правильно сидеть. Правильно есть — ну, ты научилась ложкой, но ты держишь её как... как копьё. Ты не знаешь, как обращаться к людям разного статуса. Ты говоришь «ты» всем, даже мне, а я — наследник Небесных Владык. — Ты — Чимин, — сказала она. — Чимин — это имя. А статус — это... положение. Ранг. Я принц. — Принц, — повторила она. — Это важно? — Очень важно! — он подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь. — Этикет — это основа цивилизации! Без этикета мы все превратимся в... в пиратов! — Мы пираты, — сказала Союн. Это было одно из первых слов, которые объяснил ей Тэхён. «Мы типа пиратов, только мы ничего не грабим. Ну, почти ничего. Ну, ладно, иногда грабим, но только плохих». Чимин осёкся. — Мы не пираты. Мы... вольные странники. Но это неважно! Важно то, что тебе нужно научиться вести себя достойно. И я, как самый благородный человек на этом корабле, предлагаю свои услуги. — Какие услуги? — Я буду учить тебя этикету. Союн посмотрела на него долгим взглядом. Она всё ещё плохо понимала абстрактные концепции. Но слово «учить» ей было знакомо — Тэхён говорил, что это значит «помогать знать». Она хотела знать. Она хотела понимать. Поэтому кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Учи.

***

Первый урок этикета состоялся в тот же день после обеда. Чимин выбрал для занятий кают-компанию — по его словам, это было единственное помещение на корабле, которое хотя бы отдалённо напоминает приёмный зал. Он сдвинул стол к стене, освободив пространство, и поставил два стула друг напротив друга. На одном сел сам, на другой усадил Союн. — Начнём с посадки, — объявил он тоном лектора. — Осанка — это первое, что видит собеседник. Твоя спина должна быть прямой. Плечи развёрнуты. Подбородок приподнят, но не слишком — ты не смотришь на собеседника сверху вниз, это высокомерие. Но и не снизу вверх — это подобострастие. Ты смотришь прямо. Глаза в глаза. Понимаешь? Союн выпрямилась. Плечи развернула. Подбородок приподняла. — Так? Чимин обошёл её кругом, разглядывая с разных сторон. — Подбородок слишком высоко. Ты смотришь в потолок. Опусти чуть-чуть. Она опустила. — Теперь слишком низко. Ты смотришь в пол, как провинившийся слуга. Приподними. Она приподняла. — Теперь нормально. Запомни это положение. Союн запомнила. Её тело вообще хорошо запоминало вещи — возможно, это была часть её боевой подготовки. Позы, движения, углы — всё это давалось ей легче, чем слова. — Теперь — приветствие, — продолжил Чимин. — Когда входит человек твоего статуса или ниже, ты можешь просто кивнуть. Вот так — лёгкий наклон головы, не больше. Когда входит человек выше тебя по статусу, ты должна поклониться. Вот так — корпус вперёд, но спина остаётся прямой. Сгибается только талия. Он показал. Движение вышло плавным, отточенным — видно было, что он проделывал это тысячи раз. — Теперь ты. Союн встала. Наклонилась. Получилось дёргано и неестественно — как будто складывалась пополам. — Нет-нет-нет! — Чимин всплеснул руками. — Ты кланяешься, как... как дверь на петлях! Это должно быть плавно! Достоинство! Грация! — Дверь... петли, — повторила она, пытаясь переварить сравнение. — Забудь про дверь. Попробуй ещё раз. Представь, что ты — лебедь. — Кто? Чимин замер. — Ты не знаешь, кто такой лебедь? — Нет. — Это... птица такая. С длинной шеей. Очень красивая. — Птица, — повторила она. — С шеей. Я не птица. — Это метафора! — Мета... фора. — Она нахмурилась. — Это когда одно, а другое. Как уши рыбы. — Что? Союн промолчала в ответ. Чимин потёр виски. Он начинал понимать, что ввязался в предприятие, которое было гораздо сложнее, чем он предполагал. — Ладно, — сказал он. — Забудь про лебедя. Просто попробуй поклониться плавно. Как будто ты... ветка на ветру. — Ветка... на ветру, — она задумалась. Потом наклонилась снова. Получилось чуть лучше. — Уже теплее! Теперь приветствие голосом. Когда ты приветствуешь кого-то, ты должна использовать правильное обращение. Меня, например, нужно называть Ваше Высочество или, в крайнем случае, принц Чимин. — Принц, — сказала Союн. — Ты — Чимин. — Да, но... — Тэхён сказал: на корабле все равны. Нет принцев. Чимин застыл. — Джет так сказал? — Да. — И ты ему веришь? — Да. — Почему? Союн задумалась. Вопрос был сложный. Она не до конца понимала, что значит «верить». Но она знала, что Тэхён говорил ей правду — всегда, даже когда его правда была странной. — Он... хороший, — сказала она наконец. — Ты тоже. Но ты — Чимин. Не принц. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Что-то в её простых словах зацепило его. «Ты тоже хороший». Как будто поставила его в один ряд с Тэхёном, с остальными, со всей командой. И это было... неожиданно приятно? — Ладно, — сказал он, смягчаясь. — Пусть будет Чимин. Но этикету я тебя всё равно научу. Продолжим. Они продолжили. Следующие полчаса Чимин пытался объяснить ей разницу между «ты» и «вы», правила обращения к старшим, правила поведения за столом и ещё десяток вещей, которые казались ему жизненно важными. Союн старалась. Она действительно старалась. Она запоминала слова, повторяла движения, пыталась понять смысл. Но чем дальше, тем больше запутывалась. Когда Чимин начал объяснять, что хлеб нужно резать ножом, а не отламывать руками, она спросила: — Что такое хлеб? И он понял, что проиграл. — Хлеб — это еда, — сказал он упавшим голосом. — Из муки. Его пекут. — У нас нет хлеб. — Да. У нас нет хлеба. У нас рагу. Вечно рагу. — Рагу — хорошо, — сказала она. — Вкусно. Чимин сел на стул и закрыл лицо руками. — Ты невозможна, — пробормотал он. — Абсолютно невозможна. Союн подошла и встала рядом. Она не понимала, что сделала не так. Она старалась. Она выучила поклон. Она запомнила, что спина должна быть прямая. Она даже попыталась быть лебедем, хотя не знала, кто это. Почему он расстроился? — Я... плохо? — спросила она. Чимин поднял голову и посмотрел на неё. На её лице было выражение искреннего, почти детского беспокойства. И он вдруг понял, что дело не в ней. Дело в нём. Он пытался научить её вещам, которые не имели значения. Не здесь. Не на этом корабле. — Нет, — сказал он. — Ты не плохо. Ты хорошо. Просто... этикет — это, наверное, не самое важное. — А что важное? Он задумался. — Быть... собой? — сказал он неуверенно. — Я не знаю. Джет бы сказал что-то такое. — Быть собой, — повторила она. — Я не знаю, кто я. — Никто из нас не знает, — сказал Чимин и вдруг осознал, что это правда. Они сидели в тишине ещё несколько минут. Урок этикета был окончен. Но что-то другое, более важное, только начиналось.

***

Вечером Тэхён пришёл к ней в каюту. Это была та самая крошечная каюта, которую ей выделили после того, как стало ясно, что она не собирается никого убивать. Здесь помещалась только койка, маленький столик и узкий шкаф для одежды. Из одежды у неё всё ещё было только то, что дала Ирэн — свободная рубашка и мягкие штаны. Союн не просила другого. Она вообще мало что просила. Тэхён пришёл с чаем — две кружки на металлическом подносе, который он стащил с камбуза. Он всегда приходил с чем-то: чай, кассета, какая-нибудь ерунда из его коллекции. Союн думала, что это просто предлог. Ему нужно было чем-то занять руки, когда он говорил. — Как день? — спросил он, усаживаясь на край койки. Стула в каюте не было, поэтому он сидел где придётся. — День... был, — сказала она. — Чимин учил. — Этикету наверное? — Да. Я не умею быть лебедь. Тэхён поперхнулся чаем. — Кем? — Лебедь. Это птица. С шеей. Я должна кланяться, как лебедь. Но я не птица, я не знаю как. Он уставился на неё на секунду, а потом расхохотался — громко, от души, запрокинув голову. Смех у него был заразительный, лающий, совершенно не сочетающийся с его обычным ленивым тоном. — Чимин... — выдохнул он сквозь смех, — учил тебя кланяться, как лебедь? — Да. И хлеб надо резать. Но у нас нет хлеб. — Боже мой. — Тэхён вытер выступившие слёзы. — Я должен был это видеть. Почему меня там не было. — Ты был... с Шипом. Двигатели. — Двигатели — это важно, но лебедь важнее. Ладно, в следующий раз я обязательно приду посмотреть. — Урока больше не будет, — сказала Союн. — Чимин сказал: я невозможна. — Он это сказал? — Да. — Вот дурак, — Тэхён всё ещё улыбался. — Ты не невозможна. Ты просто... альтернативно обучаемая. — Что такое это? — По-другому. Ты учишься по-другому. Не так, как все. Это не плохо. — Не плохо, — повторила она. — Но Чимин расстроился. — Чимин всегда расстраивается. Это его божественная натура. Боги вообще легко расстраиваются — почитай мифы. Зевс там, Один... все психовали по любому поводу. — Зевс, — повторила она, пробуя слово. — Древний бог. С Земли. Метал молнии. У него была большая семья, и все друг друга ненавидели. Как у нас, только масштабнее. — У нас... семья? Тэхён замер с кружкой у губ. Вопрос был неожиданный. И сложный. — Типа того, — сказал он после паузы. — Мы не родственники по крови. Но мы... вместе. Заботимся друг о друге. Ссоримся, миримся, едим рагу. Это тоже семья, только выбранная. — Выбранная, — повторила она. — Ты выбрал? — Да. Всех. Намджуна — когда он вытащил меня из драки, в которую я сам влез. Юнги — когда нашёл его в грузовом отсеке и решил, что он слишком умный, чтобы умирать. Чимина — когда он упал с неба, кстати, как ты, только менее драматично. Ирэн — когда мы подобрали её в открытом космосе. Чонгука... — он запнулся. — Чонгука я не выбирал. Он сам выбрал нас. Это другое. — А меня? — спросила Союн. — Что — тебя? — Ты выбрал меня? Тэхён опустил кружку и посмотрел на неё. Она сидела на койке, поджав ноги, и смотрела на него своими сиреневыми глазами. В них был вопрос — простой, прямой, без подтекста. — Ты упала на мой корабль, — сказал он. — Пробила обшивку. Попыталась нас убить. По всем правилам, я должен был выкинуть тебя в шлюз. — Но ты не выкинул. — Нет. — Почему? Он помолчал. Потом улыбнулся — не своей обычной кривоватой усмешкой, а мягко, почти нежно. — Потому что ты смотрела на меня. В первый момент. Когда открыла глаза. Ты смотрела на меня, и там был страх, но не злость. Ты боялась, но не ненавидела. Я подумал: если человек боится, но не ненавидит, значит, он не враг. Просто напуган. Союн опустила глаза. Синяя дымка вокруг её пальцев замерцала — цвет был не тревожным, а спокойным, лазурным. — Я... не враг, — сказала она. — Я не хочу быть враг. — Ты не враг. Ты — Союн. И ты теперь с нами. Она подняла глаза. — С вами, — повторила она. — Это... хорошо? — Это очень хорошо. И она ему поверила.

***

На седьмой день Союн сама подошла к Юнги. Это было значительным событием, хотя никто, кроме неё самой, этого не осознавал. До сих пор она только отвечала, когда к ней обращались. Она никогда не начинала разговор первой. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, дело было в том, что она привыкла. Может быть — в том, что Тэхён каждый день твердил ей про свободу и выбор. А может быть, ей просто стало любопытно. Юнги был в мастерской — крошечном закутке между грузовым отсеком и кормовой турелью. Здесь пахло машинным маслом, озоном от паяльника и чем-то сладковатым — возможно, охлаждающей жидкостью. Стены были увешаны инструментами: гаечные ключи разных размеров, отвёртки, кусачки, какие-то приборы, названия которых знал только он сам. В углу стоял старый динамик, из которого тихо играла музыка — что-то ритмичное, с басами, совсем не похожее на земные кассеты Тэхёна. Юнги сидел за верстаком, склонившись над разобранным стабилизатором. Его хвост лениво свисал со стула, кончик чуть подёргивался в такт музыке. Острые уши торчали из тёмных волос, поворачиваясь то к динамику, то к двери — они жили своей жизнью, улавливая малейшие звуки. Союн остановилась в дверях. Она не знала, как начать разговор. Чимин и Тэхён сами приходили к ней. А теперь ей нужно было сделать первый шаг. Это было страшно и непривычно. Юнги заметил её краем глаза. Уши повернулись в её сторону. — Стоять в дверях — плохая привычка, — сказал он, не оборачиваясь. — Либо заходи, либо уходи. Сквозняк. Союн сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Дверь за спиной закрылась с тихим шипением. — Я... хотела, — начала она. — Что? — Смотреть. — Смотреть, — повторил он. — Смотреть на что? На меня? — Да. Юнги оторвался от стабилизатора и повернулся к ней. Его янтарные глаза сузились — он изучал её. — На что конкретно? — На уши, — сказала Союн. В мастерской повисла тишина. Юнги моргнул. — На уши, — повторил он тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Да. Они... другие. Не как у меня. Не как у Джета. Они... — она запнулась, подбирая слово. — Острые. — Я знаю. — И они двигаются. Когда звук — они туда. Я видела. Вчера. Ты стоял спиной, но уши смотрели на дверь. Как ты это делаешь? Юнги положил паяльник на подставку и повернулся к ней полностью. Его хвост перестал лениво болтаться и теперь лежал на полу неподвижно — плохой знак. — Это мои уши, — сказал он. — Они такие, потому что я не совсем человек. Тебе объясняли? Я гибрид. Наполовину Мияу. Кошачья раса. Уши, хвост, глаза — всё от них. — Мияу, — повторила она. — Кошачья. Это звери? — Это раса, — в его голосе зазвучало раздражение. — Разумные существа. Не звери. Просто с другими физиологическими особенностями. — Что такое физио... фио... — Особенности тела. То, как тело устроено. У тебя нет хвоста. У меня есть. У тебя уши круглые. У меня острые. Это физиология. Союн переварила информацию. Потом сделала ещё шаг вперёд. Теперь она стояла совсем близко — достаточно, чтобы разглядеть тонкие волоски на кончиках его ушей. — Можно... трогать? — спросила она. — Нет, — отрезал Юнги. — Нельзя. — Почему? — Потому что это мои уши. Я не люблю, когда их трогают. — Кто-то трогал? — Да. Ирэн. Один раз. До сих пор бегает, когда видит меня с паяльником. Союн кивнула, принимая это как факт. Потом её взгляд переместился ниже — на хвост, который лежал на полу. — А хвост? — спросила она. — Он тоже... трогать нельзя? — Хвост — особенно, — Юнги скрестил руки на груди. — Это очень чувствительная часть тела. Когда кто-то хватает меня за хвост, я... реагирую. — Как? — Плохо. Очень плохо. Шипами. Она вспомнила шипы, которыми он парализовал её при первой встрече. Они вылетели из предплечья, быстрые и беззвучные. Ей не понравилось. Но она не боялась. Почему-то она не боялась Юнги, хотя он явно был не в восторге от этого разговора. — Ты злишься, — сказала она. — Я... сделала плохо? Юнги вздохнул. Его плечи чуть опустились — напряжение спало. — Нет. Ты не сделала ничего плохого. Просто... — он почесал за ухом — своим, острым, кошачьим, — и Союн заметила, что этот жест был совершенно естественным, почти животным. — Меня все спрашивают про уши. И про хвост. Постоянно. «Ой, какие ушки!», «Ой, какой хвостик!», «А можно погладить?» Как будто я не человек, а... экспонат в зоопарке. — Что такое зоопарк? — Место, где держат животных. Для развлечения. Туда приходят и смотрят. — Он поморщился. — Я не животное. Я механик. Лучший в секторе. Но никто не спрашивает меня про двигатели. Все спрашивают про уши. Союн переваривала это. Ей тоже было трудно с вопросами. Все спрашивали, кто она и откуда. А она не знала. И это злило. — Я не буду трогать, — сказала она. — И спрашивать про уши — больше не буду. Юнги поднял бровь. — И что тогда? — Про двигатели хочу, — сказала она. Он моргнул. Потом фыркнул — почти смех. — Ты хочешь спросить про двигатели? — Да. Тэхён сказал: третий барахлит. Что значит «барахлит»? Юнги откинулся на спинку стула. Его хвост снова начал двигаться — на этот раз кончик задумчиво постукивал по полу. — «Барахлит» — значит работает нестабильно. Даёт перебои. Мощность скачет, температурный режим нарушается. Если не починить, может заглохнуть в самый неподходящий момент. — И что делать? — Я делаю. Сейчас меняю стабилизатор тяги — вот эту штуку, — он кивнул на разобранный механизм на верстаке. — Он распределяет нагрузку между камерами сгорания. Если он сломается, двигатель пойдёт вразнос. Тогда — бум. — Бум — это плохо. — Очень плохо. — Ты умеешь... чинить бум? Юнги усмехнулся. Несмотря на всё, эта странная девушка со своей рубленой речью и неудобными вопросами начинала ему нравиться. — Я умею чинить всё, — сказал он. — Это моя работа. — Ты... мастер. — Я гений. Но «мастер» тоже сойдёт. Союн села на свободный ящик у верстака. Без спроса — просто села, как будто это было её место. Юнги хотел что-то сказать, но промолчал. Пусть сидит. Лишь бы не трогала инструменты. — Покажи, — сказала она. — Как чинить. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя чинить стабилизатор? — Да. Хочу... понимать. Корабль. Тэхён много говорит. Но я не понимаю. Ты говоришь... понятнее. — Я говорю понятнее, чем Джет? — Юнги поднял бровь. — Да. Он говорит... кругами. Слова идут туда, потом сюда. Ты говоришь прямо. Как... — она задумалась. — Как двигатель. Гудит ровно. Юнги не знал, комплимент это или нет. Но на всякий случай принял как комплимент. — Ладно, — сказал он. — Смотри. И начал объяснять. Следующий час Союн провела, наблюдая за тем, как Юнги разбирает и собирает стабилизатор тяги. Он показывал ей детали, называл их, объяснял, что к чему подключается и зачем. Половину слов она не понимала. Но сам процесс — точные движения, последовательность действий, логика механизма — был ей странно близок. Как будто где-то в глубине её пустой памяти было что-то похожее. Не воспоминание — скорее, чувство узнавания. Как будто она когда-то тоже что-то чинила. Или разбирала. Или собирала. Когда Юнги закончил и включил тестовый режим, стабилизатор загудел ровно и низко — точно так же, как двигатели Беглеца. — Готово, — сказал он. — Теперь третий не барахлит. — Ты... починил, — сказала Союн. — А ты думала, я шучу? — он вытер руки тряпкой. — Я никогда не шучу. — Тэхён сказал: ты шутишь. Просто злые шутки. — Тэхён много чего говорит. Не всё из этого правда. — А что правда? Юнги посмотрел на неё. Она сидела на ящике, обхватив колени руками, и смотрела на него своими сиреневыми глазами — прямо, открыто, без страха и без вызова. Просто смотрела. — Правда в том, — сказал он медленно, — что ты странная. Но не в плохом смысле. В... любопытном. — Любопытном, — повторила она. — Это хорошо? — Это нормально. Любопытство — это нормально. Оно помогает учиться. Она кивнула. Потом встала и направилась к двери. — Спасибо, — сказала она, обернувшись на пороге. — За уши. И за двигатели. Юнги фыркнул. — Приходи ещё, — сказал он и тут же пожалел об этом. Но слово было сказано. Союн кивнула и вышла. Оставшись один, Юнги посмотрел на дверь, потом на свои руки, потом на починенный стабилизатор. Его хвост тихо постукивал по полу — на этот раз в спокойном, почти довольном ритме. — Странная, — повторил он вслух. — Но любопытная. И вернулся к работе.