Profundidad

Когда Чонгук впервые ступил на борт «Глубины», ему показалось, что он оказался внутри гигантского металлического легкого, которое дышит не воздухом, а гулом насосов и свистом компрессоров. Прошло два года, но этот звук – низкий, пульсирующий, похожий на сердцебиение спящего кита – так и остался саундтреком его жизни. Он больше не замечал его, как не замечаешь собственное дыхание, но стоило замолчать и тишина становилась оглушительнее любого шума. Станция «Глубина» висела в толще воды на глубине десять тысяч метров, прикованная к океанскому дну якорными тросами и собственным весом. Она была похожа на сюрреалистичную конструкцию из цилиндров и сфер, соединённых герметичными переходами. Плод инженерной мысли, которая бросила вызов самой природе. Снаружи её обшивку покрывал слой биообрастания, где переплетались нити бактериальных матов и крошечные ракушки, а иллюминаторы, похожие на глаза, тускло светились сквозь вечную тьму. Внутри же царил стерильный порядок: светодиодные ленты вдоль коридоров, панели мониторов, влажный фильтрованный воздух с примесью озона и металла. Каждое утро, если можно было назвать утром время, когда искусственный свет включался по расписанию, Чонгук просыпался в своей каюте – узкой, как корабельный кубрик, но с иллюминатором, за которым простиралась бесконечная чернота, иногда прорезаемая вспышками биолюминесцентных рыб. Он потянулся, хрустнув шеей и посмотрел на часы: 06:00 по станционному времени. За окном ни проблеска солнца. Восходы и закаты здесь заменили фазы освещения и организм, вопреки всем биологическим законам, привык к этой лжи. Он встал, натянул чёрную флисовую кофту с эмблемой исследовательского флота и вышел в общий коридор. Металлический пол вибрировал, где-то в недрах станции работал главный циркуляционный насос. Чонгук знал каждую его частоту, каждый сбой, каждое покашливание. Он был главным инженером и «Глубина» стала его телом, его нервной системой. Он чувствовал её неисправности быстрее, чем приборы. – Доброе утро, Чонгук, — раздался голос из динамика интеркома. Мягкий, с лёгкой хрипотцой, капитан Намджун всегда просыпался раньше всех и успевал проверить сводки. – Доброе, — буркнул Чонгук, хотя капитан его не видел. — Как там давление в третьем модуле? – В норме. Но Хосок жаловался на перепад в системе фильтрации. Посмотришь после завтрака. – Посмотрю. Он свернул в столовую, которая была  круглым помещением с низким потолком и панорамным экраном, транслирующим запись поверхности океана: волны, чайки, облака. Это был единственный кусочек неба, который им разрешали видеть. Чонгук всегда садился спиной к экрану, он предпочитал реальность иллюзиям. За столом уже сидели двое: Сокджин, старший офицер и по совместительству главный врач, с идеально уложенными волосами и безупречным маникюром, как ему это удавалось при дефиците пресной воды, оставалось загадкой, и Мин Юнги, геолог с вечно сонными глазами, который пил растворимый кофе так, будто это было последнее удовольствие в мире. –Опять ты без улыбки, — заметил Сокджин, пододвигая к Чонгуку тарелку с рисовой кашей и сушёной морской капустой. — Хоть бы раз поздоровался по-человечески. – Здравствуй, Сокджин, — выдавил Чонгук, садясь. Юнги фыркнул, не поднимая глаз от планшета с сейсмограммами. – Он в порядке. Просто у него режим экономии энергии. –А где все остальные? — спросил Чонгук, оглядывая пустые места. – Чимин дежурит в биолаборатории, — ответил Сокджин. — А наш великий художник-метеоролог, видимо, опять засмотрелся на планктон и забыл про время. Юнги усмехнулся. – Тэхён? Он вчера до двух ночи сидел у микроскопа. Говорил, что нашёл новый вид фораминифер. Чонгук скривился. Ким Тэхён – биолог, прибывший на станцию полгода назад был постоянной головной болью. Он относился к станции не как к инженерному чуду, а как к личной художественной мастерской: рисовал на стикерах, забывал закрывать карантинные боксы, приносил в жилые отсеки пробы воды в открытых контейнерах. Чонгук уже трижды составлял на него рапорты о нарушении техники безопасности, но капитан неизменно прятал их в папку «к рассмотрению», которая, по-видимому, была бездонной. – Кстати, о художниках, — сказал Юнги, кивая в сторону входа. В дверях стоял Тэхён. Даже после бессонной ночи он выглядел так, будто только что сошёл с обложки модного журнала: растрёпанные пепельные волосы, мешки под глазами, но улыбка – солнечная, широкая, совершенно неуместная для глубины в десять километров. Он держал в руках планшет, на экране которого светилось изображение крошечной ракушки с причудливым узором. – Вы только посмотрите, — воскликнул он, подбегая к столу и размахивая планшетом. — Это же Cibicides refulgens, но с аномальной спиралью! Я проверил по каталогу и нигде нет такого! Чонгук брезгливо отодвинул тарелку, чтобы не задеть планшетом еду. – Тэхён, сколько раз говорить – в столовой не место для образцов. – Это не образец, это фотография, — беззаботно ответил Тэхён, плюхаясь на стул рядом с ним. — Я вчера почти сутки не спал, но оно того стоило. Вы представляете, если это новый подвид? Наша станция войдёт в историю. – Войдёт в историю, когда ты случайно разгерметизируешь лабораторию, — буркнул Чонгук. Тэхён надул губы, этот жест он повторял каждый раз, когда сталкивался с скептицизмом инженера. – Ты слишком пессимистичный, Чонгук. А вдруг мы стоим на пороге величайшего открытия века? А ты про разгерметизацию говоришь. – Я стою на пороге величайшего ремонта, потому что ты вчера оставил центрифугу включённой на ночь. У неё почти сгорел двигатель. Тэхён виновато опустил глаза. – Я хотел дождаться осадка... – А осадок не ждал. Следующий раз я отключу тебе питание во всей лаборатории. Юнги хмыкнул в кружку. – Опять утренняя перепалка. Классика. – Давайте без драм, — вмешался Сокджин, нарезая кимчи. — Лучше скажи, Тэхён, ты завтракать будешь? – Нет, я сразу в лабораторию. Сегодня запускаю серию тестов на ферменты. Чонгук закатил глаза, но промолчал. Он знал, что переубедить Тэхёна невозможно. Тот жил своей одержимостью, как жил своим искусством, и эта страсть одновременно раздражала и, если быть честным до конца, завораживала. Чонгук никогда не понимал, как можно так фанатично любить микроскопических тварей, но в глубине души он завидовал этой способности. Видеть прекрасное там, где остальные видят только слизь и бактерии. Первые недели после прибытия Тэхёна были для Чонгука сущим адом. Новый биолог нарушил хрупкую экосистему станции, где каждый знал своё место и свои обязанности. Тэхён не вписывался ни в один шаблон. Он слишком громко смеялся, слишком много говорил, слишком часто трогал вещи, которые не должен был трогать, и, самое ужасное, он постоянно пытался подружиться с Чонгуком. – Ты инженер, — сказал он однажды, подойдя к пульту управления и заглядывая через плечо Чонгука. — А я изучаю жизнь. Мы должны быть союзниками. Ведь станция это живой организм, не так ли? Чонгук тогда резко повернулся, едва не задев локтем чашку с кофе. – Станция это механизм. У неё нет чувств, нет души. А ты, — он ткнул пальцем в грудь Тэхёна, — ты потенциальный источник аварий. Тэхён обиженно поджал губы, но не отошёл. – Ты так думаешь, потому что никогда не смотрел на океан с любовью. Посмотри, — он махнул рукой в сторону иллюминатора, за которым плыли светящиеся точки, — это же танец. Миллиарды жизней, которые существуют независимо от нас. И мы здесь, чтобы их понять, а не просто поддерживать давление в трубах. – Я поддерживаю давление в трубах, чтобы мы не превратились в консервы, — отрезал Чонгук. — А танцы оставь для свободного времени. Тэхён тогда рассмеялся  звонко, искренне так, что Чонгук невольно сбился с мысли. – Ты забавный, Чонгук. Всё время защищаешься. Но я вижу, что ты любишь своё дело. Просто по-другому. — И он ушёл, оставив Чонгука с непривычным чувством: смесь раздражения и… любопытства? С того дня они периодически сталкивались в коридорах, и каждый раз Тэхён пытался вовлечь его в разговор, а Чонгук отвечал односложно или уклончиво. Однако время шло и постепенно инженер начал замечать мелочи: как Тэхён заботливо укутывает контейнеры с пробами, как напевает джазовые мелодии, работая с микроскопом, как его глаза загораются при виде очередной диковины, выловленной батискафом. Эти наблюдения вносили трещину в ледяную броню, которую Чонгук выстроил вокруг себя за годы работы в условиях изоляции. Он знал, что психологи называют это синдромом замкнутого пространства – когда люди в закрытых командах начинают проецировать свои эмоции на окружающих. Но Чонгук был уверен, что он выше этого. Он контролировал свои чувства так же жёстко, как контролировал клапаны подачи кислорода. Эмоции – это помеха, считал он. На глубине, где каждая секунда может стать последней, решения должны приниматься холодной головой. Он выжил благодаря этому принципу. И не собирался его нарушать. Сегодняшний день обещал быть рутинным. После завтрака Чонгук отправился в машинное отделение – сердце станции, где громоздились насосы, генераторы, преобразователи и бесконечные провода, переплетённые в аккуратные жгуты. Здесь пахло машинным маслом, озоном и нагретым металлом. Это был его храм. Он провёл рукой по корпусу главного насоса – тот гудел ровно, без вибраций, и это было хорошо. Хосок, второй инженер, с которым Чонгук делил смены, уже копался в распределительном щитке. – Привет, чувак, — сказал Хосок, не оборачиваясь. У него всегда был бодрый голос, даже когда он чинил засорившуюся канализацию. — Я проверил тот фильтр, о котором говорил Намджун. Там сдохла прокладка. Заменю к обеду. – Хорошо. Ещё что-то? – Да вроде тихо. Разве что в третьем коридоре опять конденсат на трубах, нужно изоляцию проверить. – Возьму на себя. Чонгук полез в шкаф с инструментами, доставая термометры и клещи. Работа отвлекала от мыслей. Он любил эти механические ритуалы: затянуть болт с нужным моментом, откалибровать датчик, протереть контакты. Здесь, среди железа, всё было просто и логично. Если сломалось – почини. Если работает – не трогай. Он провёл в машинном отделении около трёх часов, пока не пришёл Чимин, который был ассистентом Тэхёна. Жизнерадостный парень с мягкими чертами лица и вечно взлохмаченными волосами. – Чонгук-хён, — позвал Чимин, просовывая голову в дверь. — Тэхён-хён просил тебя подойти в лабораторию. Говорит, что давление в карантинном боксе упало. Чонгук вздохнул. Только этого не хватало. – Опять он что-то напортачил. – Не знаю, но он выглядел растерянным. — сказал Чимин, пожимая плечами. — Я бы сам проверил, но он сказал, что нужно именно твоё мнение. – Идём. Лаборатория находилась в противоположном крыле станции. Чонгук шёл по переходу, слыша за стеной плеск воды. Это был аквариумный отсек, где содержали крупных глубоководных обитателей. Он старался не смотреть на них. Огромные глаза, светящиеся приманки, челюсти, усеянные иглами, но иногда они прилипали к стеклу, и от этого становилось не по себе. Лаборатория встретила его полумраком и запахом формалина. Тэхён сидел за столом, уставившись на монитор, где красным мигала индикация давления. – А, пришёл, — сказал Тэхён, поднимая голову. В его голосе не было обычной лёгкости. — Посмотри, я ничего не делал, честно. Просто включил систему, а она выдала ошибку. Чонгук подошёл к боксу - прозрачному цилиндру, внутри которого находилась проба иловой суспензии. Он проверил манометр, давление действительно упало на 0,3 атмосферы. – Ты вчера открывал бокс? – Нет. Клянусь. Я только сегодня утром хотел взять аликвоту, а он уже не держит. Чонгук нахмурился. Он открыл сервисную панель и запустил диагностику. Через минуту компьютер выдал отчёт: микротрещина в сварном шве крышки. Незначительная, но достаточная для падения давления. – Трещина, — сказал Чонгук. — Скорее всего, от температурных циклов. Нужно заменить уплотнитель. – А можно… починить прямо сейчас? — попросил Тэхён, и в его глазах появилась мольба. — У меня там биоматериал, он чувствителен к атмосферному давлению. Если я его вытащу, он погибнет. Чонгук посмотрел на него. Тэхён выглядел искренне взволнованным, даже испуганным. Такого выражения он раньше не видел. Обычно этот биолог улыбался любой неприятности, но сейчас он сжимал край стола побелевшими пальцами. – Ладно, сейчас — неожиданно для самого себя сказал Чонгук. — Я принесу инструменты и запаяю шов. Это займёт полчаса. Но в следующий раз проверяй оборудование перед стартом. Тэхён выдохнул с таким облегчением, будто Чонгук спас ему жизнь. – Спасибо! Огромное спасибо! Я приготовлю тебе кофе, самый лучший, который у нас есть! – Не надо. Просто работай аккуратно, — ответил Чонгук, но уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. За обедом собрались все, кроме Намджуна, который совещался с базой на поверхности по спутниковому каналу. Стол был накрыт в столовой, где пахло тушёным кальмаром и рисом. Сокджин сегодня превзошёл себя. Он был не только врачом, но и неофициальным шеф-поваром, и его стряпня была единственным, что скрашивало монотонность рациона. – Ну как там твоя трещина? — спросил Юнги, обращаясь к Чонгуку. – Запаял. Теперь держит. – Я же говорил, что Чонгук гений! — воскликнул Тэхён, сияя. — Без него мы бы потеряли уникальный образец. – Да что за образец такой, что ты так переживаешь? — поинтересовался Чимин, пододвигая к себе миску с супом. – Это бактериальный мат с гидротермального источника. По предварительным данным, он содержит ферменты, способные расщеплять микропластик. Представляете? Это может быть решением для очистки океанов! Все на мгновение замолчали. Даже Чонгук поднял бровь – это действительно было важно. – Если это правда, — медленно проговорил Юнги, — то мы сделали открытие. – Правда, — уверенно кивнул Тэхён. — Но нужны ещё тесты. Мне нужно собрать больше проб из разных источников. В следующем погружении я хочу спуститься к основанию склона. – А там опасно, — заметил Сокджин. — Давление, температура, плюс нестабильные грунты. – Я знаю, но это единственный способ. Чонгук слушал этот разговор краем уха, но внутри что-то ёкнуло. Тэхён был готов рискнуть ради науки. Это было одновременно восхитительно и безрассудно. Чонгук не мог допустить, чтобы кто-то подвергал себя опасности из-за фанатизма. Но вмешиваться не стал, не его дело. После обеда он ушёл в свою каюту, чтобы немного отдохнуть. Спать ему не хотелось, поэтому он сел за рабочий стол и открыл журнал технического обслуживания. Но мысли уносились далеко. Он вспоминал, как Тэхён улыбнулся, когда Чонгук согласился починить бокс. В этой улыбке не было ни капли фальши, только искренняя благодарность. И это почему-то согревало. Он тряхнул головой, отгоняя посторонние чувства. Работа, только работа. Он должен оставаться профессионалом. Вечером станция погрузилась в режим экономии энергии. Освещение приглушили и коридоры наполнились мягким синим светом. Чонгук решил пройтись по периметру, чтобы проверить звукоизоляцию, иногда его беспокоило, что некоторые швы начинают вибрировать на резонансной частоте. Проходя мимо лаборатории, он заметил, что дверь приоткрыта и оттуда доносится тихое пение. Он заглянул внутрь. Тэхён сидел на вращающемся стуле, скрестив ноги, и рисовал в блокноте что-то углём. На его лице застыло умиротворённое выражение и он напевал мелодию, которую Чонгук не узнавал. – Ты почему не спишь? — спросил Чонгук, входя. Тэхён вздрогнул, но быстро успокоился. – А, это ты. Я не устал. Хотел зарисовать структуру мата до того, как она изменится в консерванте. Он перевернул блокнот и Чонгук увидел изящный рисунок. Переплетённые нити, похожие на кружево с мелкими точками и завитками. Это было красиво. Почти художественно. – Ты ещё и художник, — сказал Чонгук, не скрывая удивления. – Ну, биология и искусство пересекаются чаще, чем кажется, — улыбнулся Тэхён. — Помогает запоминать детали. Он замолчал, глядя на Чонгука. В синем свете его глаза казались почти чёрными, но тёплыми. – Садись, — вдруг предложил Тэхён, указывая на соседний стул. — Я могу нарисовать и тебя, если хочешь. – Зачем? — Затем, что у тебя интересное лицо. Сосредоточенное, серьёзное. Мне нравится передавать такие лица. Чонгук почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он поспешно отвернулся. – Не стоит. Мне нужно проверить системы. – Вечно ты убегаешь, — вздохнул Тэхён, но в его голосе не было обиды. Только лёгкая грусть. — Я не кусаюсь. Но ладно, иди. Только не перетруждайся. Чонгук вышел из лаборатории, но в коридоре остановился, прижавшись спиной к холодной стене. Почему-то сердце билось чаще обычного. Он заставил себя сделать глубокий вдох и выдохнуть. Это ничего не значит. Просто усталость. Прошла неделя. Отношения между Чонгуком и Тэхёном оставались напряжёнными, но в них появилась новая нота, нечто похожее на неловкое доверие. Тэхён больше не лез к нему с дурацкими вопросами, но если они пересекались в столовой или в коридоре, он улыбался, и Чонгук ловил себя на том, что отвечает на эти улыбки, едва заметным кивком или скупым «привет». Остальная команда тоже наблюдала за этой эволюцией с интересом. Намджун, который обычно был занят административными делами, однажды заметил за ужином. – Я рад, что вы находите общий язык. Гармония в коллективе – залог успешной миссии. Чимин хихикнул, пряча улыбку в кружке. Юнги только хмыкнул, а Сокджин многозначительно поднял бровь, но никто не стал комментировать. В субботу, по традиции, была запланирована внеплановая проверка оборудования глубоководного батискафа «Мина». Маленького аппарата, который использовался для забора проб и визуального осмотра склонов. Чонгук готовил его к спуску, проверяя манипуляторы и камеры. Тэхён подошёл к ангару, где стоял батискаф, и с восхищением оглядел его сферическую капсулу из титанового сплава. – Я могу попросить тебя кое о чём? — спросил он. – Смотря о чём. – Когда будешь проводить тестовое погружение, возьми меня с собой. Я хочу посмотреть на источник вживую. Я знаю координаты, это недалеко, примерно в километре от станции по склону. Чонгук нахмурился. – Это не прогулка. Спуск на километр, давление за бортом - тысяча атмосфер. Если что-то пойдёт не так, мы даже не успеем подать сигнал. – Я понимаю, — твёрдо ответил Тэхён. — Но я биолог. Мне нужно видеть экосистему в естественной среде, а не смотреть на то, что принесли манипуляторы. Это поможет моим исследованиям. Чонгук смотрел на него несколько секунд. Тэхён был серьёзен, впервые за всё время Чонгук видел его таким сосредоточенным и непоколебимым. – Если капитан разрешит, — наконец сказал Чонгук. — И если ты будешь выполнять все мои инструкции. – Обещаю! — Тэхён просиял. — Я буду паинькой. – Не радуйся раньше времени. Но Чонгук уже знал, что скажет Намджун. Капитан доверял профессионализму команды, а Тэхён действительно был лучшим специалистом по глубоководной биологии. Вероятно, разрешение будет получено. Погружение назначили на следующий день. Утром они встретились в ангаре. Тэхён был в лёгком гидрокостюме, с приклеенной к виску пульсоксиметрической биркой, на случай резкого перепада давления. Чонгук провёл последний инструктаж, проверяя системы жизнеобеспечения. – Дыши ровно. Не делай резких движений. Если услышишь треск, то сразу говори. – Есть, капитан, — отсалютовал Тэхён, но в его глазах плясали чёртики. Они забрались в капсулу. Чонгук занял место пилота, Тэхён пристроился на пассажирском сиденье, тесноватом, но удобном. Люк герметично закрылся, и внутреннее пространство наполнилось приглушённым гулом. – Начинаем спуск, — сказал Чонгук в микрофон, и станция подтвердила разрешение. Батискаф отцепился от швартовов и начал медленно погружаться. Свет за бортом быстро угас. Сначала голубой, потом синий, потом фиолетовый, и наконец - непроглядная тьма, лишь изредка прорезаемая яркими точками биолюминесценции. Тэхён прильнул к смотровому стеклу, затаив дыхание. – Это невероятно, — прошептал он. — Я видел видео, но это… Это как лететь в космосе. Только вниз. – Космос ближе, чем дно, — ответил Чонгук, следя за приборами. — На глубине десять тысяч метров давление такое, что вода становится твёрже стали. Но это не останавливает жизнь, как ты знаешь. – Да, — кивнул Тэхён. — Здесь живут существа, которые выдержат ядерный взрыв. Они не знают света, не знают солнца. Только химию и давление. Они погружались молча около двадцати минут. Чонгук вёл аппарат по заданному курсу, огибая подводные скалы. Наконец на экранах сонара появился объект - гидротермальное поле, от которого поднимались струи чёрного дыма. – Мы на месте, — объявил Чонгук. — Я зависну на расстоянии трёх метров от источника. Сейчас разверну манипуляторы. Тэхён включил камеру на скафандре и начал запись. Он указывал, в каком направлении двигать манипуляторы и Чонгук послушно выполнял команды. В этот момент они работали в идеальной синхронности - один управлял железом, другой направлял взгляд. – Возьми пробу с того края, где белый налёт, — сказал Тэхён, придвигаясь ближе. Чонгук манипулировал захватом, и вдруг Тэхён вскрикнул: – Стой! Смотри! На скале, слева от источника - что это? Чонгук перевёл камеру и увидел слабое свечение - голубовато-зелёное, пульсирующее. Оно исходило от студенистой массы, покрывающей часть скалы. – Это… я такое видел только в одном образце, — прошептал Тэхён и его голос дрогнул. — Но тот был мёртвый. А этот светится. – Что это? – Не знаю. Но мы должны взять образец. Чонгук помедлил. Инструкции предписывали брать только запланированные пробы, но что-то в этом свечении было странным, гипнотическим. Он взглянул на Тэхёна - тот буквально горел желанием. – Хорошо, — решился Чонгук. — Но осторожно. Он подвёл манипулятор к массе, аккуратно отрезал небольшой фрагмент и поместил его в специальный контейнер. Свечение не погасло - наоборот, стало ярче. Они подняли контейнер на борт и когда батискаф начал всплытие, Тэхён не отрывал взгляда от образца. Его глаза сияли не меньше. – Чонгук, — сказал он тихо, — я чувствую, что это что-то невероятное. Это может изменить всё. Чонгук лишь кивнул, чувствуя странное предчувствие. Что-то подсказывало ему: с этого момента их размеренная жизнь на станции закончилась. Вернувшись в лабораторию, Тэхён сразу поместил гель в карантинный бокс и начал серию тестов. Чимин крутился рядом, помогая настраивать оборудование. Чонгук остался понаблюдать, не потому что ему было интересно, а потому что он не мог уйти. Это свечение притягивало, как огонь мотылька. – Первичный анализ: органическая структура, — диктовал Тэхён в диктофон. — Обнаружены белки с нестандартными аминокислотными последовательностями. Отмечается аномальная проводимость электрических импульсов. Чонгук подошёл к боксу и прикоснулся пальцем к стеклу. Гель внутри чуть заметно сдвинулся - будто отозвался на его прикосновение. – Оно реагирует на движение, — заметил он. – Да, — подтвердил Тэхён, записывая данные. — Это может означать наличие примитивной нервной системы. Или… что-то другое. Они переглянулись. В воздухе повисло напряжение, но не неприятное, скорее предвкушение. Чонгук отошёл от бокса, стараясь скрыть волнение. – Я пойду в машинное. Если что - зови. – Обязательно, — улыбнулся Тэхён и в этой улыбке было столько тепла, что Чонгук на мгновение забыл, как дышать. Он вышел из лаборатории, но перед тем, как закрыть дверь, ещё раз взглянул на Тэхёна. Тот уже склонился над микроскопом, поглощённый работой. И Чонгук понял, что этот человек стал для него чем-то большим, чем просто коллега. Но он отогнал эту мысль, как делал всегда. Ещё не время. Сначала - работа. А чувства… чувства могут подождать. Впереди была ночь и никто не знал, что этот таинственный гель принесёт им сны, которые перевернут их представление о реальности. В своей каюте Чонгук долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отблески индикаторов. В ушах всё ещё звучал голос Тэхёна - взволнованный, горячий, полный веры в чудо. И в груди разливалось что-то тёплое, чему Чонгук не давал названия. – Завтра будет новый день, — подумал он. — Завтра мы продолжим исследовать эту странную слизь. И, возможно, я наконец пойму, что заставляет его так светиться. И что заставляет моё сердце биться быстрее, когда он рядом. Он закрыл глаза, и первая ночь, полная загадок, медленно опустилась на станцию «Глубина».