«Жестокая преданность» Л. Норелл / Violent Devotion by L. Norell

Алексей Мне стоило признать, что я лгал сам себе, когда решил, что смогу вести себя с этим… нормально. Неделя слежки за ним. Повсюду. Каждый его шаг, каждое мгновение его дня. Я запомнил лицо каждого мужчины, который посмотрел на него дважды — и сломал нос тому, кто посмел коснуться его руки. Моя версия «проявления интереса» больше похожа на преследование. Семантика. В ту секунду, как я увидел его входящим в клуб, который принадлежит моей семье, я уже не мог остановиться. Слишком просто — провести его внутрь, попросить Михаила увести его подружку в сторону, чтобы у меня было пространство подойти. И вот теперь Келли сидит напротив меня, прикусывает губу до крови и смотрит на меня так, будто я собираюсь вырвать ему глотку. Он допрашивает меня взглядом. Светлые, песочно-русые волосы липнут ко лбу от пота, зелёные глаза вцепились в мои. И чёрт… ему идёт то, что на нём сегодня надето. Слишком идёт. Я прикусываю щёку изнутри, чтобы перестать об этом думать. Соберись. Мне нужно знать о нём всё. Мне нужна правда. Разломать его, добраться до сути, понять, во что он ввязался. — Если ты не собираешься меня убивать… тогда чего ты хочешь? — спрашивает он. — Во что ты ввязан? В твоём досье ты не значишься как информатор, так почему ты не вызвал копов, когда я вырубился? Он хмурится, растерянный. — Что? Я ни во что не ввязан. С чего ты это взял? И… подожди, досье? Какое ещё досье? — Ответь на вопрос. Он открывает рот — и снова закрывает. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я просто ветеринар. Работаю в клинике. И всё. — Ты врёшь. — Я не— — голос у него слегка срывается, он прочищает горло. — Я не вру. Клянусь. Я ему не верю. Он тяжело вздыхает. — Боже. Это шутка? Сейчас камеры выскочат и скажут, что меня разыгрывают? — он нервно смеётся, оглядывается — и замирает. — …Правда? Я смотрю на его губы, на то, как он двигается. — Скажи, во что ты ввязан. — Это не шутка? — Нет. — мой голос ровный, безэмоциональный. И, кажется, это пугает его сильнее, чем крик. — Ладно. Если ты хочешь от меня ответов, тогда я тоже хочу ответы. Я провожу рукой по челюсти. — Хорошо. Правда за правду. — Ладно… — он сглатывает и снова смотрит на меня, упрямо, будто собирается с духом. — Тогда я начну. Пауза. — Как тебя зовут полностью? Серьёзно? Из всех вопросов — это первый? Я почти смеюсь. Чертовски скучно. Он мог спросить что угодно. — Алексей Романович Аврорин. Он морщит нос. — Это по-русски, да? Я пытался загуглить буквы с твоей татуировки. Я закатываю глаза. — Моя очередь. Он на секунду закрывает глаза и кивает. — Почему ты не вызвал полицию? — Честно? Я сам не знаю. Хотел… но ты был без сознания, и мне как-то… не по себе было сдавать тебя, когда ты, по сути, ничего не сделал. Знаешь, как животные иногда ведут себя, когда им страшно? Из отчаяния? Я… как-то сравнил это с этим. Он… пожалел меня? Поэтому не позвонил в полицию? Я наставил на него пистолет, толкнул его — а он сидит сейчас напротив и говорит, что просто… пожалел меня, как загнанную в угол собаку. У меня нет слов. И это редкость. Кто вообще жалеет вооружённого человека, вломившегося в их клинику? Келли Маккей — не человек. Без вариантов. Он какой-то сбой в системе, робот, которого забыли нормально запрограммировать. — Что с тобой случилось той ночью? Почему ты не поехал в больницу? — Это два вопроса. — Пожалуйста. Чёрт. — Это неважно. С этим уже разбираются. И больницы не вариант. Я потерял слишком много крови. Нужно было сразу вытащить пулю. Его взгляд возвращается ко мне, затем опускается ниже — скользит по русским надписям на моих руках, цепляется за лоскутную мозаику татуировок. Слишком долго задерживается на моей ладони, постукивающей по столу. Я уже дал ему два ответа в одном. Что-то произошло. И я хочу знать, что. — Келли. — язык скользит по губе. Его взгляд тут же цепляется за это движение, потом снова поднимается к моим глазам. Я провожу рукой по лбу — и решаю не тянуть. — Что с тобой случилось? Откуда вдруг эта запись после всей жизни без проблем? Он резко каменеет, кровь отливает от лица. — Я не буду отвечать. Пожалуйста… не заставляй меня. — Мы договорились. Правда за правду. — Пожалуйста, отвези меня домой. Значит, запретная тема. Он даже не смотрит на меня больше. Раздражение остро скручивает внутри. Что с ним произошло? Я один раз стучу по столу. — Ладно. Можешь задать ещё один вопрос. Потом я отвезу тебя домой. Он резко поворачивает голову ко мне, но всё равно избегает взгляда. — Ты… во что-то ввязан? Ну, в плохое. Преступления. Потому что тебя подстрелили, а обычных людей просто так не стреляют. — он хмурится. — Ты не коп, да? Или… не знаю, какой-нибудь преступник или мафия. Типа Капоне. Мне стоит больших усилий не отреагировать. Самое глупое, что я слышал. Как будто я какой-то карикатурный гангстер с томми-ганом и федорой. — Нет. Я не коп. — Но второе? Я откидываюсь в кресле, изучая его лицо. Он напуган, но изо всех сил старается этого не показывать — хотя руки у него дрожат. — А ты как думаешь, Келли? Как объяснить человеку, что твоя семья построила русское подполье? Что имя Аврориных уходит вглубь поколений, что мы не просто вступили в воровской закон — мы помогали его создавать. Мои предки писали правила, по которым до сих пор живут другие. Когда отец перевёз нас сюда, мне было десять. Он не бросил то, что у нас было в России. Он расширил это. Перенёс столетия власти и пустил корни здесь, на американской земле. Я не просто решаю проблемы своей семьи. Я не допускаю, чтобы они вообще возникали. Люди называют меня… тем, кто обеспечивает порядок. Чистильщиком. Шпионом. Они думают, что понимают, что это значит. Не понимают. Я делал такое, от чего у наёмных убийц сон пропадает. То, что держит эту империю ровной и тихой — так, как он хочет. Так, как должно быть. — Правда всегда хуже, чем ты думаешь. Вставай. Я получил то, что мне нужно. На этом всё должно закончиться. Я должен просто отвезти его домой и больше никогда не видеть. — Подожди— Я выхожу, и он почти бежит за мной, догоняя у лифта, когда я нажимаю кнопку. Сначала молчит — просто стоит рядом, смотрит то на меня, то в пол. Двери открываются. Я захожу и жму кнопку гаража. Он колеблется — потом всё же следует за мной. Когда двери открываются, он резко замирает. — Я никогда не видел таких машин. Не вживую. Только в фильмах. Что это за место? Ты здесь работаешь? Я иду дальше, пока он оглядывается по сторонам. Его взгляд падает на мой чёрный Aston Martin Valiant, припаркованный в углу. — Я тут не работаю, — говорю я ровно. — Моя семья владеет всем этим зданием и клубом. — А… ясно. Я подхожу к машине и открываю для него дверь. — Подожди. Подожди, ты провёл нас без очереди? Я же пришёл сюда не один. Я… совсем про неё забыл. Слишком много вопросов. Я бросаю на него взгляд. — С ней всё нормально. Напиши ей или позвони. Он суетливо ищет телефон, отходит на пару шагов и прикладывает его к уху. Я остаюсь у двери, всё ещё держа её открытой. Через минуту он возвращается — выглядит виноватым. — Она сказала, всё окей. Познакомилась с каким-то парнем, который хочет отвезти её домой. Чёртов Михайл. Я сказал ему отвлечь её на пять минут, а не увозить. — Садись, — киваю я в сторону машины. Он медленно забирается внутрь. Я закрываю дверь, обхожу машину и сажусь за руль. Его пальцы уже скользят по панели, он осматривает всё широко раскрытыми глазами. Двигатель оживает, и звук гулко отражается от бетонных стен. Он вздрагивает, даже не пристёгивается. Я наклоняюсь через консоль и тянусь за ремнём. От него пахнет кокосово-лаймовым мылом — тем самым запахом, который держится на его подушках. Я щёлкаю замком и резко отстраняюсь, сжимая челюсти. Мужчины — под запретом. Моя семья это ясно дала понять. Я закопал это желание так глубоко, что перестал замечать, что оно вообще есть. Но сейчас — замечаю. Каждый раз, когда я давлю на газ, он сильнее вцепляется в ручку двери, костяшки белеют. — Чёрт, — выдыхает он напряжённо. — Пожалуйста, не гони так быстро. Я жму на газ ещё сильнее — просто чтобы услышать, как он снова судорожно втягивает воздух. Он наконец смотрит на меня, нахмурившись. — Подожди. Я ведь не говорил тебе, где живу. Нет. Не говорил. Я был в его квартире каждый раз, когда он уходил на работу. Я знаю, что специи, которыми он не пользуется, стоят в левом шкафчике на кухне. Полотенца — на второй полке в ванной. Окно в гостиной, выходящее на пожарную лестницу, плохо закрывается. У него три комплекта скрабов, которые он чередует. С тех пор как он сменил ночные смены, он уходит в одно и то же время каждое утро — с зелёным рюкзаком через плечо. Я уже давно вышел за рамки «нормального», когда дело касается его. Я включаю “Kosandra” от Miyagi & Andy Panda и позволяю музыке заглушить тишину. Держу одну руку на руле и вхожу в повороты быстрее, чем успеваю слишком много об этом думать. Он больше не спрашивает и молчит почти всю дорогу, следит за дорогой, замирая каждый раз, когда я резко перестраиваюсь между полосами. Он правда не разбирается в уличной жизни. Сел в машину ко мне после того, как я направил на него пистолет при нашей первой встрече. Понятия не имеет, с каким человеком оказался в одной машине. Кто вообще так делает? Тот, кто видит в людях лучшее — даже когда не должен. Тот, кто в итоге погибнет, если я не буду следить за ним. Я не могу его понять. Не могу решить, это наивность или что-то хуже. Может, у него тяга к смерти. А может, он от чего-то бежит и ему уже всё равно, что его настигнет. Неважно. По-хорошему, это действительно должно быть в последний раз, когда я его вижу. Высадить его, уехать, дать ему раствориться в своей нормальной жизни, пока я возвращаюсь к своей. Я сворачиваю на его улицу и останавливаюсь на том же месте, где стоял каждую ночь всю последнюю неделю. Там, откуда отлично видно его окно. Там, где можно наблюдать, как у него гаснет свет. — Да, вообще не жутко, что ты знаешь, где я живу… но, эм, спасибо, что подвёз. Он понятия не имеет. Я киваю, постукивая пальцами по рулю. Он ждёт, будто думает, что я скажу что-то ещё, но когда я молчу, он вздыхает и тянется к ручке двери. Я хватаю его за запястье. Он вздрагивает — растерянно, чуть испуганно. — Дай свой телефон. — Что? Зачем? — Чтобы я записал свой номер. Он колеблется, потом достаёт телефон. Я беру его, вбиваю свой номер и отправляю себе сообщение — чтобы у меня был его контакт. Хотя он у меня уже есть. Уже неделю как. Взял из записей клиники на следующий день после того, как встретил его. — Если тебе когда-нибудь что-то понадобится… или ты вляпаешься в неприятности — звони. Он долго не двигается. Потом его рука накрывает мою на консоли, и мой взгляд резко падает на его губы — ловит, как он прикусывает нижнюю, — а потом опускается на его ладонь поверх моей. Его большой палец чуть двигается, скользя по моим пальцам, задевая татуировки. Неправильно. Так неправильно. Я не могу пошевелиться, не могу вдохнуть. В груди будто ком. Я ненавижу, как это разгорается внутри, ненавижу, что не отдёргиваю руку, ненавижу, что такое мягкое прикосновение может полностью меня обездвижить. Меня пугает, насколько мне хочется большего. Меня резали, в меня стреляли, избивали почти до смерти — и ничто не пугало меня так, как это. Потому что те раны в конце концов заживают. А эта — только становится глубже. Он открывает рот, потом закрывает. Я поднимаю взгляд, и наши глаза встречаются. — Если это что-то значит… я рад, что ты выжил. Я… переживал — ну, там было столько крови, и я подумал, что, может, ты умер после того, как ушёл. Его голос что-то делает со мной. Мягкий, искренний — я не знаю, что с этим делать. — Я не умер. Он прикусывает губу, и я невольно слежу за этим движением. — Да, теперь вижу, — он делает паузу. — Ты хотя бы проверился? Я качаю головой. — Оу… — он проводит рукой по волосам, растрёпывая их. Прядь падает на лоб. — Дай угадаю, ты просто пошёл домой и надеялся, что всё обойдётся? Я не отвечаю. Именно так я и сделал. Молчание тянется. Его рука всё ещё накрывает мою — тёплая, уверенная. Я должен отдёрнуть её. — Но с тобой всё в порядке, да? В смысле… там было слишком много крови для одного человека. Ты мог впасть в шок или получить повреждения органов. — Я в порядке, Келли. Он смотрит на меня с тихой грустью, и я не знаю, что с этим делать. Почему ему не всё равно? Почему его вообще волнует, выжил я или нет? Мы же чужие. Телефон вибрирует в кармане, и наваждение рушится. Я так резко отдёргиваю руку, что она едва не ударяется о руль. — Мне нужно ответить. — Я бросаю взгляд на экран: высвечивается имя Даниила. Я не смотрю на него, когда говорю: — Держи рот на замке насчёт сегодняшнего. Потом всё же мельком гляжу. Он кивает и выходит из машины. Я прижимаю телефон ко лбу, пока он всё ещё вибрирует, и пару раз стучу им. Отвечаю на звонок в последний момент: — Это лучше быть чертовски важно, Даниил. Он пытается что-то сказать, заикаясь, слова даются ему с трудом. Чёрт. Не стоило на него срываться. Если он звонит, а не пишет — значит, всё серьёзно. Или он сегодня накосячил, и сейчас я окончательно потеряю остатки терпения. Я смягчаю голос: — Напиши, что хотел сказать, я отвечу потом. В трубке становится тихо — слышно только его дыхание. Я слышу, как он двигается, наверное, уже печатает. Через пару секунд телефон в руке снова вибрирует — приходит сообщение. — Понял, — говорю я в трубку. — Дай мне это обдумать, и я скажу, что будем делать.