«Жестокая преданность» Л. Норелл / Violent Devotion by L. Norell

Алексей Я сижу в старой, убитой серой Toyota напротив клиники Келли — в одной из машин, которые мы используем, когда нужно оставаться незаметными. Без тонировки, без каких-либо примечательных деталей. Пахнет старым потом и картоном, а сиденье продавлено почти до основания. Надо было понимать, что просто высадить его и уйти чисто не получится. Прошло четыре дня с тех пор, как я оставил его у его дома, а я уже снова здесь — двигатель заглушен, наблюдаю за ним через окна. Вот и вся моя самодисциплина. Я проявил почти невероятную сдержанность, не заходя к нему в квартиру после того, как высадил его. Ни разу не был внутри. Это уже прогресс. Это не значит, что я перестал наблюдать — просто теперь делаю это на расстоянии. В ту ночь Даниил сорвался, заваливая мой телефон паническими сообщениями о том, что Михаил не вернулся домой. У них двоих серьёзные проблемы с привязанностью, и никто в этой семье никогда не умел с этим нормально справляться. А вот и я — живое доказательство, что мы все сломаны одинаково. Сижу в машине наблюдения, каталогизируя жизнь человека, который даже не знает, что я существую вне тех двух странных ночей. Я прошёлся по всему, до чего смог дотянуться: его квартира, его медицинское досье, каждый цифровой след за последний год. Я пересчитал шаги от его спальни до кухни. Десять шагов. Одиннадцать — если обходить скрипучую половицу. Я знаю, какой кофе он заказывает, его список покупок, то, что у него есть три книги, и он не открыл ни одну. Я знаю всё. Кроме единственного, что действительно важно. Случилось что-то серьёзное — настолько, что он оформил запретительный ордер, — но я не могу найти, на кого именно. Ни имени. Ни даже зашифрованного псевдонима или номера дела. Ничего нигде не зарегистрировано. Кто-то стёр прошлое Келли, и я не понимаю — кто и зачем. Вот что гложет меня. Кто-то другой знает его секреты, а я — нет. Я знаю слишком много и одновременно слишком мало. Каждый его шаг, каждая деталь, каждая бессмысленная привычка — всё это разложено у меня в голове по полочкам, и всё равно этого недостаточно. Это разъедает меня изнутри, прожигает дыру в черепе, и я не могу остановиться — продолжаю сидеть здесь и наблюдать за ним каждый день. Поглощен. Вот что это. Я прижимаю язык к зубам и тихо смеюсь — звук получается неправильный, чужой даже для меня. Мне нужно поспать. Если я скоро не закрою глаза, начну видеть его даже тогда, когда его нет рядом. Он выходит из дверей клиники, на ходу натягивая куртку поверх тёмно-синей формы. Сейчас одиннадцать утра. Он не должен уходить — его смена заканчивается в пять, и он никогда не уходит раньше, никогда не нарушает привычный распорядок, если только что-то не случилось. Куда ты идёшь? Я накидываю капюшон и выхожу из машины. Дождь бьёт в лицо, но я уже двигаюсь — перехожу дорогу, чтобы последовать за ним. Какой-то придурок на седане едва не задевает меня, и я показываю ему средний палец. Келли впереди, где-то в полквартала. Руки засунуты в карманы, плечи сгорблены от ветра и холода. Он сворачивает в супермаркет на углу, и я даю ему секунд двадцать, прежде чем идти следом. Это странно. Обычно он остаётся в клинике, ест то, что взял с собой утром, и работает без перерыва на обед, потому что не умеет отказывать, когда кто-то приносит больное животное. Я остаюсь у входа, в тени, наблюдаю. Его песочно-светлые волосы намокли от дождя и липнут ко лбу. Щёки розовеют от холода, и он всё время облизывает губы. Они блестят каждый раз, и я ловлю это движение, сам не замечая как. Чёрт. Он достаёт из кармана мелочь. Пересчитывает. Чешет затылок, быстро оглядывается — нервно, дёргано — и уходит вглубь магазина. Берёт банан из уценки, почти чёрный с одного конца, потом — протеиновый йогурт, дважды проверив цену. И всё. Помятый банан и йогурт — потому что он считает каждую монету, чтобы позволить себе обед. Я мог бы это исправить. Один перевод — и ему больше никогда не пришлось бы выбирать самое дешёвое, больше не пришлось бы считать монеты в магазине. Но тогда пришлось бы объяснять, откуда я знаю всё о его финансовых проблемах, а до этого мы ещё не дошли. Я всё ещё наблюдаю за ним, когда кто-то врезается в него — достаточно сильно, чтобы Келли едва не падает. Банан выскальзывает из рук. Он ударяется спиной о полку, и его руки мгновенно взлетают вверх — защищаясь, будто он ждёт удара. Этот парень снова толкает его в плечо. — Смотри, куда, блядь, прёшь, мужик. Я сжимаю руки в кулаки в карманах. Сука. Келли смотрит в пол, поднимает помятый банан. Потирает спину. Не поднимает взгляд. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока этот ублюдок ещё что-то бросает ему вслед и уходит. Келли идёт к кассе платить, но я не следую за ним. Не могу. Если подойду ближе сейчас — сделаю что-то, что он увидит. Поэтому вместо этого я иду на охоту. Этот кусок дерьма всего в двух рядах отсюда — стоит у хлопьев, выбирает между коробками. Я сокращаю дистанцию, тихо, плавно. Сжимаю в кулаке его волосы. Он начинает поворачиваться, рот приоткрывается — и я вбиваю его лицо в металлический край полки. С силой. Хруст, с которым ломается его нос, — мгновенный и удовлетворяющий. Он издаёт глухой звук, будто оглушённый, и его ноги подкашиваются. Кровь растекается под его щекой, ползёт к коробке с хлопьями. Я замечаю табличку «Осторожно, мокрый пол» в нескольких шагах. Подхожу, поднимаю её, и трижды опускаю на его рёбра. Таким магазинам стоит быть внимательнее с мытьём полов, пока они ещё открыты. Мокрый пол — опасная вещь. Человек поскользнулся, ударился головой неудачно, перестал дышать. Трагическая случайность. Происходит чаще, чем думают. Я бросаю табличку рядом с ним и ухожу. К тому моменту, как возвращаюсь к выходу, Келли уже нет. Замечаю его в полквартала отсюда — он идёт к клинике. В одной руке помятый банан, в другой йогурт. Он проскальзывает внутрь, и дверь захлопывается за ним. Ничего не заметил. Я возвращаюсь к машине. Дождь промачивает куртку насквозь. Телефон вибрирует в кармане. Я вытаскиваю его, уже сжимая челюсти. Групповой чат: идиоты МИХАИЛ: добавил Даниила, добавил Алексея МИХАИЛ: Добро пожаловать в клуб проёбов, бро ДАНИИЛ: Он сваливает через 5 секунд МИХАИЛ: Уже строчит какой-нибудь злой ответ, гарантирую Я: Какого хера вам, идиоты, надо? МИХАИЛ: Я ЖЕ ГОВОРИЛ МИХАИЛ: Калдер хочет нас на складе. Портовая сторона. Говорит, у него там что-то МИХАИЛ: Скорее всего, трупы, но с этим психом никогда не угадаешь ДАНИИЛ: Тот большой на Халперин МИХАИЛ: Да блин, конечно, Даня, а какой ещё склад он бы использовал? МИХАИЛ: И ещё — батя ведёт себя странно. Думаю, он знает, что произошло Я: Что знает? МИХАИЛ: Что тебя подстрелили, идиот МИХАИЛ: Он задаёт вопросы ДАНИИЛ: Хватит об этом писать МИХАИЛ: Да расслабься, никто не читает наши переписки МИХАИЛ: Да, Алексей??? Я: Вы оба идиоты МИХАИЛ: Ладно, увидимся через 20 Я вздыхаю и провожу рукой по лбу, уже представляя, что именно происходит. Они, скорее всего, сейчас сидят рядом, уткнувшись в телефоны, и строчат, как идиоты. Михаил пинает Даниила под столом, тот делает вид, что игнорирует его, одновременно печатая ровно то, что Михаил ему диктует. Оба пытаются вывести меня из себя — как в детстве, только теперь речь не о краденых конфетах и разбитых окнах. Я матерюсь и швыряю телефон на пассажирское сиденье. Откидываюсь назад, пытаюсь вдохнуть — но воздух застревает где-то на полпути. Втыкаю передачу и отъезжаю от бордюра. Склад, о котором говорит Михаил, находится у порта — того самого, который мы контролируем. Любимое место Калдера, когда ему нужна приватность. Плохая новость для того, кто сейчас внутри. Наша семья держит весь этот порт. Мы контролируем поставки, держим мелкие семьи в узде, получаем приказы напрямую от Отца. На бумаге — легальная транспортная компания с долгосрочной арендой. Чисто. Законно. Никто не вглядывается в документы. На деле — ничего не входит и не выходит без нашего ведома. Оружие, угнанные машины, ящики без имён. Всё проходит через нас, прежде чем попадает куда-либо ещё. Неважно, кто расписался за груз и чьё имя стоит в бумагах. Если он пришёл в этот док — он наш. Пока мы не решим иначе. Я не понимаю, о чём Михаил, когда говорит, что Отец ведёт себя подозрительно. Если только они не говорили недавно. А это значит, что Михаил снова облажался. Как всегда. Он не умеет держать язык за зубами. Не может просто ответить на вопрос, не выдав лишнего. Пытается объяснить то, что не требует объяснений, заполняет тишину, которая должна оставаться пустой. Отец замечает всё. Каждую паузу, каждое лишнее слово, каждый момент, когда кто-то слишком старается звучать нормально. А Михаил всегда старается слишком сильно. Если старик что-то заподозрил — значит, Михаил сам дал ему повод. Я паркуюсь рядом с уродливым фиолетовым «Маклареном» Даниила, проехав через охранные ворота. До сих пор не понимаю, почему из всех цветов на свете он выбрал именно этот. Я бросаю взгляд в окно и вижу их в машине — спорят, размахивая руками, будто на середине ссоры. Глушу двигатель и выхожу. Как только моя дверь захлопывается, их тоже распахиваются. Шаги хрустят по гравию за спиной, и чья-то рука ложится мне на плечо. — Не надо, — говорю я. Михаил замирает. — А если Калдер скажет что-то остальным? — Не скажет. Он верен семье и хранит чужие секреты. Поэтому мы ему и доверяем. Михаил фыркает и проходит мимо меня к складу. — Уверен, Отец и так уже всё знает. — Он проводит рукой по коротко стриженной голове, голубые глаза на секунду цепляются за меня. — Давай просто покончим с этим, — бормочу я и сильно задеваю его плечом, проходя мимо. Он чуть спотыкается, и мне в спину летит цепочка русских ругательств, но я не оборачиваюсь. Уголок губ дёргается — почти незаметно. Склад огромный. Серый металл, погрузочные доки вдоль стены — такие, что могут принимать груз прямо с воды. Я направляюсь к боковой двери — той, что мы используем для семейных дел. Прежде чем дойти до двери, я оглядываюсь. Они всё ещё на парковке. Михаил мотает головой, весь на взводе. Даниил держит его за руку, как обычно пытается успокоить. Чёрт, как же мне нравится его бесить. Он всегда был вспыльчивым. Наркота только сократила запал. Я вхожу внутрь и пересекаю склад. Никто из рабочих не смотрит на меня прямо — головы опущены, каждый занят своим делом. В какой-то момент братья догоняют меня. Мы спускаемся на грузовом лифте в подвал — туда, где проводим допросы. Двери открываются, и Калдер уже там — сидит на корточках перед каким-то парнем, связанным и с кляпом во рту, привязанным к металлическому стулу. Он бросает на нас взгляд, услышав шаги, и усмехается. Даже я не могу долго смотреть на него. Ему не нужно стараться, чтобы пугать людей — он делает это просто так, будто ему нравится наблюдать, как они начинают ёрзать под его взглядом. Татуировки покрывают почти всё его тело. Руки, грудь, поднимаются по шее, тянутся по челюсти, линии чернил выжжены на коже лба и уходят на затылок под выбритые волосы. А потом — эти глаза— тёмно-карие, настолько тёмные, что кажутся неправильными на его бледном лице. Мой старший брат Юлиан — причина, по которой этот псих работает на нашу семью. Он нашёл его бездомным после того, как тот вышел из флота, и предложил работу вместо того, чтобы оставить гнить. В итоге это оказалось лучшим решением, которое он когда-либо принимал. Калдер компетентен, предан, и ему слишком нравится его работа, чтобы когда-либо жаловаться. Моя мать относится к нему как к одному из своих сыновей. Думаю, в глубине души ей бы хотелось, чтобы так и было. Я останавливаюсь перед мужчиной в кресле. Рот заткнут, руки связаны за спиной, лодыжки привязаны к ножкам стула. Кровь уже засохла с одной стороны его шеи — там, где Калдер с ним работал. Калдер медленно поднимается. — Смотри, что я для нас поймал, — говорит он с ухмылкой. — Один из людей Нозареса. Тот самый склад, где тебя подстрелили. Его операция. Семья Нозаресов уже несколько месяцев проверяет границы, но между нашими семьями десятилетия вражды. У них старая, небрежная структура, но они не настолько глупы, чтобы лезть на нас без причины. Их боссу под семьдесят — должен бы знать лучше. Проблема в том, что его кузен, Омар Нозарес, держит под собой Мексику и Кубу, и этот психопат не подчиняется ничьим правилам, кроме своих. Все остальные семьи в городе держатся подальше от нашего бизнеса. Нозаресы либо в отчаянии, либо старик теряет хватку. Мой отец не хочет войны. Он хочет порядка. Но когда он узнает, что кто-то только что попытался убить его сына — это уже личное. И к такому он относится очень серьёзно. Я, правда, не узнаю этого парня. Лет сорок с лишним, лёгкая щетина вдоль челюсти. — Я ещё толком не начинал, — говорит Калдер, не отрывая взгляда от мужчины. — По моим данным, он был на складе в ту ночь, когда тебя подстрелили. Так что давай, садись. Я добуду нам ответы. Это не займёт много времени. Они никогда не выдерживают столько, сколько думают. Калдер заходит за его спину и сдёргивает кляп. Мужчина закашливается, а потом сразу начинает кричать: — Помогите! Пожалуйста! Помогите, кто-нибудь, по— Лицо Калдера озаряется тем самым безумным выражением, которое я видел слишком много раз. Крик вгрызается мне в череп. Я бью его кулаком в лицо, ощущая, как ломается нос. Кровь брызжет по его рубашке. Он дёргается в кресле, хрипя сквозь кровь и слюну. — Заткнись, — резко говорю я. — Тебя всё равно никто не услышит. Его дыхание становится влажным, рваным, но наступившая тишина — лучше. — Чёрт, обожаю, когда они начинают с такого, — говорит Калдер, хрустя костяшками пальцев. Он сжимает плечи мужчины. — Делает весь процесс более… настоящим. Если начать с мелких костей и двигаться вверх, можно держать его разговорчивым часами. Тут всё в ритме, понимаешь? Наблюдать, как всё разворачивается. Позади меня смеётся Михаил. Он разваливается на одном из металлических стульев у стены, тот жалобно скрипит под его весом. Данил заходит следом, падает на соседнее место, закидывает ногу на ногу, лезет в худи и достаёт пакет чипсов. Мужчина снова открывает рот, голос ломается: — П-пожалуйста… не убивайте меня. У меня есть жена, дети. Я им нужен... Калдер морщится — искренне разочарован. — И где тут веселье? — говорит он ровно. — Я только начал разогреваться. Он обходит стул и приседает перед связанным, поднимая на него взгляд. Затем бросает на меня короткий вопросительный взгляд. — Знал, что если ударить по коленной чашечке под правильным углом, она щёлкает, как пузырчатая плёнка? Обожаю этот звук. Так… удовлетворяет. Я пожимаю плечами. — Звучит увлекательно. Покажи. Я подхожу к стульям и сажусь рядом с Данилом. Калдер принимается за работу. Крик быстро нарастает, отражаясь от бетонных стен. Данил толкает меня локтем и протягивает пакет. Я беру горсть, закидываю в рот — хруст почти не слышен за воплями. Проходит минут двадцать, прежде чем мужчина окончательно ломается. — Я… я скажу… всё скажу… — давится он. — П-пожалуйста… просто остановитесь… Калдер отступает и вытирает руки о пропитанный кровью фартук. — Разочаровывает, — бормочет он себе под нос. Я подтаскиваю стул прямо к мужчине и сажусь. Его трясёт так сильно, что металл дребезжит по бетонному полу. Кровь капает с носа, размазывается по губам густыми тёмными полосами. — Говори, — говорю я, указывая на него. — Но, если закричишь ещё хоть раз… я сделаю так, что ты почувствуешь каждую секунду того, что будет дальше. — Мы… — он закашливается, тяжело, с хрипом, кровь быстро подступает к горлу. Он сплёвывает её на пол и пробует снова. — М-мы только знали, что кто-то должен был появиться на с-складе. Он начинает задыхаться, кашляет сильнее, будто лёгкие наполняются кровью. — Да, это я уже понял. Ты меня утомляешь. Он втягивает воздух. — Сантьяго Нозарес платит бывшему детективу. Тот следит за вашей семьёй для него. Сказал, что кто-то из семьи Аврориных должен прийти на тот склад. Это всё, что я знаю… пожалуйста… Он снова кашляет, и кровь брызжет на пол. Я перевожу взгляд на братьев. — Бывший детектив? — моргаю и раз провожу рукой по челюсти. — Это больше, чем мы думали. Нужно подключать отца. Я вскакиваю так резко, что стул опрокидывается и с грохотом падает на бетон. Михаил тоже встаёт, подходит ближе, разглядывая то, что осталось от мужчины. — Но— — Повзрослей уже, блядь, Михаил. Пора нести это отцу. Если Сантьяго Нозарес собирается сделать ход на нашей территории — это должно быть вынесено на стол. Михаил стонет и проводит ладонью по лицу. Затем отходит назад и с такой силой пинает бок стула, что тот опрокидывается, и мужчина с глухим ударом врезается в бетон. Он снова начинает кричать. — Я говорил, что крики только всё ухудшат, — говорю я и опускаю ботинок ему на лицо. Кость трескается от первого удара, но я не останавливаюсь. Снова. И снова. Под подошвой хрустит хрящ, кость, кожа — пока это уже не похоже на лицо. Просто размозженная масса, растекающаяся по полу красно-серыми кусками. Она липнет к подошве, брызжет на штанины, впитывается в трещины бетона. Я продолжаю, пока ломать больше нечего, пока под ногой не остаётся только мягкая ткань и жидкость. Большинство людей видят труп — и чувствуют что-то. Страх. Отвращение. Ужас. Я вижу решённую проблему вторника. Смерть — это просто работа. И я слишком давно в этом деле, чтобы притворяться, что меня это трогает. Есть люди, которым выпадает шанс быть хорошими. Которым дают второй шанс, чистый лист. Мне достаётся вес каждой жизни, которую я забрал, и знание, что их будет ещё. Кровь не смывается, потому что ей всегда было суждено быть там. Она пришла вместе с моей фамилией. Я вытираю пот со лба и бросаю взгляд на Михаила. — Позвони отцу. И всё, чего я хочу сейчас — вернуться на ту улицу напротив квартиры Келли. Проверить, горит ли свет в коридоре, спит ли он, в порядке ли. Я не могу остановиться. Мне это нужно, как воздух. Меня тошнит от того, насколько сильно мне нужно его увидеть.