Cats

Трупный запах появился не сразу. Сначала он был едва уловимым, сладковатым намёком, который можно было списать на старый дом. Но на шестые сутки он стал невыносимым. Айеро проснулся среди ночи от того, что ему казалось, будто в квартиру кто-то поставил открытый мешок с тухлым мясом. Он встал, прошёлся по комнатам, открыл все окна, включил вытяжку. Запах не уходил. Он шёл сверху. Такой запах, от которого начинало сводить желудок. На следующий день женщина из 82-й квартиры уже стучала в его дверь. — Чуешь? — спросила она без приветствия, морщась и зажимая нос. — Это уже не просто кошки... Это трупом воняет. К вечеру запах уже стоял на лестничной клетке. Соседи выходили на площадку, матерились, звонили в полицию, в управляющую компанию. Фрэнк не спал третью ночь. Он лежал на диване, глядя в потолок, и пытался уловить звуки. Наверху было тихо. Только этот тяжёлый, сладкий запах, который уже осел в мебель, в одежду, в волосы. На седьмые сутки приехала полиция. Два участковых и сотрудник МЧС. Соседи собрались на лестнице и жаловались одновременно. Фрэнк стоял чуть в стороне, молча курил и смотрел на железную дверь 87-й квартиры. — Ломаем, — сказал старший участковый, когда на их стук и звонки никто не реагировал уже пятнадцать минут. Дверь взломали быстро. Первым в квартиру вошёл участковый. Через секунду он вылетел обратно, согнувшись пополам, и его вырвало прямо на лестничную клетку. — Мать твою… — прохрипел он, вытирая рот. — Там… пиздец. Запах ударил в подъезд, как взрывная волна от биохимической бомбы. Люди начали кашлять, отходить назад, прикрывать лица. Кто-то побежал вниз по лестнице. Фрэнк стоял неподвижно, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Он решился войти. Он мог бы остаться на площадке. Мог бы отвернуться, как все остальные. Или сразу выйти… Никто бы его не осудил. Но он шагнул вперёд. Это он, — подумал Фрэнк, переступая порог. — Он жил прямо надо мной все эти дни. Умирал, разлагался, его, блять, ели. А я… Запах внутри был ещё хуже. Он ударил в лицо пощёчиной. Фрэнк зажал нос рукавом, но это почти не помогало. То, что он увидел, останется с ним до конца жизни. Квартира была настоящим склепом. Горы коробок из-под корма, заваленный пол, все поверхности, покрытые толстым слоем шерсти, пыли и жирных пятен. На диване лежало то, что осталось от Джерарда Уэя. Тело было практически полностью обглодано. Лицо превратилось в окровавленный череп с остатками мышц. Глазницы — пустые, внутренности частично вытащены и разбросаны по комнате. Руки и ноги обглоданы до костей. Кровь, сукровица, шерсть и экскременты кошек покрывали всё вокруг. По квартире медленно ходили кошки, перепачканные в крови и трупной жиже до самых ушей. Они смотрели на вошедших людей настороженно, но не убегали. — Боже мой… — прошептал Фрэнк едва слышно. Один из полицейских подошёл к мольберту с картиной. — Художник, что ли, был… — сказал полицейский. Фрэнк не ответил, просто оглянулся вокруг ещё раз и побежал по лестнице вниз, на воздух, подавляя рвотные позывы. Он вылетел из подъезда, как пуля, и его вырвало прямо у крыльца кислым желудочным соком. Полиция, криминалисты и спасатели работали до вечера. Кошек отлавливали и увозили. Фрэнк потом узнал, что часть из них отправили в ветеринарную клинику. Некоторые были в тяжёлом состоянии из-за отравления трупным ядом. Он не мог уйти. Не мог встать. Не мог перестать думать о том, что он видел. О том, как выглядит человек, который умер один. Которого никто не искал. Фрэнк понял: он думает совсем не о Джерарде. Он думает о себе.

POV ФРЭНК

Я ведь всегда думал, что одиночество — это когда рядом никого нет. Что это измеримо. Что если у тебя есть друзья, если ты кому-то звонишь, если кто-то приходит к тебе в гости — значит, всё в порядке, да? Ха-ха, я ошибался. Одиночество — это когда ты внутри себя, а выхода нет! Когда ты смотришь на людей и не понимаешь, как они могут быть такими живыми, такими настоящими. Когда ты чувствуешь себя фальшивкой, которая просто притворяется, что живёт, сука. А!? Я думал о своей жизни. О том, что я делал последние двадцать лет. Музыка. Только музыка. Я посвятил ей всё — время, силы, деньги, гребанное здоровье. Я гонялся за чем-то, что постоянно ускользало. Я верил, что если я запишу идеальный альбом, если я найду правильных людей, если я сыграю нужный концерт — то всё изменится. Что я стану кем-то. Что я перестану быть пустым местом. Ага. Но ничего не менялось. Группы разваливались. Люди уходили. Я оставался один, с гитарой и с чувством, что я просто бегаю по ебучему кругу. Я играл для ста человек, для двадцати, для пяти. И в этих залах я чувствовал себя ещё более одиноким. Я думал о том, что у меня нет семьи, конечно. Нет жены, нет детей. Я никогда не позволял себе даже думать об этом всерьёз. Потому что если бы я позволил, мне пришлось бы признать, что я хочу этого. О БОЖЕ МОЙ! Что я способен на что-то кроме музыки. А признать это — значит сделать шаг. Значит открыться кому-то, показать свою уязвимость, свои страхи, свою никчёмность. ВАУ! Я боялся, что если я откроюсь, то меня не примут. Что увидят, какой я на самом деле — пустой, слабый, потерянный, возможно даже депрессивный. Поэтому я выбрал музыку. Я выбрал то, что требует всего тебя, но не требует быть собой. Парадокс. Музыка не спрашивает, кто ты. Музыка не смотрит в глаза. Музыка — это идеальное убежище для того, кто боится быть увиденным. А я такой? И вот мне тридцать шесть. Ни семьи, ни уютного дома, ни группы. Хочу приютить пару кошек Джерарда, я серьёзно. Я увидел в них себя — таких же потерянных, таких же голодных, таких же отчаянно ищущих хоть что-то, за что можно зацепиться. И я подумал: если я не могу спасти себя, может, я смогу спасти их? Может, если я позабочусь о ком-то, это заполнит ту пустоту внутри, которую я не могу заполнить уже двадцать лет? С каждым днём, с каждым годом я чувствую, как пустота становится больше. Как она выедает меня изнутри. Я просыпаюсь и понимаю, что сегодня будет такой же день, как вчера. И завтра будет таким же. И через год. И через десять лет. И я ничего не могу с этим сделать, потому что я не знаю, как жить по-другому. Я не знаю, как быть кем-то другим. Я не умею быть счастливым. Я не умею быть лёгким. Я не умею быть нужным кому-то по-настоящему. БЛЯТЬ! Иногда я думаю, что, может быть, дело в том, что я не дал себе шанса. Может быть, я просто не пробовал. Может быть, если бы я перестал бояться, если бы я просто подошёл к кому-то и сказал: «Я боюсь, я не знаю, что делаю, я не знаю, куда иду, но я хочу, чтобы ты была рядом» — может быть, тогда всё изменилось бы. Но я улыбаюсь и говорю, что всё в порядке. НИ ХУ Я! Я говорю, что у меня всё под контролем. НИ ХУ Я! Я говорю, что мне не нужна помощь. И все верят. Потому что я хорошо вру, даже себе? Но сейчас я не верю. Сейчас, после того, что я увидел и осознал, я не могу больше врать. Я смотрел на его труп, и я видел себя. Он был мной. Он тоже был один. Он тоже прятался. Он выбирал животных вместо людей, потому что животные не предают. Они не уходят. Они не говорят тебе, что ты недостаточно хорош. Они просто есть. Они принимают тебя любым. И он любил их. Он любил их так, как никто никогда не любил его, скорее всего. И они, черт возьми, съели его. Я не знаю, почему я думаю об этом как о чём-то важном. Может быть, потому что в этом и есть правда о том, что мы все ищем любви, но не умеем её давать. Что мы хотим быть нужными, но боимся показать, что нуждаемся. Что мы готовы отдать всё, что у нас есть, даже себя, но не готовы просто сказать: «Я здесь. Я существую. Заметь меня». Сука! Сука! Сука! Я не знаю точно, есть ли у меня шанс изменить свою жизнь. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь перестать бояться. Я не знаю, научусь ли я быть счастливым, или это просто природа моей души — быть таким. Я — не царь и не Бог. Но я знаю одно: я не хочу умирать так, как умер он — это точно, я, бля, уверен в этом! Я не хочу, чтобы моя жизнь и смерть была запахом, от которого бегут соседи. Я не хочу, чтобы моё тело съели те, кого я любил. Я хочу, чтобы моя жизнь что-то значила. Я хочу, чтобы кто-то помнил меня. Не мою музыку, не мои песни — а меня. Просто меня. Того, кто боялся, но пытался. Того, кто ошибался, но искал. Того, кто был человеком. Но для этого мне нужно научиться жить… да? Научиться быть собой, даже если это страшно. Даже если это больно. Даже если я не знаю, как это делается. Я не знаю, получится ли у меня. Я не знаю, есть ли у меня силы на всё это. Я не знаю, стоит ли вообще начинать, если ты не уверен, что сможешь закончить… Но я знаю, что если я не начну, то я никогда не узнаю, да? Страшно не знать. Не знать, мог ли ты быть счастливым. Не знать, мог ли ты быть любимым. Не знать, мог ли ты быть тем, кем хотел быть, а не тем, кем стал. Может быть, мы все боимся не смерти, а жизни? Я не знаю, смогу ли я. Но я попробую. Потому что если я не попробую сейчас, то когда? Когда мне будет сорок? Пятьдесят? Когда я тоже умру на диване, и мои животные съедят меня? Я не знаю, с чего начать. Я чувствую своё дыхание. Я думаю о том, что у меня есть ещё время. И я решаю, что я не потрачу его впустую. Может быть, в этом и есть смысл... Не в том, чтобы найти ответы. А в том, чтобы задавать вопросы. И продолжать идти, даже когда не знаешь, куда? Я не знаю, кто я сейчас. Я не знаю, был ли я кем-то вообще… Или я просто коллекция ошибок и неудач, которые притворяются человеком? Я не знаю, есть ли у меня будущее. Но я знаю, что у меня есть настоящее. И я хочу быть в нём. Настоящим. Живым. Открытым. Наверное, все приходят к этому раньше меня, но я, видимо, только повзрослел. И ладно.

КОНЕЦ POV

.