Одержимость

Первым говорит тот, кого Джон Тэлбот представляет как Жака. Говорит долго и путано: о сестре, жених которой ушёл сражаться с англичанами и не вернулся, и Жак, уходя, тоже уходя, обещал найти, обещал передать, а сестра только плакала — сухо, без слёз, навзрыд, и тонкие руки её были что изломанные ветви высохших деревьев, но этого Жак не говорит, он не умеет — чтобы красиво, но вы же можете, Ваше Преосвященство, скажите, скажите вы. Пьер Кошон говорит. Он выдумывает эти ветви, чёрные на фоне неба — небелёного льна, измаранного потёками заката. Он бы выдумал Царствие Небесное, если бы это только позволило Тэлботу взять короткую передышку. Жак плачет, отчаянно и страшно, а после признаётся: так давно не мог заплакать, так давно, но теперь всё хорошо, и сестра, Мари, она ведь тоже сможет однажды, правда, Ваше Преосвященство? После они читают «Отче наш», Пьер Кошон негромко подсказывает запинающемуся Жаку слова, и Жак отзывается — словно эхо. На последнем «Amen» голос его иссякает. На его место приходят другие. И имя им — легион. Когда Джон Тэлбот просил его об исповеди, Кошон, признаться, ожидал иного. Совсем не того, что английский маршал, криво улыбнувшись, опустится перед ним на колени, а после заговорит голосами убитых французов. Джона Тэлбота выворачивает наизнанку чужими жизнями. Он едва успевает представлять их: Жан, Рене, Пьер — почти мальчишка, снова Жан, Шарло, все так звали, вы тоже зовите, Ваше Преосвященство, Робер, а это Жак, другой, брат Жана, того, первого, вы ещё не сбились? Простите, сложно, так сложно держать в голове их всех, я бы не держал, но они там, они все — там, не моя воля, Господи, но чья же тогда, не могу вспомнить, чья? Слова сыплются из горла Тэлбота сухим горохом, в глазах у него Пьер Кошон видит следы подступающего безумия. Он подаёт разбавленное водой вино, и Тэлбот жадно пьёт. Губы у него сухие и растрескавшиеся. Мертвецы не замолкают. Они не могут ждать. Бесконечный поток несдержанных обещаний, несказанных слов, неуслышанных молитв. Пальцы Джона Тэлбота сжимаются на запястье святейшего епископа подобно кандалам. Только не уходите, мессир. Не бросайте меня — одного. Заученные слова канона вязнут у Пьера Кошона на зубах. Ночь бесконечна и полна мертвецами. Скольких из них он знал? Скольких видел мельком, благословлял на битву, из коей им не дано было вернуться? У Пьера Кошона кружится голова. Ни один из них не проклинает его. Они молят о прощении. Сложенные вместе пальцы давно свело судорогой, подавая кубок Джону Тэлботу, он замечает, как дрожат руки. Тэлбот подхватывает кубок, не давая уронить. Эту чашу они делят на двоих. Слабое вино опаляет нежную мякоть гортани. На дне кубка остаётся осадок. Может быть, это и есть — смерть. Рассвет не приносит облегчения — слишком яркий свет тяжёлым колокольным языком раскачивается прямо внутри головы, бьёт в виски. Мертвецы не смолкают. Говорят о жёнах, матерях и отцах, о братьях — страшнее, когда о старших. О смерти и боли — мне же выжгло глаза, отчего я всё ещё вижу, для чего эта белизна, этот жар, почему веки вдруг сделались прозрачными, взгляд — агония, но только я не могу, не могу, не могу… И тогда он накрывает ладонью чужие распахнутые глаза, и нисходит тьма, и Господи, спасибо, спасибо Тебе, как же она прекрасна, как милосердна, да святится имя Твоё. Пьер Кошон не замечает, когда гул голосов смолкает. И избавление немыслимо, и тишина — всего лишь изнанка звука. Опустевший кубок наконец падает и со звоном катится по полу. Кошон оседает на подкосившихся ногах в объятья Джона Тэлбота, утыкается лицом в алый бархат. Они замирают, оглушённые, навек связанные страшным таинством. И не говорят. Ничего, ничего не говорят.