Одержимость

— Так может, это, — спрашивает Уилл, — поедем на охоту? — На охоту? — с сарказмом переспрашивает Джимми. — С шевалье? Да мне на то, как он лук держит, смотреть и то больно! Означенный шевалье со злости скрипит зубами. — Да, — подливает масла в огонь Уилл, — тоже верно. Из лука он и в дохлую лошадь не попадёт. Ну вот это уже гнусная ложь. — Все высказались? — раздражённо шипит Жиль де Ре. Мгновенным ответом на его вопрос где-то на заднем плане начинает стенать от боли в пробитой голове разбуженный Гарет. Уилл, Джимми и остальные шикают на него. Жиль де Ре делает большой глоток пива и морщится, стоны, однако, стихают. Очень жаль, что мертвецов никак не выходит приучить к хорошему вину. — Ещё одно слово, — предупреждает де Ре, вытирая губы и брезгливо отряхивая ладонь, — и охотиться мы поедем на оленей. Джимми обиженно замолкает. Напоминаний об обстоятельствах своей смерти — так увлёкся погоней за случайным оленем, что не заметил целый отряд французов, — он не выносит. — Ладно, — примирительно говорит Уилл. Затылок зудит, и де Ре, как бы он ни противился, всё-таки приходится по-плебейски поскрести его пальцами. — Никакой охоты. А что тогда? — Унылое аристократическое пьянство, — тоскливо констатирует Эван. Эван — настоящий сын Уэльса, акцент его настолько ужасен, что магистр не разобрал бы ни слова, не звучи голос прямо внутри его головы. — Вообще-то, — задумчиво говорит Жиль де Ре, — есть одна идея.

***

— Уилл, эй, Уилл! — Джимми снова оживляется, пока они спускаются всё ниже и ниже по винтовой лестнице, пропахшей сыростью и едкими запахами алхимических снадобий. — Всё-таки пьянство или работа? На что поставишь? — Пьянство, — откликается Уилл, когда Жиль де Ре уже готов вознести ему хвалу за отказ участвовать в низменных спорах. — А, — смеётся Джимми, — всё ещё думаешь, что мы имеем дело с приличным человеком? Ладно, поставлю на работу. Шевалье, а, шевалье? Будь другом: если я выиграю, переложи пару медяков из левого кошеля в правый, а если Уилл, то наоборот. От тебя не убудет. — С радостью, мой британский друг, — скалится де Ре, минуя последний факел, а вместе с ним — поворот на винные погреба. — Всё-таки работа, — уныло комментирует Ричард, обычно не снисходящий до разговоров с простыми лучниками. Но, видно, вечное молчаливое созерцание опостылело даже гордому младшему сыну мелкого британского барона. — В точку, Вашмилость, — хмыкает обнаглевший в посмертии Джимми. — Я жду уплаты по долгу, шевалье! — Спор ещё не выигран, — едко напоминает Жиль де Ре. Он проходит мимо лестницы, ведущей ещё ниже, исходящий оттуда холод пробирает вдоль спины. О назначении этих подземелий известно только самому магистру да ещё его королеве. И неопределённому количеству чрезмерно болтливых английских мертвецов. — Ну вот, — кисло вздыхает Томас. — Пока он до нас доберётся, совсем сгниём. — Мы проводили опознание, — дежурно напоминает де Ре. — Никто из вас не признал останки своими. Но мертвецы в его голове дружно смеются. Им отчего-то нравится эта повторяющаяся шутка. Они заходят в лабораторию. К счастью, отсутствие факелов в длинных тоннелях позволило глазам привыкнуть к темноте. Здесь де Ре не позволяет открытого огня. Только за неплотно прикрытой дверцей одного из шкафов светится зеленоватым мертвенным светом белый порошок. — Как в могиле, — довольно комментирует Уилл. — Как будто она у меня есть, — вторит ему Эван. Под новый приступ общего смеха Жиль де Ре собирает всё необходимое и открывает с усилием низкую дверцу в углу за шкафом, идеально встающую на место за его спиной. — Вот это стоило проигранных монет! — радуется Джимми. — Тайный ход во французском замке, ребята! Подумав, де Ре останавливается, сделав по проложенному в толще стен тоннелю всего несколько шагов, аккуратно складывает собранные свёртки у порога и возвращается в погреб за бутылкой вина. — Пьянство! — торжествует Уилл. Ход выводит их на дальний склон холма, деревьями удобно скрытый от часовых на замковых стенах. — Неразумно, — брякает было Ричард, но остальные шиканьем затыкают его, не испытывая к недостижимому ныне баронскому титулу ни малейшего пиетета. Они с интересом наблюдают за тем, как де Ре выводит на влажной от росы траве ровный круг и чертит по его сторонам сложные символы, а после осторожно кладёт в центр то, что хранилось в свёртке. — Это философский камень? — предполагает Томас. Жиль де Ре хмыкает и кланяется: — Благодарю за столь лестное предположение, mon amie, но нет, получить его мне пока не удалось. Это… скажем так, предстоящая стадия. Я назвал её вермильоном в честь первого в истории алхимии чистого вещества. Мой вермильон неустойчив. Как вам, я надеюсь, известно, небесные тела связаны с разнообразными земными элементами… — Он смотрит на небо и сдвигает вермильон к одному из знаков. — К примеру, Юпитер — олово. Англичане дружно ахают, ибо под знаком планеты неустойчивое вещество меняет и облик, и консистенцию, и тускло металлически блестит в темноте. Он показывает им иные: серебро, текучую ртуть, свинец, похожий на сошедшие со стекла морозные узоры… — Кто знает, что осталось? — менторским тоном спрашивает де Ре у заворожённых англичан. — Золото, — сипло говорит Джимми. — Солнце. — И Венера, — подсказывает де Ре. — Медь. Но Венера, а тем более солнце появятся на небе только утром. У нас ещё полно времени. — Зачем вы это всё, шевалье? — спрашивает вдруг Уилл. — Что, просто чтобы показать нам? Жиль де Ре таинственно улыбается и ничего не отвечает. Он достаёт второй свёрток и аккуратно разматывает бечёвку. — Кто-нибудь из вас видел извержение вулкана? — спрашивает он, высыпая на тонкий, плотно исписанный и исчёрканный клочок пергамента горку бихромата аммония. Нет, конечно нет. Многие из них так молоды. Что вообще они успели повидать? Но сначала Жиль де Ре открывает бутылку своего лучшего вина. И пьёт за них.