Бёрн

Руслан

Сердце жестко колотится. Удар за ударом в башке пульсирует одна и та же мысль. «Прекрати». Сжимаю пальцы в теплых волосах и вместо того, чтобы оттолкнуть, тяну его голову обратно и прижимаюсь к обветренному рту. «Хули ты делаешь?» Было так коротко, я даже не понял. И то, как взъебывает и мучает в моменте незавершенная глупость, перевешивает, душит все остальное. И шок, и оторопь, и неслучившийся порыв оттолкнуть. Раздвигаю шершавые губы языком. «Хватит. Хватит, блядь, Руслан». У его слюны кислый привкус шампанского, а у ситуации — ебаного недоразумения. Тимур давит ладонью мне на шею и болюче впивается большим пальцем под подбородком, будто боится даже сидя потерять равновесие. Пробует просто прижаться и нихуя не делать, заведенно дыша мне в рот, потом неловко пихается языком в ответ. Совсем не умеет сосаться. «А что делаешь ты, Руслан? Учишь?» Блядь. «Это вы с Тимуром Тихорским на крыше, куда ты его вытащил». «Ты держишь его». «Отпусти». «Сейчас же». Искры жалят по шее, когда он наконец бросает неуклюжую инициативу, расслабляет ебучий язык и позволяет покрепче взять его рот. Ловлю мелкую дрожь Тимура, чувствую больше веса и реальности происходящего, когда поворачивается и наваливается всем корпусом. Облизывается прямо в грубом, взасос, поцелуе, обнимая мою шею обеими ладонями. Не распробовал. Только включается. Но дольше я не могу. — Стоп, — выдавливаю хрипло, резко отстраняясь и стряхивая руки Тимура. Стремаюсь на него смотреть. На рот его. Покрасневшие, обветренные губы. Отодвигаюсь, спиной вжимаясь в ограждение крыши, и пытаюсь удержать на месте собственную. Что это было? Закат сумасшедший в тему, которого я ждал, пальцы скрестив. Повезло с погодой. Фотки, снятые для меня и про меня. Немного пива, совсем не катящего на оправдание. Расковырявший душу разговор про будущее, где мы не должны были пересечься. Кажется, мы только все, нахуй, испортили. Я испортил. Зачем? Зачем он попробовал, а я поддался?.. Тимур сидит, прислонившись затылком к ограждению, с закрытыми глазами и глубоко, шумно дышит. Все еще чувствую давление его жестких губ на своих, вкус нашего поцелуя. Пытаюсь заглушить пивом из банки, а все это какое-то неосязаемое, но несмываемое. Потому что я это сделал. С парнем. С Тимуром. Я сосался с ним. Допиваю пиво залпом, чуть ли не давясь и не справляясь с усмирением скачущего пульса. — Хочу ссать, — говорю глухо, нарушая затянувшееся, капающее на нервы молчание. — Погнали вниз. Тимур открывает глаза и рассеянно кивает. Он надевает рюкзак за обе лямки и подбирает початую бутылку шампанского. Не задумываясь особо над тем, что делают руки, пихаю в свой рюкзак пакет с пустыми банками, сую гайки от щитка в карман. Хочется свалить в темноту лестницы первым, бросить дверь на крышу незапертой и тупо сбежать. Но я вижу его напряженное лицо в густых осенних сумерках, вспоминаю, как он боялся подъема-то сюда, не то что спуска — и не могу его бросить. Не сейчас. Не здесь. Не в его день рождения. Блядь. Отняв у него бутылку, спускаюсь впереди и подсвечиваю узкие ступени телефоном. — Сам… — бормочет Тихий смущенно, когда придерживаю его за трясущуюся лодыжку. Выдыхает с облегчением на девятом этаже и встает на шухере, свесившись через перила, пока я накручиваю гайки на места. Не говорю ему, что верхние этажи освободили в первую очередь. Пасечник с отцом работали на отделке в новостройке, куда теперь партиями переселяют жильцов. Я напиздел, что мне адреса свободных крыш домов под снос нужны на перспективу с Аллой. Не давал Тихому поводов лишнего думать, да? Чисто локацию красивую подогнал для съемки. Чисто шампанское принес, которое он глушит из горла в лифте… и еле заметно, неуверенно улыбается мне в отражении пыльного зеркала. Меня колотит. Когда сталкиваюсь со взглядом черных блестящих глаз и не вижу в них ни сожаления, ни острой тяги замять случившееся. Ему норм. Более чем. Неудивительно. Тихий именно такой. Он это давно уже от меня не прятал. С Ростом даже не пытался. Блядь, но он хотя бы намеком показал заранее, что готов послать нахуй свои разговоры про новую жизнь ради попытки со мной. Я же мог ему уебать. Он об этом подумал? Оценивал риски? А я… никогда, кажется, в таком ужасе, сука, не был. Чтобы до полного непонимания, че теперь делать дальше. Позорная тошнота подступает к горлу при мысли о гараже, вписке, вчерашнем разговоре с Митей. Все мешается в башке. И чем отчаяннее пытаюсь прогрузиться, тем сильнее висну, и тем больнее мне сдавливает виски. — Ты куда? — спрашиваю, когда на выходе из подъезда Тимур сворачивает в непонятном направлении, и тут же злюсь на себя, потому что заебал за ним бегать, добегался уже, долбоеб. — Домой переодеться, — Тимур оборачивается и пару шагов проходит спиной вперед. Под зажегшимся фонарем видно, что у него щеки красные. И губы, как будто сосался. А он да. Это ты его. Забыл? — Потом приду. — А сейчас пухан не парадный? — как из меня вырывается этот лающий нервный смешок, не понимаю. Как еще сил хватает моральных его подъебывать. — Я в рубашке после универа, — Тихий добивает меня очередной улыбкой. Ощущение, что он улыбнулся бы даже грубости, настолько его прет. Совсем в другую от моего сторону, словно он не понимает, что это вон там, на крыше, было непоправимым пиздецом. — Короче… — он встряхивает головой, — неудобно, короче. Я подойду позже, как договаривались. Тимур забегает за забор, ограждающий девятиэтажку с правой стороны, и пропадает из вида. В гараж иду на автомате, не разбирая дороги. Закуриваю одну, но делаю только одну тягу, и губам снова мерещится тот несмелый нажим и прикосновение шершавого языка, а не фильтра. Бросаю сигарету то ли в урну, то ли мимо. Психую, потому что не могу представить в качестве перебивки заевшего кино ни недавнего поцелуя с Аллой, ни нашего секса, перед глазами только его лицо, черные глаза, закат… Прибавляю шаг, перехожу на бег. Свист ветра в ушах глушит поток мыслей, но ненадолго. Как только показывается знакомая улица и край маминого дома, меня рывком обратно возвращает в объятия липкой паники. Никто не узнает. Тихий никому не скажет, он не смертник. Я — тем более. Все останется между нами. Надо сказать ему, чтобы не думал даже, что это что-то значит… С Ростом бы прокатило. Не со мной. Это его желание было. Это он именем Тихого исписал оборот своих фоток. Других. Не тех, которые Тимур сделал на крыше. Тимур же видит, бляха, знает, что я не Рост. И это только усугубляет. Оно действительно между нами. Я позволил этому случиться, когда сел в электричку напротив Тимура и захотел себе его прощения. — Поужинать пришел? — спрашивает мама. А я даже не вдупляю, как повернул домой. Набрал код, поднялся на шестой этаж и позвонил в звонок вместо того, чтобы открыть своим ключом. Сколько времени?.. Похуже есть вопрос — сколько времени я по району круги наворачивал и не помню этого, если мать с работы возвращается не раньше восьми? Судя по тому, что она еще в брюках и блузке, которую носит в офис, вернулась вот прямо передо мной. — Ага… — отвечаю глухо. Пока руки мою и полощу рот над раковиной, мама зачем-то копается в моем рюкзаке. — Ну выбросить нельзя было? — недовольно комментирует пакет с пустыми банками из-под пива. Не знаю. Ей нравится бурную деятельность разводить. Убирать, выкидывать, ворчать, вещи мои перестирывать через день и кормить меня. Без этого она себе слабо представляет, че со мной делать и о чем говорить. С Ростиком, наверное, футбол обсуждала и гордилась его успехами. А я че? Не пришей кобыле хвост. Бокс заброшен. И вряд ли она в курсе, что я им занимался. То в гараже, то бухаю, то где-то бегаю. В универе у меня всегда «Норм». Как и по жизни. Вот с парнем сосался, который Ростику нравился. Я язык Тихому в рот пихал. День рождения у Тихого — Тимура, его так зовут, — а «подарки» у меня. Поговорим, мам? Едим рис с котлетами в натянутом молчании. Мог бы попытаться у нее спросить, как на работе, получить парочку дежурных фраз и жалоб, но впечатление, что если я рот открою, из него польется против воли то спонтанное, которого мать не ждет. «Пожалуйста, можно я съеду в Москву? Отец снимет хату. Ты как? Сможешь тут без меня? Я же вроде декорации все равно. Ничего же страшного? Мам?» — Хорошо, что поесть зашел. А то шатаешься голодный, — произносит вдруг мама приподнятым тоном, и я тупо угукаю, колупая котлету вилкой. Не сегодня. Слишком многое откладываю куда-то на туманное завтра. — Передавай через Егора его папе большое спасибо, — напутствует мама на пороге, когда обуваюсь, чтобы в гараж прийти первым. — Егора? — пальцем поддеваю задник кроссовки, чтобы времени не тратить на поиски обувной ложки. — Железнякова Егора вашего, — кивает мама. — Помогли мне очень с собственником склада договориться. Вот что значит связи. Нужному человеку шепнуть, и все куда быстрее, чем с нуля самой… — Передам. Не нравится мне, что мать чем-то, пусть даже устной услугой или лишним звонком, обязана родителям кого-то из моих корешей. Но вслух я этого не говорю, разумеется. В гараж иду как на измене. Выкуриваю одну на коротком пути, вторую — вместе с Пасечником, который уже ждет на пятачке у ворот. — Видал, какой закат был? — спрашивает Пасечник после смачной тяги, и я цепенею. Везде мерещится подвох. Чувствую себя так, будто у меня на лице написаны все три-четыре прошедших часа. — Че, Аллу сводил? — Куда? — прикидываюсь идиотом. Довольно успешно, потому что Пасечник закатывает глаза и пихает меня в плечо: — На крышу! Я кому два адреса дал? — Да ну бля, это утром было, ты думаешь, я сразу побежал? — фыркаю сквозь фильтр сигареты, зажатой в зубах. И я еще на мать гнал, что она чем-то кому-то обязана. — Слушай, — мне только длинного языка Пасечника не хватало после всего, — Алле не говори по-братски. Даже не намекай, ок? Если будет, то сюрпризом. — Романтик, — хихикает Пасечник, но под моим взглядом дважды с преувеличенной серьезностью кивает. — Я молчу! Молчу. Совсем. Никому. Романтик. Вот как это выглядит. Вместе с Пасечником накрываем на столе в гараже скромную поляну. Не в первый раз думаю о том, что… не будь компании Роста, однажды превратившейся в мою, будь я один и приди сюда один на правах полноправного хозяина, многое здесь повернулось бы совсем по-другому. Я мог бы оставить себе диван для сна, письменный стол и шкаф. Кресло Тихого. Просто как кресло. Выкинул бы нахер все остальное, повесил себе грушу над тем местом, где стоит сейчас стол. Бил бы ее и от скуки, и от злости, и просто потому, что вижу смысл в монотонности, ритме и дисциплине, которые несколько лет спасали меня от перегрева системы. От глупостей, неверных решений. Я слишком далеко зашел по дороге, которую проложили не для меня. И на половине пути, а то и где подальше, спохватился даже не на развилке, а посреди поля, чтобы понять — дальше только по накатанному, смирившись, или, зубы сжав, через траву по пояс, овраги и болота. Впечатление, что под моими подошвами до сих пор удобный асфальт. И заманчивая мысль сойти с него — всего лишь обманка, которой мне не хватит духа воспользоваться. — Где моя подушка? Твою мать. То ли я Нинку лично давно не видел, то ли у нее живот растет ударными темпами. Митяев придерживает ей дверь. Суетится, наводя на диване комфорт, ставит на стол подарочный пакет, облепленный наклейками с котами и перевязанный лентой крест-накрест. — Это че? Вкусное что-то? — Пасечник тянется к пакету, но Нинка на него тут же шипит из объятий подушки для беременных, как дикая кошка. — Не трожь! Это Тимуру на день рождения. — Какому Тимуру? — Пасечник вертит головой, переводя взгляд с одного на другого, как будто меня, Митяева или Нинку подозревает в смене паспортных данных. — Тихому, — подсказываю негромко, отставляя пакет на холодильник. Я уже в курсе, что там пленка для его «Зенита». — Нихуя себе, и он придет? — Пасечника, как ни странно, это даже радует. Не могу подхватить его настрой. — Полный камшот! — Камбэк, — прикрыв одно ухо засмеявшейся Нинки ладонью, раздраженно поправляет Митяев, — дебил. В другой день и в другой ситуации я бы сохранил этот перл на память, чтобы рассказать Тимуру и уточнить, поднялся ли уровень моего владения английским в его глазах. От одной мысли, что прежней непринужденности нашего с ним пиздежа мы рискуем не вернуть, в груди неприятно дергает. — А ты что дарить будешь? — простодушно интересуется у меня Нинка. — Ничего, — отрезаю, подкручивая тумблер радиатора. Мы сейчас быстро надышим, но Нинка после улицы куртку сняла, а мне надо руки занять, изобразить какую-то деятельность. Пульс учащается. Его шершавые губы. Снова сглатываю непрошенное ощущение. — Совсем? — Нинка расстроенно дуется. — Че он, телка, дарить ему что-то? — пренебрежительно фыркает Митяев. Тут же виновато дергает плечами, поймав укоризненный Нинкин взгляд, и хмуро поправляется: — Коть, стол накрыт, выпивка есть. Твоего подгона достаточно. Нинка все еще ворчит, когда приходит Железняков. Митяев открывает жене газировку, протягивает мне банку пива. Пасечник подрубается к колонке и ставит какую-то попсу. Краем глаза, делая глоток, вижу, как в двери сталкиваются одновременно подошедшие Тимур и Алла. Тимур морщится, выдавливая что-то вроде «Извини», и пропускает ее вперед. — Каки-и-ие люди! — Железняков хватает Аллу под задницей и за пояс, закидывает на руки и начинает крутить в узком пустом пространстве у двери. Несмотря на миниатюрный Аллин рост и то, что Железняков топчется на одном месте, Тимуру приходится извернуться, чтобы по стенке просочиться до кресла. — Аллыч! — трубит во все горло Железняков, перебивая попсу из колонки. — Мы соскучились! — Опусти! — смеется она, хлопая Железнякова по плечам. Оглядывается на меня, когда ее опускают на ноги, и закусывает губу. Ждет… хуй знает, реакции? Ревности? Митяев пригласил ее. Но я все-таки надеялся, что не придет, потому что не позвал я. — Привет, — сухо говорю и ей, и Тимуру, который выпутывается из рукавов пухана и садится в свое кресло. В этой бежевой толстовке в ветклинике тогда был. Делаю еще несколько глотков, хватаю какой-то сыр из нарезки. Так похуй на происходящее. Суету Нинки, передающей Тимуру его подарок. На его искрящиеся взгляды из кресла поверх разбитого айфона, в котором редачит… не хочу знать, снимки ли это с крыши. Ему там, в углу, никто не посмотрит через плечо, но сам факт накаляет непрерывный, адовый нервяк. Пофиг на Аллу со стаканчиком сухого красного, недовольно поглядывающую на меня с дивана. «Чего не садишься? Тут место для тебя». На музыку Пасечника и увлеченный срач Митяева и Железнякова про только что закончившийся матч команд из российской премьер-лиги. Гоняю на улицу за глотками холода и как никогда нужного одиночества. То везет, то кто-то тянется за мной. — Мама спасибо твоему бате передавала, — вспомнив, говорю Железнякову. — Мы рады помочь, — Егор так довольно скалится, будто в этом «мы» весомая доля чисто его заслуг. Хлопает меня по плечу. — Вы же свои. Выручаем друг друга, да? В следующий раз, когда Алла, недовольно цокнув и закатив глаза, все-таки соглашается Нинку сопроводить до своего дома в туалет, выходим курить с Митяевым. За час с небольшим он стал уже довольно поддатым. А меня не берет пиво. Голова тяжелая, но кристально ясная. — Еще раз… — бормочет он, не с первого раза язычком пламени с зажигалки попадая по сигарете, — за вчерашнее прости… Выдыхаю дым через ноздри, на секунду закрываю глаза. Не надо. Мне не светит освободить мозг, но доебывать его сейчас необязательно, Мить. — Забили, — подчеркиваю с нажимом, оглядываясь на дверь. Оттуда выходит Железняков, но Митяев, вместо того, чтобы пасть прихлопнуть, продолжает на пьяной ноющей ноте: — Ты не понимаешь… — он морщится. — Мы ради Нинки же. В том году. Да и сейчас. «Ради Нинки терпите чувака, который вам ничего не сделал. Какое достижение. Медаль. Каждому». Зря я думал, что возвращение Тимура сделает нам обоим легче. Даже глаза закрыв на то, что случилось на крыше, — зря. — Вот и не начинай сначала, — советую, покосившись на вставшего рядом Железнякова. — …но я все выкинуть из башки не могу, как Рост сказал, что Тихий, ну, пялился на него. Как телка. Я тебе не говорил, потому что… — Митяев запинается. Да ясно, почему. После соболезнований в мой первый день в лицее пацаны, Алла и Нина — они все делали, чтобы не упоминать при мне Роста. Табу. Гайки раскрутились спустя год с небольшим. Уже не так стремно перед памятью мертвого пацана. — Я за тебя переживаю, — признается Митяев сдавленно, как будто душа у него за меня болит. И самое паршивое, что так оно, наверное, и есть. — На него похуй вообще, — Митяев взмахивает рукой назад, — лишь бы не показывал, что правда есть, о чем париться… Просто выкинуть, — Митяев смотрит на меня мутными, пьяными глазами, — выкинуть не могу. Он говорит это при Железнякове. А тот невозмутимо прикладывается к сиге, и глазом не моргнув. Как человек, слышавший про взгляды Тихого не раз и не два. Они все в курсе. Просто меня решили посвятить последним. И че они сейчас хотят-то от меня, блядь? Чтобы я злился на Роста, хотя столько раз это делал, что не расплачусь за всю жизнь? За то, что под градусом, походу, душу им изливал на тему Тихого. Может, прощупывал их реакцию в глупой надежде, что плечами пожмут и как-то на ровном пропустят. Может, хотел заразиться их бычкой и яростью и наказать себя за то, что чувствовал. Мы все равно не узнаем. Не спросим его ни о чем. — Если есть, о чем париться, как говорил Рост… — встревает Железняков хладнокровно. Давит окурок до крошева подошвой берца и договаривает после паузы: — Рус сам Тихого научит, как делать не надо. Да? — Да, — ведь тут нет другого варианта ответа. Я по-прежнему смотрю на раздавленный окурок в слабом фонарном свете. И тут же резко поднимаю воспаленный взгляд, услышав щелчок зажигалки. Тимур так бесшумно вышел из гаража, что его никто из нас не заметил. Я по глазам черным, быстро опускающимся на асфальт, и напрягшемуся лицу вижу, понимаю, что он зацепил конец этого разговора. Митяев пьяно шмыгает носом. Железняков, сунув руки в карманы куртки, уходит обратно в гараж, проскальзывая мимо Тимура, как мимо пустого места. Мы втроем — я, Митяев и Тимур — курим по одной в гробовом молчании и с долбежкой музыки за стенкой гаража. Будто ниче не было. Но выводы сделаны, и осадочек остался. Девчонки возвращаются из дома в ощутимом облаке завязавшейся по пути ссоры. Нинка демонстративно общается остаток вечера только с Тимуром. Как ему выдержки хватает? Пить паршивый джин-тоник из банки, улыбаться ее милому бреду. Ни словом, ни лишним взглядом в сторону пацанов не показывать, что его колышат их подозрения. Хотя я уверен больше, чем на сто процентов: для него откровения Роста в кругу корешей тоже стали сюрпризом. Он бы носа в прошлом году не показал в гараже, знай о подставе от моего брата наверняка. Нинка быстро сдувается и тащит вяло сопротивляющегося Митяева домой. — Я тоже к себе, — выплевывает Алла и в мою сторону даже не поворачивается, но я кожей чувствую ее недовольство. Не обещал ничего, и все равно мудак. — Провожу, — вызывается Железняков. И на пороге гаража, хотя Пасечник и Тихий куда-то смылись — возможно, по разным кустам, — бросает мне: — Рус, ты же не задержишься? Домой? — Ага. Уберусь и пойду, — произношу тоном, с каким уместнее было бы уточнить «А тебя ебет?» Типа убедиться хочет, что я не останусь тут наедине с Тихим? Заботливые и неравнодушные, аж блевать охота. Все с искренними переживаниями о тебе, Рус. Тебе внимания не хватало по жизни, так получи. Железняков и Алла сваливают. Колонка начинает потрескивать, как при помехах, а потом замолкает совсем — видимо, Пасечник отходит все дальше и дальше от гаража. Смылся под шумок, чтобы не помогать с уборкой. И слава, епта, небу. Поскорее бы закончился этот день. — Дай мне тоже мешок. Не глядя передаю рулон черных мусорных пакетов на тихую просьбу. Не думал, что и он сольется так просто. Но хотя бы… — Кто-то видел, что ты вернулся? — спрашиваю резко. Тимур сметает пустые упаковки из-под нарезок со стола в расправленный мешок и пожимает плечами. — Вроде нет. Вроде. — Ты оглянулся? — настаиваю, сминая одну банку за другой и бросая в свой пакет. — Да, оглянулся… Не было никого, только если в засаде в кустах. Они до такого уже опустились, считаешь? Унизительно. — Тимур вскидывает на меня раздраженный взгляд. О, надо же. Злишься? Я тоже, прикинь. — Чего ты так паришься? Я тупо дар речи теряю на несколько секунд, пока он мусор швыряет в полиэтилен, проходя вдоль стола. — Ты слышал, о чем они говорили, — не спрашиваю, ставлю перед фактом. — Как думаешь, из-за чего я парюсь?.. — Я догадывался, что Митяев ко мне не просто так приебался, — парирует Тимур и неприязненно морщится. Разглядывает помадный след на стаканчике Аллы и мнет его в кулаке, прежде чем бросить в пакет. — Насрать. — Вот так просто? — вздергиваю брови и отпускаю полупустой мешок. Он под шелест и перестук банок внутри падает на пол. — Насрать? — Да. Тимур тоже откидывает пакет в сторону. Складывает руки на груди. Полы распахнутого пухана топорщатся в разные стороны, и на краю вывернутого кармана держится в опасной близости от падения пачка его сигарет. Смотрю куда угодно, только не в эти чертовы глаза. Сердце заходится, как после долгого, изнуряющего спринта по дворам. Пожалуйста. Не думай о его блядских шершавых губах. Ты больной, блядь, Руслан. Наглухо. — Почему? — вопрос вырывается против воли. Откуда в нем столько смелости или глупости, или как назвать эту непробиваемую уверенность в том, что ему не прилетит за его желания? — Потому что они на тебя свалили задачу, — проговаривает Тимур с негромким смешком, и хрипотца и дрожь в его голосе подсказывают: может, он и не ссыт, но волнуется в моменте просто пиздец, — «научить» меня, если будет о чем париться. — И типа париться нам не о чем? — огрызаюсь в бешенстве. Вена на виске пульсирует. Это конец. Всему. Его ухмылка. И произнесенное шепотом наглое: — Типа есть. Но типа… ты не научишь. — Нет? — голоса своего не узнаю, настолько он фонит. Как колонка после ухода Пасечника. — Нет. Делаю пару резких шагов к нему, огибая стол. И вместо того, чтобы шарахнуться от меня назад, эта зараза порывается навстречу. Трогает мою шею над воротником куртки, и воздух застревает в горле в том самом месте, где касаются его пальцы. Встает на носки кроссовок, чтобы дотянуться и порывисто прижаться губами к моему рту, и я не замечаю, в какой конкретно момент: может, сразу, а может, после непозволительной паузы, — хватаю его за плечи. Быстро отталкиваю назад, наступая на пачку сигарет, вываливающуюся из его кармана, и впечатываю Тимура в стену лопатками. Успеваю увидеть растерянность в черных глазах, прежде чем щелкаю по выключателю над его головой. Гараж тонет в кромешной темноте. Слышу его частое, сорванное дыхание и стук собственного сердца в ушах. Вдыхаю запашок баночного джин-тоника. Он пьяный, но не настолько, чтобы не отдавать себе отчета. Как и я. Мне завтра будет не отмыться и не отмазаться тем, что нихуя не понимал. — Не надо, — прошу на остатках морально-волевых, сжимая его костлявые плечи, — думать, что для меня это норм. Мы нереально проебались. И ты. И я. Я… я хочу, чтобы мы здесь ща дружно решили, что это была просто пьяная ошибка. — Мы не особо пьяные были, — напоминает Тимур вполголоса, не спеша помогать. — Тимур, мне плевать, веришь? Он молчит слишком долго. И мне мучительно недостает узнать, как именно на меня смотрит, но одергиваю себя от желания еще раз щелкнуть по выключателю. — Ладно, — тон сказанному нихуя не соответствует. Тимур мне не верит. И я не знаю, как убедить его, не сделав при этом невыносимо больно. Почему вообще меня продолжает ебать, что он чувствует? Он же не парился, когда потянулся ко мне. Что будет с моей башкой. Для него все так легко, будто мы живем в параллельных реальностях одного района. И Тимур на все смотрит сквозь красивые закатные цвета, не замечая наползающей с востока темени. — Я пойду, — Тимур стряхивает мои руки, как сделал я там, на крыше. Издает раздосадованный смешок, наверное, вспоминая о том же, — домой. Спокойной ночи, Руслан. Не трогаю выключатель. Он на ощупь добирается к выходу. Свет уличного фонаря очерчивает его силуэт на пороге, а потом дверь снова захлопывается, и я остаюсь один. — Блядь, — выдыхаю, согнутым указательным с нажимом проводя по гудящим губам. Врубаю свет, тупо пялюсь на помятую пачку его сигарет, валяющуюся на полу. Блядь. Это уже про себя повторяю. Когда хватаю пачку и связку ключей с крючка и вылетаю из гаража. — Вредная привычка заела? — фыркает ядовито, когда нагоняю его за поворотом и сую сигареты к нему в карман. Вряд ли он про курево. Скорее про то, что я за ним побежал. — Иди куда шел, — советую глухо, шагая нога в ногу с ним. — А ты? — А я провожу, — цежу сквозь зубы. — Можно не комментировать? — Не понимаю, — раздраженно высказывается Тимур, продержавшись в молчании всего десять минут, — почему не послал тебя тогда. Пытался, но чет ты по адресу не дошел. Почему не посылаю сейчас… — Он отрывисто смеется, качая головой, прибавляет ходу, заставляя и меня ускориться, и выплевывает: — Хотя нет. Все я понимаю! — Ну-ка, — я слишком заведен и никак не успокоюсь, чтобы не поддаваться на очевидную попытку развязать срач. — Потому что ты… — Тимур оглядывается по сторонам. И ведь его все же парит, не слушает ли кто-то, не напорется ли он на косой взгляд. И пусть вокруг никого, не считая автомобилей на проезжей части, вдоль которой мы чешем в сторону его дома, Тимур понижает голос, заставляя прислушаться сквозь ветер и шелест шин о сухой холодный асфальт: — ты… мне нравишься. Я уже пытался завязать с тобой. И ты все сделал, чтобы у меня не получилось. Ошибка у него на ошибке. Гондон. Все, перебор. Заткнулись. — Тимур выдавливает умоляюще, хотя первый начал: — Молча идем. Хуже, чем срач. Честность его, к которой я не готов. Его наивное, нелепое, как и неумение сосаться, «нравишься», набатом бьющее в перегруженной голове. С которым мы проходим вдоль дороги еще пару километров, даже не закуривая, прежде чем сворачиваем в его двор. Останавливаемся у его падика. Почему он просто не сказал мне ироничное «Да» на крыше? На то, что я неправильно поступил, ворвавшись с ноги в его жизнь и спутав его планы. Почему поставил на кон буквально все ради этой попытки? Неужели оно того стоило? И я нравлюсь ему сильнее, чем его пугают последствия. По сравнению с тем, как в нем кипело по пути, он сейчас кажется спокойным, почти бесстрастным. — Это все равно, — говорит мне Тимур тихо, стряхнув пепел с помятой сигареты, и впечатление затишья стремительно рассеивается, — было лучшим… — он часто моргает и трет уголки глаз пальцами свободной руки, а я отворачиваюсь и сжимаю кулаки в карманах куртки. Но смысл, если все еще слышу надрыв в его голосе? Если от его слов ебануто дергает в груди? — Лучшим в сегодняшнем дне. Я не перестану так думать. А ты… как хочешь. Делай что хочешь, в тебя не в первый раз влюбляются. Но так тупо — наверное, в первый. Спокойной ночи. — Спокойной, — хрипло бросаю ему в спину. Подъездная дверь закрывается за Тимуром с мягким щелчком. Почему я просто не повесил боксерскую грушу в своем гараже?