Псы Пустошей

Sofia Carson – He Loves Me, But... ***

Беглец приземлился на Ксиларе-Прайм — родной планете расы Ксилари, — когда местное солнце уже клонилось к закату. Посадочная площадка находилась на окраине столицы и представляла собой широкую платформу из белого камня, окружённую светящимися кристаллами, которые служили маяками для кораблей. Когда двигатели Беглеца затихли, на платформе уже ждали четверо ксилари — высокие, стройные, с серебристой кожей, которая переливалась в лучах заката, как полированный металл. Их большие миндалевидные глаза без зрачков смотрели на прибывших с тем особым выражением спокойного достоинства, которое было свойственно их расе. Планета была красивой. Золотистое небо, серебристые облака, бескрайние поля высокой травы, которая переливалась на ветру, как волны океана. Город возвышался над равниной — изящные башни из белого камня, соединённые ажурными мостами, которые, казалось, парили в воздухе без всякой опоры. Купола светились мягким голубым светом, а по улицам текли каналы с прозрачной водой, в которой плавали светящиеся рыбы. Архитектура была одновременно древней и футуристичной — ксилари строили на века, и их технологии были неотделимы от искусства. Каждое здание было произведением искусства, каждый мост — скульптурой, каждый фонтан — симфонией воды и света. Псы вышли из корабля. Тэхён шагал первым, держа в руках артефакт — металлический цилиндр с одним кристаллом вместо трёх. За ним — Юнги, чей хвост нервно подёргивался, и Чонгук, чьё лицо было каменным. Союн шла рядом с Ирэн, оглядываясь по сторонам с детским любопытством. Намджун замыкал строй, и его броня тихо гудела в такт шагам. Чимин, как всегда, пытался принять величественную позу, но его плащ зацепился за трап, и ему пришлось дёргать его, теряя достоинство. Их провели в центральный зал Дома Семи Колонн — высокого здания с куполом из прозрачного кристалла, сквозь который было видно небо. Зал был огромным. Семь колонн из белого камня, покрытых резьбой, уходили вверх на десятки метров, поддерживая купол. Пол был выложен мозаикой, изображающей историю ксилари — сцены войн, открытий, великих путешествий. В центре зала стоял круглый стол из тёмного дерева, за которым сидели четверо Ксилари. Главный переговорщик — старейшина с длинными белыми волосами, заплетёнными в сложную косу, — поднялся навстречу гостям. На нём были церемониальные одежды из переливающейся ткани, которая, казалось, меняла цвет при каждом движении — от глубокого синего до серебристого, от серебристого до тёмно-фиолетового. Его лицо было покрыто тонкими ритуальными узорами, нанесёнными светящейся краской. Он посмотрел на Джета, на артефакт в его руках, на остальную команду и слегка склонил голову — жест уважения. — Псы Пустошей, — произнёс он. Его голос был низким и мелодичным, как звук виолончели, и эхо разнесло его по всему залу. — Вы вернули нам то, что было украдено. Мы благодарны. Наш народ помнит добро, и ваша услуга не будет забыта. Однако... — он сделал паузу, и его глаза, лишённые зрачков, сузились, — артефакт повреждён. Два кристалла отсутствуют. Я вижу только один. Объясните. Тэхён вышел вперёд. Он сделал глубокий вдох — такой глубокий, что его плечи поднялись и опустились, — и его лицо приняло выражение глубокой, искренней скорби. Глаза стали печальными, уголки губ опустились, лоб прорезала морщина. Он прижал руку к сердцу — туда, где под курткой билось сердце, — и начал говорить. Его голос дрожал ровно настолько, чтобы звучать правдоподобно, но не настолько, чтобы казаться наигранным. — Старейшина, — сказал он, и его голос эхом разнёсся под куполом, — я не могу передать словами ту боль, которую мы испытали, когда обнаружили, что артефакт повреждён. Это была не просто миссия. Это была одиссея. Мы пробивались через орды пиратов, которые охраняли свою базу, как церберы охраняют врата ада. Мы сражались с их машинами — турелями, дроидами, автоматическими орудиями, которые стреляли без остановки. Мы столкнулись с их безумными экспериментами — генетически модифицированными монстрами, химерами, которых не должно существовать в природе. Мой корабль, был повреждён. Его обшивка пробита в трёх местах. Мои люди были ранены. Мы истекали кровью, но не останавливались. Мы шли к артефакту, как герои древних легенд, — сквозь огонь, сквозь тьму, сквозь отчаяние. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил, понизив голос до драматического шёпота, который всё равно был слышен в каждом углу зала: — Но когда мы наконец добрались до хранилища... — он осёкся, как будто воспоминания были слишком болезненными. Его рука, лежавшая на сердце, сжалась в кулак. — Пираты уже разобрали артефакт. Они пытались извлечь кристаллы, чтобы продать их по отдельности на чёрном рынке. Два кристалла исчезли — вероятно, были вывезены с базы до нашего прибытия или уничтожены во время финального взрыва, который мы устроили, чтобы навсегда покончить с этим рассадником зла. Мы спасли то, что осталось. Мы рисковали жизнями ради этого. Мы потеряли товарищей — двух дроидов, которые были нам как братья. Мы потеряли почти всё топливо. Но мы не сдались. Мы вернули вам то, что смогли спасти. Он скорбно опустил голову. Его красные волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз — что было очень кстати, потому что в глазах у него плясали искры азарта, совершенно не соответствовавшие скорбной позе. — Простите, что не смогли сохранить его полностью, — закончил он тихо. — Мы сделали всё, что могли. Но даже Псы Пустошей не всесильны. В зале повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит за стенами. Шип стоял, скрестив руки на груди, и его хвост мелко подрагивал — верный признак того, что он изо всех сил сдерживается. Его челюсть была сжата так, что на скулах выступили желваки. Он знал правду. Он знал, что Тэхён сам снял кристаллы. Слышать, как его капитан рассказывает душераздирающую историю про героическую гибель несуществующих дроидов, было почти невыносимо. Почти. Потому что, с другой стороны, Юнги должен был признать: Джет был чертовски убедителен. Чонгук стоял рядом с Юнги. Его лицо было совершенно каменным — ни мускул не дрогнул. Но его пальцы, спрятанные в складках одежды, были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Он тоже знал правду. И он тоже изо всех сил старался не выдать себя. Но в отличие от Шипа, у него был опыт — годы жизни с братом научили его скрывать эмоции за непроницаемой маской. Если бы ксилари могли читать мысли, они бы услышали: «Ты врёшь, Джет. Ты врёшь, и я тебя за это убью. Но потом. Когда мы получим деньги». Союн слушала с интересом. Она стояла, склонив голову набок, и её сиреневые глаза были широко открыты. Она знала, что Тэхён врёт, даже для неё его история звучала не просто убедительно — она звучала как легенда. Она наклонилась к Ирэн и прошептала — так тихо, чтобы не нарушить торжественность момента: — Это звучит... как правда. Ирэн с таким же восторгом закивала. Её глаза горели розовым. — Да! Джет умеет рассказывать! У него талант! Он мог бы быть... этим... как его... который выступает перед людьми и рассказывает истории! — Писатель? — подсказала Союн, вспоминая слово. — Нет, это который пишет! А который говорит — это другое! Оратор! Да! Он мог бы быть оратором! Или писателем! Или и тем, и другим! Он универсальный! — Тогда да. Он — оратор. И писатель. Универсальный. Ксилари переглянулись между собой. Старейшина пристально посмотрел на Тэхёна, потом на артефакт, потом на команду. Его глаза, лишённые зрачков, были непроницаемы, как полированный камень. Он изучал каждого из Псов по очереди — Юнги с его подрагивающим хвостом, Чонгука с его каменным лицом, Намджуна с его невозмутимым видом, Чимина, который пытался принять величественную позу, Ирэн и Союн, которые перешёптывались, как школьницы на уроке. Наконец его взгляд вернулся к Джет. — Это... прискорбно, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но в нём слышалось сомнение. — Мы ценим ваши усилия. Мы ценим вашу жертву. Потеря боевых товарищей — это всегда трагедия, будь то люди или дроиды. Но условия контракта были ясны: полная доставка артефакта в целости и сохранности. Три кристалла. Здесь только один. Мы не можем заплатить оговорённую сумму за неполный предмет. Тэхён мгновенно переключился из режима «скорбящий герой» в режим «торговец». Это произошло так быстро, что, казалось, можно было услышать щелчок переключателя. Его глаза загорелись азартным огнём, спина выпрямилась, руки перестали дрожать. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию. — Уважаемый старейшина, — начал он, и его голос приобрёл те особые интонации, которые обычно ассоциируются с рыночными торговцами, — я понимаю вашу позицию. Я целиком и полностью её понимаю. Контракт есть контракт, условия есть условия. Но позвольте мне напомнить вам о некоторых обстоятельствах, которые, возможно, были упущены из виду. Он начал загибать пальцы. — Первое: мы рисковали жизнями. Не метафорически — буквально. Мои люди истекали кровью. Мой корабль получил пробоины. Если бы не мастерство моего механика, — он указал на Юнги, который стоял с каменным лицом, — мы бы не вернулись вообще. Второе: мы вошли в логово врага. База пиратов была укреплена лучше, чем некоторые военные объекты. Турели, дроиды, автоматические орудия, генетически модифицированные монстры. Мы пробились через всё это. Третье: мы уничтожили базу. Полностью. До основания. Теперь это дымящийся кратер. Пираты, которые угрожали вашему народу и вашим торговым путям, мертвы. Их оборудование уничтожено. Их корабли сожжены. Вы получили не просто артефакт — вы получили безопасность. Разве это не стоит полной оплаты? Четвёртое... — он запнулся, потому что в горле пересохло, но тут же продолжил, — справедливость! Разве справедливость не требует вознаградить тех, кто проливал кровь за ваше дело? Разве древние законы ксилари не гласят, что воин, рискнувший жизнью, достоин награды? Старейшина слушал, не перебивая. Когда Тэхён закончил, он слегка наклонил голову. — Древние законы ксилари действительно гласят это, — согласился он. — Но они также гласят, что контракт должен быть исполнен в точности. Мы — народ воинов-философов. Мы ценим честь. И честь требует соблюдения договорённостей. — Контракт был подписан в чрезвычайных обстоятельствах! — Джет драматично взмахнул рукой, и его куртка взметнулась, как плащ. — Мы не могли предвидеть, что пираты успеют разобрать артефакт! Это форс-мажор! Обстоятельства непреодолимой силы! — Форс-мажор не покрывает частичную утрату предмета контракта, если только это не было оговорено заранее. А это не было оговорено. — Тогда давайте говорить о ценности! — Тэхён подался вперёд, опираясь руками о край стола. Он оказался лицом к лицу со старейшиной — достаточно близко, чтобы видеть своё отражение в его глазах без зрачков. — Основная часть артефакта — вот она. Кристаллы — это, безусловно, важные компоненты. Спору нет. Но они — расходный материал. Их можно восстановить. Их можно вырастить заново — я знаю, что у вас есть технология кристаллического синтеза. А сам цилиндр, корпус, гравировка — это уникальная работа, которой нет цены. Ей тысячи лет. Мы вернули вам сердце артефакта! Без него кристаллы — просто камни. С ним — они обретают смысл. Они становятся частью целого! Старейшина молчал. Трое других ксилари переглянулись и что-то тихо обсуждали на своём языке — мелодичном, певучем, похожем на переливы арфы. Джет ждал, не опуская глаз. Чонгук решил, что пора вмешаться. Он шагнул вперёд — его движение было плавным, но в нём чувствовалась скрытая угроза. Как у змеи, которая ещё не нападает, но уже показывает, что готова. Он встал рядом с Тэхёном, скрестил руки на груди и посмотрел на старейшину своими жёлтыми глазами. — Мы сделали свою работу, — сказал он. Его голос был ровным, спокойным, но в нём звенела сталь. — Мы вернули артефакт. То, что пираты успели снять кристаллы до нашего прибытия, — не наша вина. Мы не могли предвидеть этого. Мы уничтожили базу, чтобы никто другой не пострадал от рук этих преступников. Ваши торговые пути теперь безопасны. Ваши корабли могут летать без страха. Думаю, это стоит полной оплаты. Он не угрожал. Он даже не повышал голоса. Но что-то в его тоне — в том, как он смотрел на ксилари, не моргая, своими ярко-жёлтыми глазами с вертикальными зрачками, — заставило старейшину слегка отступить на полшага. Это была даже не угроза. Это было обещание. Обещание того, что спорить с Псами Пустошей — не лучшая идея. Что Псы всегда получают то, за чем пришли. Ксилари снова переглянулись. Их безмолвное совещание длилось около минуты. Наконец старейшина выпрямился и посмотрел на Тэхёна. — Хорошо, — сказал он. — Мы признаём вашу правоту в некоторых аспектах. Вы действительно рисковали жизнями. Вы действительно уничтожили базу пиратов. Вы действительно вернули основную часть артефакта. Поэтому мы предлагаем компромисс: восемьдесят процентов от оговорённой суммы. Это справедливая цена за неполный артефакт с учётом ваших заслуг. — Девяносто пять! — тут же парировал Джет, не давая паузе затянуться. — Восемьдесят пять. — Девяносто! — Тэхён хлопнул ладонью по столу. — И мы оставляем вам координаты уничтоженной базы! Сможете послать разведчиков и убедиться, что пираты больше не представляют угрозы! А также карту их подземных туннелей — мы прошли их все и знаем каждый поворот! — Карту туннелей? — старейшина приподнял бровь. — Это ценный актив. — Очень ценный! — подтвердил Тэхён. — Там ещё могут быть склады с награбленным! Вы сможете вернуть не только артефакт, но и другие ценности, украденные у вашего народа! Ксилари снова посовещались. На этот раз быстрее — старейшина обменялся несколькими фразами с остальными, и те согласно кивнули. — Девяносто процентов, — сказал он наконец. — Плюс карта туннелей и координаты базы. Это наше последнее предложение. — Договорились! — Тэхён просиял и протянул руку. Ксилари, немного поколебавшись, пожал её — их рукопожатие было лёгким, как прикосновение листа, но в нём чувствовалась сила. Через несколько минут Псы вышли из Дома Семи Колонн. Тэхён держал в руках увесистый мешочек с кредитами — местная валюта, прозрачные кристаллические чипы, каждый из которых стоил определённую сумму. Он подбросил мешочек в воздух, поймал и широко улыбнулся. — Ну вот, — сказал он. — А вы боялись. Всё прошло отлично! Девяносто процентов! Мы богаты! — Ты им соврал, — сказал Шип. Его голос был сухим, как пустыня. — Я им рассказал альтернативную версию событий. Это другое. Это дипломатия. — Ты украл два кристалла и придумал историю про героическую миссию и погибших дроидов. Это враньё. — Это неважно! — Тэхён убрал мешочек в карман куртки и похлопал по нему. — Важно то, что мы получили деньги. И карту туннелей мы им отдадим — там всё равно уже ничего нет. Так что это честная сделка. — Если бы не твоя дипломатия, мы бы получили полную сумму и не врали бы заказчику, — заметил Чонгук. — Скучно, — отмахнулся Джет. — Полная сумма — это скучно. А девяносто процентов, добытые в честном торге с элементами драмы, — это искусство. Вы не понимаете. Союн, которая шла рядом с Ирэн, наклонилась к ней. — Что такое альтернативная версия? — спросила она. — Это когда правда немножко меняется, чтобы выглядеть красивее, — объяснила Ирэн. — Джет это умеет. Он говорит, что это дипломатия. Юнги говорит, что это враньё. Но мне кажется, это где-то посередине. — А, — сказала Союн. — Значит, это как сказка. Но про нас. — Да! Именно! Сказка про нас! Мы — герои! Мы сражались с монстрами, и турелями! — И я была там. И взрывала шарики с Шипом. — Да! Ты была там! Ты крутая! Союн кивнула. Ей нравилось быть частью сказки. Даже если сказка была немножко неправдой.

***

Джет предложил переночевать на Ксиларе-Прайм. Планета была безопасной — ксилари славились своим гостеприимством и строгими законами, которые карали за любое насилие в отношении гостей, — а команда заслужила отдых после всего, через что они прошли. Все согласились без возражений. Беглец остался на посадочной площадке под охраной местных дроидов, а Псы разбрелись по городу — кто куда, кто с кем. Вечерний Ксилар-Прайм был прекрасен. Улицы освещались мягким голубым светом, исходящим от кристаллов, вмонтированных прямо в мостовую. Они пульсировали в такт шагам прохожих, создавая иллюзию, что город дышит. Воздух пах чем-то сладким — местными цветами, которые распускались только на закате и источали аромат, напоминающий смесь ванили и цитруса. Прохожие — ксилари в своих переливающихся одеждах, туристы с разных планет, торговцы, уличные музыканты — двигались неспешно, наслаждаясь прохладой после жаркого дня. Где-то играла музыка — струнный инструмент, напоминающий арфу, но с более глубоким, вибрирующим звуком, который, казалось, проходил сквозь тело и заставлял вибрировать что-то глубоко внутри. Фонтаны на площадях переливались всеми цветами радуги, подсвеченные снизу кристаллами. В каналах плавали светящиеся рыбы, которые оставляли за собой мерцающие следы. Уличные торговцы продавали диковинные фрукты всех оттенков — от ярко-синего до огненно-красного, светящиеся украшения, тонкие ткани, которые меняли цвет от прикосновения, и странные механические игрушки, которые пели, если их завести. Монолит и Ирэн отправились гулять по городу. Они шли по широкой улице, вдоль канала с прозрачной водой, в которой отражались огни кристаллов. Намджун шагал медленно и тяжело, его броня тихо гудела в такт шагам. Ирэн семенила рядом, но не так, как обычно. Она не подпрыгивала, не размахивала руками, не показывала пальцем на каждую красивую витрину. Она просто шла, опустив голову, и её крылья тихо шелестели за спиной. Намджун заметил это. Он не был экспертом в эмоциях — эмоции были для него как иностранный язык, который он учил по самоучителю, — но он знал Ирэн. Ирэн всегда была громкой, весёлой, неугомонной. Когда она становилась тихой, это означало, что что-то случилось. Как если бы птица перестала петь — значит, где-то рядом хищник. Они отошли подальше от толпы, к одному из фонтанов на тихой площади. Фонтан представлял собой скульптуру летящей птицы — символа ксилари, — из крыльев которой струилась вода. Вода падала в бассейн, выложенный светящимися камнями, и создавала переливы света, которые танцевали на стенах окружающих зданий. Вокруг фонтана стояли скамейки, но они были пусты — площадь была тихой, отдалённой от основных туристических маршрутов. Намджун остановился у фонтана и посмотрел на Ирэн. Она стояла рядом, глядя на воду, и её отражение дрожало в брызгах. — Ты тихая, — сказал Монолит. — Обычно ты говоришь. Много. Про всё. Про крылья, про небо, про еду, про то, какая ты крутая. А сегодня молчишь. Это странно. Ирэн не ответила. Она смотрела на воду, на то, как свет кристаллов отражается в брызгах, и её глаза медленно меняли цвет — с розового на бледно-жёлтый, с жёлтого на серый. — Ты расстроена, — продолжил Намджун. — Это видно. Я, конечно, не специалист. Но у тебя плечи опущены, глаза тусклые, и ты молчишь. Когда человек такой — он расстроен. — Я не расстроена, — тихо сказала Ирэн. Её голос был непривычно тихим, почти шёпотом. — Тогда что? Молчание. Фонтан журчал. Где-то вдалеке играла арфа. В канале проплыла стайка светящихся рыб, оставляя за собой серебристый след. — Чонгук меня ненавидит, — сказала Ирэн, и её голос дрогнул. Она резко повернулась к Монолиту. Её глаза вспыхнули — уже не жёлтым, а ярко-голубым, цветом, который Намджун раньше у неё не видел. Голубой означал что-то глубокое, что-то, что она редко показывала. Отчаяние? Боль? — Я это точно знаю! — она говорила быстро, эмоционально, слова выплёскивались, как вода из прорванной трубы. — Я почувствовала! Я эмпат, я не могла ошибиться! Когда я спросила его про Хосока, про то, что Хосок с ним делал, — он посмотрел на меня так... так холодно! Как будто я — враг! Как будто я — один из тех, кто делал ему больно! И внутри у него была такая ненависть! Такая тёмная, такая огромная, такая... такая... — она замялась, подбирая слово, — ...страшная! Она была направлена на меня! Я чувствовала это! Она замолчала, тяжело дыша. Её плечи дрожали, крылья за спиной мелко подрагивали. Намджун слушал. Он не перебивал. Когда она закончила, он медленно кивнул. — Понятно, — сказал он. — И всё?! — Ирэн всплеснула руками. — Я тут рассказываю тебе, что меня ненавидит человек, с которым мы работаем в одной команде, человек, который спас мне жизнь, человек, который... который... а ты говоришь: «понятно»?! — А что я должен сказать? — Что-нибудь! Что угодно! Скажи, что я ошибаюсь! Скажи, что он не может меня ненавидеть! Скажи... — Ты ошибаешься, — сказал Монолит. Ирэн замерла. — Что? — Ты ошибаешься. Чонгук тебя не ненавидит. — Откуда ты знаешь?! Ты не эмпат! Ты не чувствуешь! — Я не чувствую, — согласился Намджун. — Но я вижу факты. А факты таковы: Чонгук спас тебя, когда ты чуть не попала под потолок. Человек, который ненавидит, не спасает. Он игнорирует. Ирэн смотрела на него. Её глаза медленно меняли цвет — с голубого на розовый, с розового на золотой. Надежда боролась с сомнением. — Но я чувствовала... — Ты чувствовала ненависть, — перебил Намджун. — Но ненависть — это сложная штука. Она может быть направлена на много целей одновременно. Или на одну. Или на другую. Как... как если бы ты стояла в комнате, где кто-то кричит, и не знала, на кого кричат. Крик есть, а цель — непонятна. Ирэн задумалась. Её нейросеть анализировала слова Намджуна. Она вспомнила, как Чонгук смотрел на неё в туннеле. Как кричал на неё. Как схватил за плечи. Это была злость. Но была ли она направлена на неё? Или на того, о ком она спросила? — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я запуталась. Очень запуталась. У меня в голове всё перепуталось. Монолит пожал плечами. — Это нормально. У меня однажды так перепутались мысли, что я случайно ударил себя по лицу. Дважды. Джет смеялся целый час. А потом помог мне подняться. И сказал, что даже у Монолита бывают сбои. Ирэн невольно улыбнулась — слабо, но всё же. Она представила, как Намджун бьёт себя по лицу, и это было... забавно. — Вот что я думаю, — продолжил Намджун. — Я много чего не понимаю. Чувства — это не моя область. Но я знаю Чонгука. Чонгук — сложный. Он многое пережил. Брат делал с ним плохие вещи. Очень, очень плохие. Вещи, о которых он не говорит. Когда кто-то спрашивает про брата, Чонгук злится. Но эта злость — не на того, кто спрашивает. Она на брата. Всегда на брата. — Ты... правда так думаешь? — тихо спросила Ирэн. — Это не мнение, — сказал Намджун. — Это наблюдение. Я наблюдал. Чонгук злится на брата. Чонгук не злится на тебя. Он просто... не умеет показывать, что не злится. У него лицо всегда такое, будто он злится. Даже когда он спит. Я проверял. — Ты проверял? — Да. Однажды зашёл к нему в каюту ночью. Он спал. Лицо было злым. Я подумал: «Может, ему снится плохой сон». Но на всякий случай отошёл подальше. Ирэн невольно хихикнула — тихо, но всё же. Этот смех был первым за весь день. — Прими реальность такой, какая она есть, — сказал Намджун. — Я часто это повторяю. Реальность такова: Чонгук тебя не ненавидит. Может, чуть-чуть. Но не сильно. Не так, как врага. — Чуть-чуть? — Ирэн подняла глаза, и в них загорелась искра. — Ты думаешь, он меня чуть-чуть ненавидит? — Да. Чуть-чуть. Как комара, который жужжит над ухом. Комар раздражает. Комар мешает спать. Но его не ненавидят по-настоящему. Его просто... отгоняют. — Это... — Ирэн захлопала ресницами, переваривая информацию, — это лучше, чем сильно! — Значительно лучше, — согласился Намджун. — Сильно ненавидят врагов. Чуть-чуть раздражаются на друзей. Это разные категории. Совсем разные. Ирэн просияла. Её глаза вспыхнули розовым — ярким, сочным, как утреннее небо. Она подпрыгнула на месте, развернула крылья и, не сдерживаясь, подлетела к Намджуну, повиснув у него на шее. Её ноги оторвались от земли, и она буквально обвила его, как ребёнок, который обнимает любимого дядю. — Ты лучший друг! — закричала она. — Самый лучший! Во всей галактике! Во всей вселенной! Ты всегда говоришь правильные вещи! Даже когда они неправильные, они всё равно правильные! — Я просто наблюдаю, — сказал Намджун, но его губы дрогнули в слабой улыбке. — И говорю, что вижу. — Это и есть мудрость! Ты — мудрец! Как те... как их... в древности! Которые сидели на горе и думали! — Я не сижу на горе. Я сижу в грузовом отсеке. И я не думаю, я медитирую. — Одно и то же! — Ирэн отцепилась от него, сделала круг в воздухе и приземлилась обратно. Её глаза сияли. — Я хочу полетать над городом! Посмотреть на него сверху! Здесь так красиво! Кристаллы, башни, мосты, каналы, рыбы, фонтаны! Я хочу увидеть всё-всё-всё! — Лети, — сказал Намджун. — Я подожду здесь. Фонтан успокаивает. И рыбы красивые. — Ты уверен? Я могу остаться! — Нет. Ты хочешь летать. Лети. Я буду здесь. Я никуда не уйду. Я — Монолит. Монолит не двигается. Ирэн кивнула, развернула крылья во всю ширь и взмыла в воздух. Ветер от её крыльев поднял брызги фонтана, и они засверкали в свете кристаллов, как россыпь бриллиантов. Через несколько секунд она уже была высоко над площадью — её силуэт мелькал на фоне закатного неба, оставляя за собой лёгкий светящийся след. Намджун проводил её взглядом. Потом посмотрел на свои руки. Потом на свои плечи — широкие, мощные, но без крыльев. Потом на небо, где Ирэн кружилась между башнями, как птица. Потом снова на свои плечи. — Я тоже хочу посмотреть на город сверху, — сказал он вслух. — Но у меня нет крыльев. Это несправедливо. Он обиженно скрестил руки на груди и надул губы — жест, который совершенно не сочетался с его внушительной фигурой. Он стоял у фонтана, большой и хмурый, как статуя древнего воина, которую по ошибке поставили в парке аттракционов. Мимо проходила пара ксилари, которые с удивлением посмотрели на него, но ничего не сказали — вежливость их расы не позволяла комментировать странное поведение гостей. Сзади послышались шаги. Кто-то кашлянул. Намджун обернулся. Перед ним стояли Чонгук и Чимин. Вид у Чимина был несколько потрёпанный — волосы растрёпаны, плащ помят, на лице застыло выражение человека, который только что пережил интенсивный шопинг с самым требовательным клиентом в галактике. Чонгук, напротив, был собран и мрачен, как всегда. В руке он держал небольшой свёрток, завёрнутый в серебристую ткань — местный материал, который переливался при каждом движении. — Где Ирэн? — спросил Чонгук, оглядываясь по сторонам. Его жёлтые глаза быстро сканировали площадь. Намджун молча поднял руку и указал в небо. Чонгук проследил за его пальцем. Ирэн была высоко — она кружила над башнями, то взмывая к облакам, то пикируя к куполам, то зависая над каналом. Её голографические крылья мерцали в лучах заката, оставляя за ней светящийся след, похожий на хвост кометы. Она была похожа на ангела из древних легенд — тех самых, которые рассказывали на Земле и которые Джет иногда упоминал. Чонгук вздохнул. Это был долгий, тяжёлый вздох человека, который уже привык к тому, что жизнь постоянно подкидывает ему сложности, но от этого они не становятся менее утомительными. — Я так и знал, — сказал он. Он поднял руку, сделал жест — и перед ним в воздухе возникла геометрическая платформа. Прозрачный диск, светящийся мягким золотистым светом, повис в воздухе на уровне его пояса. Чонгук шагнул на него, и платформа выдержала его вес. Он поднял вторую руку — ещё один жест, и над первой платформой возникла вторая, чуть выше. Он шагнул на неё. Потом третья. Четвёртая. Он поднимался в воздух, как по невидимой лестнице, оставляя за собой мерцающие ступени. Чимин проводил его взглядом и покачал головой. — Он мог бы просто открыть портал, — заметил он. — Зачем строить лестницу? — Лестница красивее, — сказал Намджун. — Это непрактично! — Красота не всегда практична. Но она важна. Чимин закатил глаза.

***

Ирэн летела быстро. Она была в своей стихии — в воздухе, на свободе, где ничто не ограничивало её движений. Она то взмывала к облакам, то пикировала к башням, то кружилась вокруг куполов. Её восторженный смех эхом разносился над городом, отражаясь от стен и мостов. Она не заметила, что кто-то поднимается за ней. Чонгук поднимался на платформах, но расстояние между ними не сокращалось. Ирэн была слишком быстрой — её крылья, усиленные нейросетью, позволяли ей развивать скорость, недоступную пешеходу, даже идущему по воздуху. Она то и дело меняла направление, следуя за каким-то внутренним порывом, и Чонгук не мог предугадать её траекторию. Он выругался сквозь зубы. Терпение никогда не было его сильной стороной. — Ладно, — пробормотал он. — По-другому. Он остановился на платформе, развёл руки и открыл портал. Чонгук шагнул сквозь портал и исчез. В ту же секунду другой портал открылся прямо перед Ирэн — так близко, что она едва не влетела в него лицом. Ирэн затормозила. Её крылья резко развернулись, меняя угол атаки, она сделала кульбит в воздухе и остановилась, часто дыша. Из портала вышел Чонгук — он стоял на геометрической платформе, парящей в воздухе на высоте нескольких сотен метров над городом. Закатное солнце освещало его лицо, делая жёлтые глаза почти золотыми, а оливково-зелёную кожу — отливающей медью. — Чонгук! — выдохнула Ирэн. Её сердце колотилось — не от страха, а от неожиданности. — Ты... ты меня напугал! Я чуть не врезалась в портал! В твой портал! В тебя! — Надо было лететь медленнее, — сказал он. — Я не знала, что ты за мной летишь! Ты мог предупредить! По коммуникатору! Или крикнуть! Или... — Ты бы не услышала. А кричать на весь город я не хочу. — А портал открыть перед моим лицом — это нормально?! — Это эффективно. Ирэн хотела возразить, но не нашла слов. Она всё ещё пыталась отдышаться после резкого торможения. Её крылья гудели, платиновые вставки мерцали. — Нам надо поговорить, — сказал Чонгук. Ирэн напряглась. Её глаза на мгновение сменили цвет — с розового на бледно-жёлтый, — но она заставила себя остаться на месте. Не улетать. Не прятаться. Не убегать. — О чём? — спросила она тихо. Ветер трепал её волосы, и жемчужно-розовые пряди развевались вокруг лица, как облака на закате. — О тебе. О том, что происходит. — Чонгук скрестил руки на груди. — Ты весь день сама не своя. Ты пропустила турель. Ты чуть не попала под потолок. Ты молчала, хотя обычно ты говоришь без остановки. Монолит говорит, что ты меня боишься. Это правда? Ирэн опустила глаза. Она смотрела на свои руки, на платиновые вставки, на синеву неба внизу, на далёкий город, который отсюда казался игрушечным. — Я... — она запнулась. Слова давались с трудом. — Я не боюсь. Просто... — Просто что? — Ты меня ненавидишь, — выпалила она. Слова повисли в воздухе между ними. Ветер унёс их, но они всё равно остались — как эхо, которое не затихает. Чонгук уставился на неё. Его лицо, как всегда, было трудно читать, но в жёлтых глазах промелькнуло то ли удивление, то ли раздражение, то ли смесь того и другого. — С чего ты взяла? — спросил он. — Я почувствовала, — сказала Ирэн. Её голос был тихим, но твёрдым. — Когда я спросила тебя про Хосока. Про то, что он с тобой делал. Ты посмотрел на меня так... так холодно. И внутри у тебя была такая ненависть. Такая тёмная. Такая огромная. Я думала, что ты сейчас меня ударишь. Или откроешь портал и отправишь в открытый космос. Или просто уйдёшь и больше никогда не будешь со мной разговаривать. — Я не собирался тебя бить, — сказал Чонгук. — Но ты злился! Очень сильно злился! Я чувствовала! — Да, злился. На Хосока. На брата. Не на тебя. — Но я почувствовала... — Ирэн запнулась. — Я думала, что это на меня. Ты смотрел на меня, когда я спросила. И ненависть была такой сильной. Я не могла ошибиться. — Ты ошиблась, — сказал Чонгук. — Ты — эмпат. Ты чувствуешь эмоции. Но ты не всегда знаешь, на кого они направлены. Ты просто хватаешь всё подряд, как... как пылесос. И делаешь выводы. Не проверяя. — Я не пылесос! — возмутилась Ирэн. — А как это называется? Ты почувствовала ненависть и сразу решила, что она направлена на тебя. Ты не подумала, что я могу ненавидеть кого-то другого. Того, о ком ты спросила. — Я... — Ты спросила про Хосока. Про моего брата. Про человека, который пытал меня годами. Который ломал мои кости и собирал заново. Который сделал меня таким, какой я есть. — Голос Чонгука стал жёстким, но он не кричал. Он говорил ровно, и от этого его слова звучали ещё страшнее. — Когда ты спросила о нём, я вспомнил всё это. Всю боль. Весь страх. Всю ненависть. И я злился. Но не на тебя. На него. Ирэн слушала. Её глаза медленно меняли цвет — с жёлтого на голубой, с голубого на розовый. Она вспоминала. Она анализировала. Она прокручивала в голове тот момент — его лицо, его глаза, его пальцы, сжатые в кулаки, — и пыталась понять. — Значит... — начала она медленно, — ты не ненавидишь меня? — Я тебя никогда не ненавидел, — сказал Чонгук. — Ты меня бесишь. Ты слишком громкая. Ты трогаешь мои вещи. Ты задаёшь глупые вопросы. Ты называешь меня константой. Ты прячешь мои перчатки и говоришь, что это космический ветер. Но ненависть — это другое. Ненависть я берегу для брата. Для тебя у меня... — он запнулся, подбирая слово, — раздражение. Сильное раздражение. Иногда. Ирэн смотрела на него. Её губы дрогнули в улыбке. — Раздражение, — повторила она. — Сильное. — Да. — Как... на комара? — Как на очень громкого, очень навязчивого комара. — Это... — Ирэн захлопала ресницами, — это лучше, чем ненависть! — Значительно, — согласился Чонгук. — Комаров не ненавидят. От них отмахиваются. Иногда прихлопывают, но редко. — Ты хочешь меня прихлопнуть?! — Нет. Я хочу, чтобы ты перестала летать так быстро, чтобы я мог тебя догнать. Ирэн невольно улыбнулась. Напряжение, которое держало её весь день, начало отпускать. Она всё ещё была сбита с толку, всё ещё не до конца понимала, что происходит, но страх отступал. Медленно, как лёд тает на солнце. — Я хочу тебе кое-что дать, — сказал Чонгук и протянул ей свёрток. Ирэн посмотрела на свёрток, потом на Чонгука. Свёрток был завёрнут в серебристую ткань, которая переливалась в лучах заката. — Что это? — спросила она. — Открой. Сама увидишь. Она осторожно взяла свёрток. Ткань была мягкой и прохладной на ощупь, как шёлк. Ирэн развернула её — медленно, аккуратно, боясь повредить то, что внутри. Там лежала заколка. Не та, которую она видела на рынке Пепелища. Та была с гравировкой в виде звёзд и созвездий, с огромным переливающимся камнем, слишком вычурная, слишком кричащая, слишком... не её. Эта была другой. Тонкая, изящная, из тёмного металла, который переливался синим и фиолетовым, как крылья ночной бабочки или как глубокий космос. На ней был небольшой камень — не звёздный сапфир, не бриллиант, а что-то более скромное, но светящееся изнутри мягким, тёплым светом, как звезда в далёкой галактике. Камень был вправлен в оправу в виде цветка — простого, с пятью лепестками, без лишних деталей. Она была красивой. Не кричаще красивой, как та, с рынка. А тихо, скромно, идеально. Она была... правильной. — Чимин помог выбрать, — сказал Чонгук, глядя куда-то в сторону. — Я в украшениях не разбираюсь. Совсем. Я спросил его, разбирается ли он, и он сказал, что да. Потом оказалось, что он разбирается только в коронах, но было поздно. Ирэн смотрела на заколку. На камень, который мерцал, как уголёк. На цветок с пятью лепестками. На тёмный металл, который переливался синим и фиолетовым. Её глаза наполнялись влагой — сенсоры не фиксировали угрозы, но что-то внутри неё переполнялось. — Ты купил мне заколку, — прошептала она. — Ты? Мне? Заколку? — Я должен был, — сказал Чонгук, всё ещё глядя в сторону. — Ты чуть не погибла из-за того, что думала, будто я тебя ненавижу. Считай это компенсацией. За моральный ущерб. — Компенсацией, — повторила Ирэн. — Да. — За моральный ущерб. — Да. — Ты купил мне заколку в качестве компенсации за моральный ущерб. — Ты повторяешь. — Я повторяю, потому что пытаюсь понять! — Ирэн подняла глаза на Чонгука. В них боролись розовый и золотой, как два восхода одновременно. — Ты купил мне заколку. Ты пошёл в лавку. С Чимином. Ты выбрал заколку. Ты потратил деньги. Свои деньги. Чтобы купить мне заколку. И ты хочешь, чтобы я поверила, что это просто компенсация? Чонгук молчал. — Это не просто компенсация, — продолжила Ирэн. — Компенсацию дают, когда причинили вред. Ты не причинял мне вред. Я сама всё придумала. Ты не должен мне ничего. Но ты всё равно купил заколку. Зачем? Чонгук посмотрел на неё. Его жёлтые глаза встретились с её розовыми, и в воздухе повисла пауза — долгая, напряжённая, наполненная чем-то невысказанным. — Ты можешь проверить, — сказал он наконец и протянул ей руку. — Сама. Через прикосновение. Как ты всегда делаешь. Ты хотела знать, что я чувствую. Узнай. Ирэн замерла. Она смотрела на его протянутую ладонь — широкую, с длинными пальцами, с тонкими шрамами на костяшках, с едва заметными следами от старых ожогов. Он никогда не предлагал этого раньше. Никогда. Он всегда отдёргивал руку, когда она случайно касалась его. Он всегда говорил: «Не трогай меня». А теперь стоял и ждал. С вытянутой рукой. На платформе. В небе. На закате. Она медленно, очень медленно, взяла его за руку. Её пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Кожа Чонгука была прохладной — Ксар'Тан имели более низкую температуру тела, чем люди, — но не холодной. Прикосновение было... странным. Незнакомым. И в то же время — правильным. Её нейросеть мгновенно считала эмоциональный фон. Сначала — спокойствие. Глубокое, ровное, как поверхность озера в безветренный день. Не равнодушие — именно спокойствие. Принятие. Чонгук не был напряжён, не был зол, не был раздражён. Он просто... был. И это спокойствие окутало Ирэн, как тёплое одеяло. Потом — что-то ещё. Что-то под слоем спокойствия. Что-то тёплое. Не горячее, не обжигающее, а именно тёплое. Как уголёк в камине. Как звезда в далёкой галактике. Как камень в заколке, которая лежала у неё в руке. Это не было ненавистью. Это не было раздражением. Это было... другое. Ирэн не могла найти этому название — её нейросеть не имела категории для таких эмоций. Но она знала, что это — хорошее. Очень хорошее. Ирэн улыбнулась — широко, радостно, — и её глаза загорелись золотым. Она, не открывая глаз, прижала руку Чонгука к своей щеке. Его ладонь легла на её фарфоровую кожу, и она почувствовала его тепло — не физическое, а эмоциональное. То самое, которое она только что считала. Ей хотелось продлить этот момент. Запомнить его. Сохранить в памяти, как файл, который никогда не будет удалён. И тут она почувствовала смущение. Резкое. Горячее. Как волна кипятка, ударившая в сенсоры. Смущение — его смущение, — смешанное с чем-то ещё, что она не успела проанализировать. — Всё, — сказал он отрывисто. — Хватит. Ты... Чонгук отдёрнул руку слишком резко. Его равновесие, удерживаемое на платформе, было нарушено. Он покачнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Платформа под ним была слишком размером с коробку и она не давала опоры для такого резкого движения. Нога соскользнула. — Чонгук! — крикнула Ирэн. Он падал. Летел вниз, переворачиваясь в воздухе, как тряпичная кукла. Его платформы, которые он создавал, чтобы подняться, рассеялись — он не мог сосредоточиться, чтобы поддерживать их. Ирэн спикировала за ним. Её крылья развернулись на максимальную ширину, ловя воздух. Она понеслась вниз быстрее, чем когда-либо летала, — нейросеть отключила ограничители скорости, и её тело выдержало перегрузку, на которую не было рассчитано. Ветер свистел в ушах, слёзы — уже не от эмоций, а от встречного потока — текли по щекам. Она видела только его — падающую фигуру в тёмной одежде, которая становилась всё меньше и меньше. Но Чонгук успел раньше. За секунду до того, как Ирэн догнала его, он сделал резкий жест. Воздух под ним задрожал, пошёл рябью — и открылся портал. Чонгук провалился в него, исчез, и портал схлопнулся с тихим хлопком. Ирэн пролетела сквозь пустоту, где он только что был, и резко затормозила, разворачиваясь. В тот же миг другой портал открылся над площадью у фонтана. Чонгук вылетел из него — не грациозно, как обычно, а кубарем, — и приземлился прямо на Монолита. Намджун, который, ожидая возвращения Ирэн, отошёл к уличному торговцу, купил себе какой-то местный десерт и только поднёс его ко рту, даже не успел понять, что произошло. Одна секунда — в его руках был десерт, нечто воздушное, кремовое, украшенное светящимися ягодами, которое он предвкушал попробовать. Следующая секунда — удар, крем летит во все стороны, ягоды катятся по мостовой, а на его коленях лежит Чонгук. Намджун медленно посмотрел на свои пустые руки. На остатки десерта, размазанные по его броне. На светящиеся ягоды, которые догорали на мостовой. Потом на Чонгука, который пытался подняться, хватая ртом воздух. — Мой десерт, — произнёс он медленно, и в его голосе звучала искренняя, глубокая растерянность. — Мой десерт превратился в Чонгука. Чонгук попытался что-то сказать, но Намджун ещё не закончил. — Я не знал, что десерты могут превращаться в людей, — продолжил он с абсолютно серьёзным лицом. — Это новый вид десерта? Магический? Я что-то сделал не так? — Монолит... — начал Чонгук. — Я не хотел, чтобы мой десерт превращался в тебя, — перебил его Намджун. — Ты — хороший боец, но не десерт. Ты не воздушный. Ты не сладкий. Ты не покрыт кремом. Хотя... — он задумался, разглядывая пятно крема на плече Чонгука, — теперь немного покрыт. Чонгук вскочил на ноги. Его лицо горело — даже сквозь оливково-зелёную кожу было видно. — Ты превратился из десерта, — повторил Намджун, всё ещё переваривая произошедшее. — Это было неожиданно. Я ожидал вкус. А получил Чонгука. Ты всегда так умел и молчал? — Я не превращался из десерта! — рявкнул Чонгук. — Я упал с неба! Через портал! Это просто совпадение! Намджун нахмурился. Его лоб сморщился от напряжённой работы мысли. Он переводил взгляд с Чонгука на остатки десерта на своей броне, потом на ягоды на полу, потом снова на Чонгука. Прошло несколько долгих секунд. — А, — сказал он наконец. — Теперь понятно. Ты упал на десерт. Десерт не превращался в тебя. Ты просто его раздавил. — Именно! — выдохнул Чонгук. — Это менее интересно, чем превращение, — заметил Намджун с ноткой разочарования. — Но всё равно впечатляюще. — Я иду спать, — резко сказал Чонгук, разворачиваясь. — Но ещё не ночь, — заметил Намджун. — Я. Иду. Спать. Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. Его спина была напряжена, плечи подняты, шаги широкие и размашистые. Он не оборачивался. Ирэн приземлилась в ту же секунду. Её крылья сложились за спиной с громким хлопком. Она видела, как Чонгук уходит, — его фигура удалялась по улице, становясь всё меньше и меньше. — Чонгук! — крикнула она. — Подожди! Но он не остановился. Он свернул за угол и исчез. Намджун, Чимин и Ирэн смотрели ему вслед. Чимин, который всё это время стоял в стороне и наблюдал за развитием событий, медленно перевёл взгляд на заколку в руках Ирэн. Его лицо выражало лёгкий ужас при воспоминании о шопинге. — Это я помог выбрать, — сказал он. — Он заставил меня. Сказал: «Ты наследник Небесных Владык, ты должен разбираться в украшениях». Я пытался объяснить, что я разбираюсь в коронах, а не в заколках. Это совершенно разные вещи! Корона — это символ власти! А заколка — это... это... аксессуар! Но он посмотрел на меня так, что я понял: если я не помогу, он откроет портал и отправит меня в открытый космос. Или в жерло вулкана. Или ещё куда-нибудь. Поэтому я помог. Мы обошли пять лавок! Пять! Он забраковал все заколки, которые я предлагал! Говорил: «Слишком большая», «Слишком блестящая», «Слишком вычурная», «Не подходит по цвету», «Она не будет это носить». Откуда он знает, что ты будешь носить, а что нет?! Он что, эксперт по Ирэн?! — Может быть, — тихо сказала Ирэн. Чимин осёкся. Он посмотрел на неё — на её розовые глаза, на улыбку, которая медленно расползалась по лицу, на заколку, которую она прижимала к груди. — Может быть, — повторила она. — Может быть, он эксперт. И она улыбнулась. Широко. Счастливо. Её глаза сияли розовым и золотым одновременно, как два солнца на рассвете. — Она красивая, — сказал Монолит, разглядывая заколку. — Почти такая же красивая, как мой десерт. Которого больше нет. — Прости, — сказала Ирэн, но в её голосе не было раскаяния. Только счастье. — Я куплю новый, — вздохнул Намджун. — Может быть, завтра. Когда Чонгук перестанет падать с неба. — Это было... впечатляюще, — признал Чимин. — Он сначала шёл по платформам, как герой. А потом упал, как... как... — Как константа, — подсказала Ирэн. — Да! Как константа, которая потеряла равновесие! Ирэн рассмеялась — громко, заливисто, как раньше. Её крылья развернулись, и она закружилась на месте, прижимая заколку к груди. — Он меня не ненавидит! — крикнула она. — Совсем! Вообще! Ни капли! Ни чуть-чуть! Он купил мне заколку! Он дал мне свою руку! Он смутился! Вы видели? Он смутился и упал! — Я видел только свой десерт, — повторил Намджун. — Который теперь на моей броне. — Я куплю тебе новый! — Ирэн подлетела к нему и чмокнула в щёку — звонко, по-детски. — Десять новых! Сто! Тысячу! Миллион! Я куплю тебе столько десертов, сколько ты захочешь! — Мне хватит одного, — сказал Намджун, но его губы дрогнули в улыбке. — И, может быть, второго. На завтра. Если Чонгук снова будет падать. Ирэн рассмеялась и взмыла в воздух. Она летела над площадью, и её смех разносился над городом, как музыка. В руке она всё ещё сжимала заколку. Где-то вдалеке, на улице, ведущей к посадочной площадке, Чонгук шёл быстрым шагом. Его лицо всё ещё горело, и он проклинал себя за то, что потерял равновесие. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он никому не показывал, он был... спокоен. И, возможно, чуть-чуть доволен.