Ты будешь жить, даже если возненавидишь меня

Аластор вернулся в отель на следующий день. Он придумал себе оправдание — встретиться с Чарли, обсудить инвестиции, посмотреть отчёты. Любая чушь, лишь бы оказаться в этих стенах. Но на самом деле он просто хотел увидеть его. Люцифер стоял в холле, разговаривая с горничной. Его белые волосы были собраны в небрежный хвост, открывая тонкую шею с выступающими позвонками. Он был бледен — бледнее обычного, и под глазами залегли тёмные круги. Словно не спал несколько ночей. Аластор замер у входа, наблюдая. И в этот момент омега поднял голову и встретился с ним взглядом. Красные глаза расширились на долю секунды, а затем лицо Люцифера стало непроницаемым, как маска. Он отвернулся и продолжил разговор, делая вид, что не заметил альфу. Аластор усмехнулся. Игра началась. Он медленно направился к стойке регистрации, где стоял Люцифер. Горничная тут же ретировалась, чувствуя напряжение в воздухе. — Доброе утро, — промурлыкал Аластор, облокачиваясь на стойку. — Вы выглядите уставшим. Плохо спали? — Доброе утро, мистер Морте, — ответил Люцифер, даже не взглянув на него. — Я сплю нормально. Спасибо, что беспокоитесь. Чем могу помочь? — О, я просто хотел проведать Чарли. Но раз уж я здесь... может, вы составите мне компанию за чашечкой кофе? Люцифер наконец поднял глаза. В них мелькнула насмешка. — Вы предлагаете мне кофе? Мы даже не знакомы. — Мы познакомились вчера. Или вы забыли? — Я помню. — Люцифер склонил голову, и прядь белых волос упала на лицо. — Просто не думала, что вы из тех, кто запоминает омег с первого взгляда. У вас ведь репутация... ну, вы знаете. Аластор ухмыльнулся. — У меня репутация человека, который меняет омег как перчатки? Да, это правда. — Он подался вперёд, сокращая расстояние. — Но вы необычный. — Обычный омега с травмами и депрессией? — Люцифер усмехнулся, но в голосе проскользнула сталь. — Очень необычно. Вы просто не знаете меня, мистер Морте. — Хочу узнать. В этот момент Аластор сделал то, чего не должен был делать. Он протянул руку и схватил Люцифера за запястье — легко, почти невесомо, просто чтобы привлечь его внимание. Но реакция была мгновенной. Люцифер дёрнулся, как от удара током. Его лицо побелело до прозрачности, зрачки сузились в точки, а губы раскрылись в беззвучном крике. Вся маска спокойствия исчезла, обнажая что-то первобытное и испуганное — зверёныша, загнанного в угол. — Отпусти, — прошипел он, и голос его дрожал. — Отпусти меня. Аластор разжал пальцы, но было поздно. Люцифер отшатнулся, ударившись спиной о стену. Его дыхание сбилось, пальцы тряслись, и он смотрел на альфу так, будто тот держал в руках нож. — Люцифер? — послышался голос Чарли. Она выбежала из своего кабинета, увидела эту сцену и нахмурилась. — Опять? Люци, мы же говорили об этом! Ты не можешь реагировать на каждое прикосновение как на драку! Это просто рукопожатие, ради бога! — Чарли, — Люцифер выдавил улыбку — кривую, неестественную. — Всё в порядке. Я просто... устал. Простите, мне нужно... я... Он развернулся и быстрым шагом направился к лестнице. Аластор смотрел ему вслед, и в груди разрасталось странное, липкое чувство. Он сделал это. Он сломал его одним прикосновением. — Извините его, — вздохнула Чарли, подходя к Аластору. — Он всегда был немного странным. После смерти родителей замкнулся в себе. Терпеть не может, когда его трогают. Но вы не принимайте на свой счёт — он ко всем такой. — Ко всем? — переспросил Аластор, и в голосе зазвенела сталь. — Он всегда так реагирует? — Обычно он просто отстраняется. Но в последнее время... — Чарли покачала головой. — Не знаю, что на него нашло. Может, у него течка приближается? Хотя он никогда не говорит о таких вещах. Аластор сжал челюсть. Чарли ничего не знала. Абсолютно ничего. Она видела в Люцифере просто «странного кузена», который живёт у неё из жалости. Она не знала ни о борделе, ни об отце-насильнике, ни о том, почему Люцифер боится прикосновений. Она не знала, что этот «странный» омега стоит на грани. — Куда он пошёл? — спросил Аластор, надевая пальто. — На крышу, наверное. Он часто туда ходит, когда хочет побыть один. Но вы не ходите за ним, он терпеть не может, когда его... Но Аластор уже шёл к лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

***

Крыша отеля «Хазбин» была заброшена. Ветхая, с ржавыми перилами и разбитым асфальтом, она смотрелась как идеальное место для самоубийства. Именно там Аластор нашёл Люцифера. Омега сидел на самом краю, свесив ноги вниз, и смотрел на город. В его руках дымилась сигарета, а белые волосы развевались на ветру. Он не обернулся, когда Аластор открыл дверь, но плечи его напряглись. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не поворачиваясь. — Ты из тех, кто не умеет проигрывать. — Я не проигрываю, — ответил Аластор, медленно приближаясь. — Я просто хочу понять. — Понять что? — Люцифер усмехнулся и затянулся сигаретой. — Почему я боюсь прикосновений? Или почему я сижу на краю крыши и смотрю вниз, представляя, как разбиваюсь о тротуар? Аластор остановился в метре от него. — И то, и другое. Люцифер наконец повернул голову. Его красные глаза были влажными, но лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что чуть не сломался от простого прикосновения. — Ты не поймёшь, — тихо сказал он. — Ты из другого мира. Из мира, где ты — альфа, где у тебя есть сила, деньги, власть. А я... — он усмехнулся, стряхивая пепел вниз. — Я просто сломанная игрушка, которую все использовали. И теперь, когда меня выбросили, я не знаю, как жить дальше. — Ты не сломанный, — возразил Аластор, делая шаг вперёд. — Не приближайся! — голос Люцифера сорвался на крик, и он сжал перила так, что побелели костяшки. — Я серьёзно. Если ты ещё раз дотронешься до меня, я спрыгну. Аластор замер. Впервые в жизни он чувствовал... страх? Нет. Беспомощность. — Я не буду трогать тебя, — медленно сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто хочу поговорить. — О чём? — Люцифер усмехнулся, но усмешка была горькой. — О моём детстве? О том, как отец насиловал меня, когда мать смотрела и плакала? Или о том, как я убил его, и мне это понравилось? Аластор молчал. — Знаешь, я помню всё, — продолжил Люцифер, глядя в пустоту. — Каждое прикосновение, каждый удар, каждую ночь в том подвале. Я помню, как он говорил мне, что я должен улыбаться, чтобы клиенты были довольны. Я помню, как он бил меня за то, что я плакал. Я помню, как мама перерезала себе горло, потому что не могла больше смотреть на это. Голос его дрогнул, но слёз не было. Только пустота. — И теперь я сижу здесь, курю и жду, когда мне исполнится двадцать один. Три месяца осталось. — Он улыбнулся — светло и почти по-детски. — И тогда я наконец уйду. — Куда? — спросил Аластор, хотя уже знал ответ. Люцифер посмотрел на него, и в красных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты серьёзно не понимаешь? Я собираюсь покончить с этим. Со всем. — Зачем ждать двадцать один? — Я обещал маме, — просто ответил Люцифер. — Она попросила меня дожить до совершеннолетия. Сказала, что я должен стать взрослым, чтобы... чтобы уйти правильно. Я не знаю. Я был маленьким, когда она умерла. Но я помню это обещание. И я держу его. Он затянулся сигаретой и выдохнул дым в небо. — Так что не трать на меня время, Аластор. Я не стою того. Я — пустой сосуд, который скоро разобьётся. Иди к своим красивым омегам, которые хотят тебя за деньги или за статус. Я ничего не могу тебе дать. Аластор смотрел на него, и внутри разрасталась ярость — холодная, липкая, всепоглощающая. Ярость на отца Люцифера. На тех, кто насиловал его. На мать, которая не защитила сына. На Чарли, которая ничего не знала. И на самого Люцифера — за то, что он сдался. — Ты ошибаешься, — сказал Аластор, и голос его был твёрд, как сталь. — Ты дашь мне то, что никто не давал. Твою правду. Твою боль. Твою жизнь. — Зачем тебе моя жизнь? — прошептал Люцифер, и в голосе его впервые прозвучала растерянность. Аластор улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у всех мурашки по коже. — Потому что, ангел, — тихо сказал он, — я хочу тебя спасти. Или разрушить окончательно. Я пока не решил. Люцифер посмотрел на него долгим взглядом. В красных глазах мелькнуло что-то — страх, надежда, ненависть? А затем он рассмеялся. Сухо, надрывно, почти истерично. — Господи, ты же псих. Настоящий псих. — Я знаю, — согласился Аластор. — Но ты — единственный человек, который меня заинтересовал. И я не отступлю. Люцифер затушил сигарету о перила и поднялся. — Хорошо, — сказал он, глядя Аластору в глаза. — Если хочешь спасать меня — спасай. Но предупреждаю: я неблагодарный. И я убью тебя, если ты попытаешься меня тронуть. — Принято, — кивнул Аластор, и его глаза сверкнули. Люцифер прошёл мимо него к двери, и когда они поравнялись, Аластор шепнул ему на ухо: — И кстати, Люци? Ты куришь как мальчишка, который учится это делать. Это выглядит одновременно жалко и мило. Люцифер остановился, и на его губах заиграла лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Заткнись, альфа. И он ушёл, оставляя Аластора на крыше одного. Аластор стоял и смотрел ему вслед, и внутри разгоралось пламя. Он хотел этого омегу. Не ради секса. Не ради власти. А ради того, чтобы смотреть, как тот ломается и собирается заново. Чтобы переписать его историю. Чтобы сделать его своим. Одержимость. Чистая, первобытная, всепоглощающая одержимость.