Прайд На Турнире

Тяжёлые бархатные шторы на высоких окнах дворца Синдел были задёрнуты, пропуская лишь тонкие полосы света, которые падали на полированный каменный пол, выкладывая на нём причудливые узоры. В просторной комнате, где временно приютили гостей из Земель Прайда, повисла тишина, тяжёлая и вязкая, как мёд. Она давила на плечи, заставляя каждого чувствовать себя неуютно, словно они сидели на иголках. Стены из тёмного дерева, украшенные золотыми инкрустациями и старыми картами Внешнего Мира, отражали тусклый свет свечей, создавая ощущение, что комната дышит, наблюдает, оценивает. Симба сидел на низком диване, обтянутом тёмно-бордовым бархатом, его голова была опущена, а оранжевые глаза смотрели в одну точку на полу. Его красная грива, обычно пышная и огненная, сейчас висела тяжёлыми прядями, слипшимися от пота и пыли. Он чувствовал себя разбитым, сломленным — не физически, а морально. Он потерял дочь. Киара ушла, бросив ему в лицо обвинение, которое врезалось в его сердце глубже любого клинка. Он слышал её слова снова и снова: «Вы чудовища! Я вас знать не хочу!». Они звучали эхом в его голове, и он не находил сил, чтобы заглушить их. Рядом с ним сидела Нала. Она всё ещё была слаба, её раны были перевязаны, а на морде виднелись следы усталости, но она держалась с достоинством королевы. Её голубые глаза, в которых когда-то горел огонь жизни, теперь казались потускневшими. Она положила лапу на колено Симбы, пытаясь передать ему свою поддержку, но даже её прикосновение не могло согреть его. Кион стоял у стены, скрестив лапы на груди. Его красная грива, ещё не до конца сформировавшаяся, слегка встала дыбом, выдавая его внутреннее напряжение. Он смотрел на всех присутствующих, и его оранжево-карие глаза, которые так напоминали глаза отца, были полны боли и гнева. Он злился на Кову — за его жестокость, за его слепую ярость, за то, что он разрушил их семью. Но он злился и на себя — за то, что не смог остановить его, за то, что позволил этому случиться. Он сжал когти, вонзая их в подушечки лап, и чувствовал, как капли крови стекают по его шерсти, но не обращал на это внимания. Фули сидела на полу рядом с ним, её изящное тело было напряжено. Её жёлтая шерсть с тёмно-коричневыми пятнами тускло мерцала в свете свечей, а зелёные глаза без зрачков, которые всегда были полны жизни и энергии, сейчас были наполнены тревогой. Она чувствовала, как мир, который они строили, рушится на их глазах, и это пугало её больше, чем любой враг. Она тихо коснулась плеча Киона, пытаясь передать ему свою поддержку, но он не реагировал. Бунга сидел в углу, его синяя шерсть была взъерошена, а белая полоса, которая обычно делала его заметным и ярким, сейчас казалась блёклой. Он был тихим — на удивление тихим для медоеда. Его большие белые зубы, которые он всегда показывал в улыбке, были сжаты, а тёмные глаза смотрели на Кову с осуждением, которое он не мог скрыть. Он чувствовал, что его семья разрушается, и это было для него тяжелее, чем любой бой. Оно, массивный бабуин с серебристой шерстью и острыми клыками, стоял у двери, его тело было неподвижно, но в его глазах читалась та же тревога, что и у всех. Он видел много битв, много потерь, но то, что происходило сейчас, было хуже любого сражения — это была война внутри их семьи. Бешти, стройная гепардиха с рыжеватой шерстью и тёмными полосами, сидела рядом с Оно, её хвост нервно подёргивался. Она не знала, что сказать, не знала, как помочь. Она была воином, а не миротворцем. Кову стоял у высокого окна, выходящего на город Сун До, его тёмно-каштановая шерсть с чёрными пятнами и густая, почти чёрная грива с длинной чёлкой выглядели угрожающе в тусклом свете. Его зелёные глаза, блестящие и злые, смотрели на улицы, на дома, на огни, которые мерцали вдали. Он смотрел на город, где жила его цель — где прятался Рэй, ненавистный ему ребёнок, которого он поклялся уничтожить. Его хвост нервно бил по бокам, а когти оставляли царапины на каменном подоконнике, но он не замечал этого. — Я найду этого Рэя, — сказал он, и его голос, низкий и хриплый, разнёсся по комнате, как раскат грома. — Он будет страдать от боли. Он заплатит за всё. За каждую каплю крови, за каждую слезу. Я не успокоюсь, пока его не станет. В его голосе была такая сила, такая ненависть, что Сиба вздрогнул. Он поднял голову и посмотрел на приёмного сына, и в его оранжевых глазах мелькнула тень — тень того, что он сам чуть не стал. Он узнал эту ненависть. Она была в нём, когда он изгнал Шрама. Она была в нём, когда он смотрел на погибающего врага. И он знал, куда она ведёт. — Кову... — начал он, но слова застряли в горле. Кову резко повернулся к нему, и его зелёные глаза впились в оранжевые глаза Симбы. В них не было ни капли уважения, ни капли тепла — только холодный, твёрдый гнев. — Что? — спросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты хочешь сказать мне, что я не прав? Ты хочешь сказать мне, что я должен простить её? Простить мальчишку, который носит её кровь? Он сделал шаг вперёд, и все в комнате затаили дыхание. Его тело, мощное и напряжённое, излучало угрозу, и даже Симба почувствовал, как его шерсть встала дыбом. — Ты сам хотел этого, — сказал Кову, и его голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим. — Ты сказал, что я прав. Ты поддержал меня. А теперь, когда твоя дочь убежала, ты пытаешься остановить меня? Ты слаб, Симба. Ты всегда был слаб. Он отвернулся к окну, оставляя всех в тишине, где только его слова повисли в воздухе, как яд. Он снова посмотрел на огни Сун До, и его глаза загорелись той же решимостью, что и у его матери Зиры — той самой, что толкнула её на войну и уничтожила её. — Я сделаю это, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — С вашей помощью или без неё. Рэй умрёт. И ничто не остановит меня. Слова Кову повисли в воздухе, как лезвия, готовые рассечь любую попытку примирения. Он стоял у окна, его тёмно-коричневая шерсть с чёрными пятнами на боках топорщилась от гнева, а шрам на левом глазу, казалось, пульсировал в такт его сердцу. Его зелёные глаза с жёлтыми склерами впивались в улицы Сун До, где мерцали огни, где прятался его враг — маленький рыжий львёнок Рэй, который даже не подозревал, что стал мишенью для чужой ненависти. Симба сидел на диване, его голова была опущена, и он чувствовал тяжесть каждым мускулом своего тела. Грива, обычно пышная и огненная, сейчас казалась тусклой и тяжёлой, как дождевые облака перед грозой. Оранжевые глаза смотрели в никуда, но внутри него происходило нечто, что заставило его сердце биться быстрее. Слова Кову о мести, о крови, о смерти ребёнка врезались в его сознание, но вдруг, словно молния, пробившая тучи, он вспомнил что-то забытое, давно похороненное в глубинах его души. Он вспомнил себя — маленького львёнка с золотистой шерстью, который бежал по сухой саванне, задыхаясь от страха и боли. Он вспомнил, как его отец, великий Муфаса, лежал на дне ущелья, его глаза были закрыты, а тело неподвижно. Он вспомнил слова Шрама, которые вонзились в его сердце, как кинжалы: «Ты убил его. Ты убил своего отца. Беги, Симба. Беги и никогда не возвращайся». И он побежал. Он бежал так долго, что его лапы стёрлись в кровь, а язык пересох от жажды. Он бежал от вины, от страха, от самого себя. И когда он уже не мог бежать, когда колючки акации впились в его шерсть, а слёзы застилали глаза, он упал в пустыне, готовый умереть. Но его нашли. Двое — странный, весёлый сурикат с большими глазами и бородавчатый бородавочник с острыми клыками. Тимон и Пумба. Они не спросили, кто он и что натворил. Они просто подхватили его, накормили, дали ему кров и научили жить заново — без страха, без вины, без гнева. Они стали его семьёй, когда он потерял всё. Симба поднял голову, и его оранжевые глаза, которые только что смотрели в пустоту, теперь горели той же решимостью, что и в день, когда он победил Шрама. Он посмотрел на Кову, стоявшего у окна, и в его груди что-то перевернулось. Он понял, что Кову, сам того не ведая, превращается в того, кого они все ненавидели. В Шрама. В того, кто ради трона убил собственного брата. В того, кто солгал ребёнку, сломав его душу. — Нет, Кову! — заявил Симба, и его голос, низкий и глубокий, как рычание льва, разнёсся по комнате, заставляя всех вздрогнуть. Он резко поднялся с дивана, и его массивное тело, несмотря на усталость, выпрямилось во весь рост. Его красная грива встала дыбом, делая его похожим на пламя, готовое сжечь всё на своём пути. — Даже не думай трогать Рэя! Кову медленно повернул голову. Его зелёные глаза встретились с оранжевыми глазами Симбы, и в них не было ни тени уважения — только холодная, колючая насмешка. Он скрестил лапы на груди, и его голос, полный возмущения, прозвучал, как удар хлыста: — Что? Ты защищаешь их? Того, кто навредил твоей жене? Ты забыл, как Нала лежала в крови? Ты забыл, как мы несли её по улицам, а она не дышала? Ты готов простить её? Простить этого маленького ублюдка, который носит её кровь? Кову сделал шаг вперёд, и его тело, мускулистое и напряжённое, казалось готовым к прыжку. Его хвост бил по бокам, и в его голосе звучала такая ненависть, что даже Нала, сидящая на диване, вздрогнула. Она сжала лапу Симбы, но он не заметил этого. Его взгляд был прикован к Кову. Симба вздохнул — долго, тяжело, как будто выпускал из себя всю боль, что накопилась за эти годы. Он сделал шаг к Кову, сокращая расстояние между ними, и его голос стал тише, но от этого не менее твёрдым: — Когда я был маленьким, я потерял своего отца. Муфасу. Шрам скинул его со скалы, и он умер. Мне было больно. Я был один. Шрам наврал мне, сказал, что я убийца, что из-за меня умер Муфаса. И я поверил. Я убежал, думая, что я чудовище. Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень того давнего ужаса. Он посмотрел на свои лапы, на свои когти, и продолжил: — Я убежал так далеко, что потерял себя. И если бы не Тимон и Пумба, я бы умер там, в пустыне, один и никчёмный. Они подобрали меня, они научили меня жить без страха. Они стали моей семьёй, когда я думал, что у меня ничего не осталось. Спустя много лет я смог вернуться и свергнуть Шрама. Но я никогда не забывал той боли. Той пустоты, которая осталась во мне после потери отца. Он сделал ещё один шаг к Кову и поднял лапу, указывая на него: — А ты сейчас хочешь, чтобы умерли Рэй и Ли Мей. Ты хочешь отнять у них то, что у меня когда-то отняли. Если ты убьёшь Рэя, страдать будет Ли Мей. Она потеряет сына, и она озвереет. Она убьёт тебя, Кову. Она убьёт нас всех, потому что мать, потерявшая ребёнка, не знает пощады. А если ты убьёшь Ли Мей? Страдать будет Рэй. Он останется один, без матери, без защиты. Он сбежит куда-нибудь, как когда-то сбежал я. И он вернётся взрослым. И что в итоге? Он отомстит тебе за свою мать, хоть она и приёмная. Ты создашь себе врага, который будет преследовать тебя до конца твоих дней. Он замолчал, давая словам осесть в тишине. В комнате было слышно только дыхание присутствующих и далёкий шум города за окном. Все смотрели на Симбу, и в их глазах читалась смесь надежды и тревоги. — Ты сейчас превращаешься в Шрама, Кову, — сказал Симба, и голос его дрогнул. — Если будешь продолжать так делать, ты станешь тем, кого мы все ненавидели. Ты будешь разрушать, а не созидать. Ты будешь сеять смерть, а не жизнь. Успокойся. Пожалуйста. Кову стоял неподвижно. Его зелёные глаза смотрели на Симбу, и в них не было ни капли сочувствия — только холодная, твёрдая решимость. Он покачал головой, и его шрам на глазу, казалось, потемнел от гнева. — Ты ничего не понимаешь, Симба, — сказал он, и его голос был низким и хриплым. — Ты всегда был слаб. Ты всегда прощал. Ты позволил Шраму жить слишком долго. Ты позволил гиенам разорять наши земли. А теперь ты готов позволить этой женщине и её выродку уйти от расплаты. Я не такой. Я не прощаю. Он медленно развернулся и пошёл к выходу из комнаты, его шаги были тяжёлыми и решительными. Он открыл дверь и вышел в коридор, оставляя всех в тишине. Только звук его шагов затихал вдали. Симба стоял посреди комнаты, его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал, как из него уходит энергия, и усталость наваливается на плечи. Он посмотрел на остальных — на Налу, на Киона, на Фули, на Бунгу, на Оно и Бешти. Все они смотрели на него, и в их глазах была тревога. — Ну... — выдохнул Симба, и его голос был хриплым. — Надеюсь, он передумает. Но мы должны следить за ним. Мы должны остановить его, если он решит натворить бед. Я не позволю ему повторить мои ошибки. Он подошёл к Нале и сел рядом с ней, чувствуя, как её лапа мягко коснулась его плеча. Она ничего не сказала, но в её прикосновении была вся её поддержка. Кион шагнул вперёд, его красная грива и оранжево-карие глаза горели решимостью. — Я пойду за ним, папа. Я не дам ему сделать глупость. — Я с тобой, — сказала Фули, поднимаясь с пола. Её зелёные глаза были полны тревоги, но в них читалась та же решимость. Они вышли в коридор, и их шаги эхом разнеслись по замку. Симба остался сидеть, глядя на закрытую дверь, и чувствуя, как внутри него борется надежда и страх. Он надеялся, что Кову одумается. Но страх говорил ему, что ненависть уже пустила корни слишком глубоко. Ли Мей сидела в своём кабинете в участке Сун До, и тишина вокруг неё была почти осязаемой — тяжёлой, как свинцовое одеяло, которое накрыло её плечи. Комната была небольшой, но аккуратной: стены из тёмного дерева, увешанные старыми картами Внешнего Мира и приказами, скреплёнными печатями; массивный стол, заваленный свитками и отчётами; и единственное узкое окно, выходящее на шумные улицы города, откуда доносился приглушённый гул толпы и звон колокольчиков. Она сидела на деревянном стуле, её тело было напряжено, а взгляд устремлён в одну точку на стене. Её длинные тёмные волосы, обычно собранные в высокий хвост, сейчас свободно спадали на плечи, обрамляя лицо, на котором застыло выражение глубокой задумчивости. На ней была её боевая форма — та самая, что выдавала в ней Первого Констебля Сун До. Тёмно-пурпурное кимоно, выглядывающее из-под чёрного жилета, плотно облегало её фигуру, а широкий стальной пояс, туго затянутый на талии, удерживал несколько метательных звёзд и небольшие петарды — её фирменное оружие. Оранжевые штаны, заправленные в высокие чёрные сапоги до колен, подчёркивали её длинные, сильные ноги, готовые в любой момент к стремительному движению. На правом предплечье красовался кожаный наруч с дополнительными петардами, а на левом плече, чуть видневшемся из-под жилета, угадывалась татуировка — старая, выцветшая, но всё ещё различимая. Её руки, обнажённые до локтей, покоились на столе, и кончики пальцев слегка постукивали по деревянной поверхности — нервный, почти незаметный жест, который выдавал её внутреннее беспокойство. «Я не позволю им навредить Рэю», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль пульсировала в висках, как больной зуб. Она сжала ладони в кулаки, и её карие глаза, тёмные и глубокие, сверкнули сталью. — «Что делать? Что я могу сделать?» Она встала из-за стола и начала ходить по кабинету, её сапоги глухо стучали по деревянному полу. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, и она чувствовала, как время утекает сквозь пальцы, как песок в часах. Она знала, что Кову не остановится. Она видела его глаза — они горели той же ненавистью, что и у её старых врагов. Он не успокоится, пока не прольёт кровь. Кровь её сына. Она остановилась у стола и резко опустилась на стул, потянувшись к ящику, где лежала стопка чистой бумаги и пера. Её пальцы дрожали, когда она взяла перо и обмакнула его в чернильницу. Она начала писать, её почерк был быстрым, но разборчивым: «Уважаемая Таня, я знаю, что мы с тобой не ладим, но у меня к тебе просьба. Проследи за зверьми, чтобы они не трогали никого. Особенно за Кову. Он хочет убить моего сына. Если ты мне поможешь, я буду тебе обязана. Ли Мей». Она отложила перо и посмотрела на письмо. Слова казались ей холодными, безжизненными. Она представила, как Таня читает их, и её губы скривились в усмешке. Она знала Таню — та не любила вмешиваться в чужие дела, особенно когда дело касалось Ли Мей. Они никогда не ладили. Слишком разные. Слишком упрямые. — Стоп, — сказала она вслух, и её голос разнёсся по пустой комнате. — Зачем письмо? Я пойду лично! Она схватила письмо обеими руками и с силой разорвала его пополам, затем ещё раз, и ещё, пока клочки бумаги не упали на стол, как снег. Она встала, одёрнула жилет и поправила пояс. Её глаза горели решимостью, и она больше не колебалась. Она вышла из кабинета, и её шаги эхом разнеслись по коридорам участка, где дежурные офицеры поднимали головы, провожая её взглядами. Она прошла через главный зал, мимо столов, заваленных бумагами, и вышла на улицу, где воздух Сун До ударил ей в лицо — тёплый, влажный, пропитанный запахами рынка и магии. Она направилась к дворцу. Её шаги были быстрыми и уверенными, и она чувствовала, как ветер развевает её волосы. Она шла через толпу, и люди расступались перед ней, узнавая в ней Первого Констебля. Она не замечала их взглядов. В её голове была только одна мысль: она должна остановить Кову. Она должна защитить Рэя. И она сделает это, даже если ей придётся пройти сквозь огонь и воду. Дворец Синдел возвышался перед Ли Мей, как чёрный зуб, впившийся в пурпурное небо Внешнего Мира. Его стены, сложенные из тёмного, почти угольного камня, были покрыты золотыми инкрустациями, которые переливались в лучах заходящего солнца, создавая причудливые узоры, похожие на языки пламени, застывшие в момент танца. Высокие шпили уходили вверх, теряясь в облаках, окрашенных в багровые и фиолетовые тона, и казалось, что сам дворец дышит — медленно, тяжело, как древний зверь, пробудившийся после долгой спячки. Вокруг него, на широких каменных плитах, лежали лепестки сакуры, но не розовые, как в Земном Царстве, а тёмно-бордовые, почти чёрные, словно они впитали в себя всю кровь, пролитую на этих землях за тысячелетия. Ли Мей шла по мостовой, и её шаги, быстрые и уверенные, отдавались эхом в тишине, которая сгущалась с каждым её движением. Ветер, тёплый и влажный, трепал её длинные тёмные волосы, выбивая пряди из высокого хвоста, который она обычно завязывала перед боем. Сегодня она не думала о бое — она думала о Рэе, о его рыжевато-коричневой шерсти, о его больших карих глазах, которые смотрели на неё с доверием, когда она сказала ему не выходить из дома. Она думала о том, как он сжался на диване, когда она уходила, и как его хвост, пушистый и беззащитный, дрожал от страха. Она не могла позволить им тронуть его. Она не могла позволить, чтобы его жизнь оборвалась из-за чужой ненависти, которая не имела к нему никакого отношения. Он был ребёнком. Он даже не знал, что такое зло, пока оно не пришло к ним в виде этих зверей из Саванны. Она вошла во внутренний двор замка — просторную площадку, выложенную светлым камнем, который контрастировал с тёмными стенами. В центре двора бил фонтан, его вода переливалась всеми оттенками синего и фиолетового, создавая иллюзию, что в ней растворены кусочки ночного неба. Вокруг фонтана росли невысокие деревья с тёмно-бордовыми цветами, которые падали на землю, устилая её мягким ковром. В воздухе витал аромат — сладкий, приторный, с примесью чего-то металлического, что напоминало о крови. Ли Мей остановилась у входа во двор, и её взгляд сразу нашёл Таню. Она стояла у самого фонтана, слегка наклонившись вперёд, и её тело, одетое в жёлто-серый боевой костюм с характерными африканскими мотивами в узорах, излучало ту же холодную силу, что и всегда. Её длинные дреды, уложенные в сложную причёску и украшенные серебряными кольцами, тихо позвякивали при каждом движении. Её кожа была смуглой, с тёплым отливом, который подчёркивала золотая пыльца, мерцающая на её плечах и ключицах. Её лицо, с резкими, почти хищными чертами, было обращено к одной из Умгади — высоких, мускулистых воительниц, одетых в тёмно-серые костюмы с чёрными вставками, которые выдавали их статус телохранителей королевской семьи. Их лица были серьёзны, а руки лежали на рукоятях оружия, висящего на поясах. Рядом с Таней стояли две Умгади. Они были почти неотличимы друг от друга — одинаково высокие, одинаково мускулистые, с одинаковыми тёмными глазами, которые смотрели на Ли Мей с настороженностью. Их кожа была смуглой, как у Таня, но с более тёмным оттенком, а волосы, заплетённые в тугие косы, были убраны под лёгкие шлемы. На их поясах висели серпы с длинными рукоятями, и их руки были готовы в любой момент схватить оружие. Таня что-то обсуждала с ними — Ли Мей слышала обрывки фраз, но не могла разобрать слов. Она видела, как Таня жестикулирует, как её пальцы сжимаются в кулаки, как её глаза сверкают в свете фонтана. Она видела, как Умгади кивают, как их лица остаются бесстрастными, и как они готовы выполнить любой приказ своей госпожи. Ли Мей глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет её лёгкие, и шагнула вперёд. Её сапоги, высокие и чёрные, глухо стучали по каменным плитам, и этот звук привлёк внимание Таня. Таня медленно повернула голову. Её глаза, тёмно-карие, почти чёрные, встретились с глазами Ли Мей, и в них не было ни тепла, ни враждебности — только холодное безразличие, которое она привыкла демонстрировать всем, кто не входил в её ближний круг. Её губы чуть дрогнули, и в уголке рта появилась лёгкая усмешка. — А… Это ты, — сказала она, и её голос, низкий и ровный, прозвучал как лезвие, скользящее по камню. — Что тебе надо? Я занята. Она выделила последнее слово с лёгкой насмешкой, давая понять, что не намерена тратить время на пустые разговоры. Её пальцы сжали трёхсекционный посох, который она держала в руке, и по его поверхности пробежала жёлтая искра — знак её силы, её магии, её готовности к бою. Ли Мей остановилась в двух шагах от неё. Она чувствовала на себе взгляды Умгади, которые сверлили её спину, но не обращала на них внимания. Её взгляд был прикован к Тане, и она заставила себя говорить спокойно, хотя внутри неё всё кипело: — Таня… — начала она, запнулась на мгновение, собираясь с мыслями, и затем продолжила: — Я пришла с просьбой. Таня чуть склонила голову, и в её глазах мелькнула искра интереса. Она убрала посох за спину и скрестила руки на груди, её поза стала более расслабленной, но в ней всё ещё чувствовалась угроза. — И с какой же? — спросила она, и её голос стал чуть мягче, но не теплее. Ли Мей сжала кулаки, чувствуя, как её когти впиваются в подушечки лап. Она знала, что Таня не любит просьбы, и что их отношения всегда были напряжёнными. Но она также знала, что у неё нет выбора. — Тут ситуация, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Моего сына хотят убить звери из Саванны. Ты часто находишься в замке и во дворце. Проследи, пожалуйста, за ними, чтобы они никого не трогали. Я буду тебе должна. Она замолчала, давая словам осесть в тишине. Ветер шевелил её волосы, и она слышала, как вода в фонтане тихо журчит, переливаясь в вечернем свете. Таня молчала несколько секунд, изучая Ли Мей. Её взгляд скользнул по лицу Первого Констебля, по её напряжённым плечам, по тому, как она сжимала кулаки, пытаясь скрыть волнение. Она видела её страх, её отчаяние, её решимость. И это, казалось, заинтересовало её. — Ты просишь меня присматривать за дикими зверями, которые пришли из другого мира? — переспросила Таня, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — И что я получу взамен? Кроме твоей «благодарности», которая, как я знаю, ничего не стоит. Ли Мей сжала зубы, но заставила себя улыбнуться — холодно, сдержанно, как учили её годы службы. — Ты получишь моё уважение, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. — И знание того, что ребёнок не умрёт из-за чужой ненависти. Разве этого недостаточно? Она посмотрела прямо в глаза Тане, и в её взгляде была та же стальная решимость, которая помогала ей выживать в самые тёмные времена. Она не отступила. Она не отвела глаз. Таня чуть склонила голову, и в её глазах мелькнула искра — не насмешка, а скорее любопытство. Она перевела взгляд на своих спутниц, которые стояли неподвижно, как статуи, и затем снова посмотрела на Ли Мей. — Хорошо, — сказала она, и её голос стал чуть мягче. — Я посмотрю, что можно сделать. Но если твои звери создадут проблемы, я не буду их останавливать. Я просто доложу императрице. И тогда они ответят по всей строгости закона. Ли Мей кивнула, чувствуя, как напряжение в её плечах слегка ослабевает. Она сделала шаг назад, готовясь уйти, и её голос стал тише, но в нём слышалась искренняя благодарность: — Спасибо, Таня. Я не забуду этого. Таня ничего не ответила. Она просто развернулась и снова повернулась к фонтану, давая понять, что разговор окончен. Умгади последовали её примеру, их лица оставались бесстрастными. Ли Мей постояла ещё мгновение, глядя на их спины, и затем развернулась и направилась к выходу из дворца. Её шаги были твёрдыми, но в груди всё ещё жила тревога. Она знала, что это только начало. Впереди её ждала битва — не на арене, а в тенях, где решаются судьбы. Но она была готова. Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось только ждать. Кову бродил по Сун До уже несколько часов. Солнце клонилось к закату, окрашивая пурпурное небо Внешнего Мира в багровые и золотистые тона, а длинные тени от высоких зданий с черепичными крышами ложились на мостовую, создавая причудливые узоры. Город жил своей обычной жизнью — торговцы выкрикивали товары на рынках, дети бегали по узким переулкам, а воины и простые жители сновали по своим делам. Но Кову не замечал этой суеты. Его зелёные глаза с жёлтыми склерами, в которых горела холодная, твёрдая решимость, сканировали каждую улицу, каждый угол, каждую тень. Он шёл по мостовой, его мощные лапы глухо стучали по каменным плитам, а тёмно-коричневая шерсть с чёрными пятнами на боках топорщилась от напряжения. Его хвост, обычно спокойный, теперь нервно бил по бокам, как плеть, выдавая внутреннюю бурю, которая клокотала в его груди. Грива, густая и почти чёрная с длинной чёлкой, закрывала половину его лица, но шрам на левом глазу, оставленный матерью Зирой в день его изгнания, был виден отчётливо — он казался тёмной трещиной, разрывающей его морду, напоминанием о предательстве и боли. Он остановился посреди шумного рынка, где воздух был пропитан запахами жареного мяса, пряностей и сладких фруктов. Его взгляд пробегал по лицам продавцов и покупателей, но он не находил того, кого искал. Он сжал когти, вонзая их в подушечки лап, и тихо, почти шёпотом, выругался: — Я найду тебя, сука! Эти слова были полны такой ненависти, что стоявший рядом торговец вздрогнул и отступил на шаг. Но Кову не обратил на него внимания. Он двинулся дальше, сворачивая в узкие переулки, где стены домов были покрыты мхом и старыми трещинами. Он проверил каждый угол, каждый закуток, где мог бы спрятаться маленький рыжий львёнок. Он заглянул за прилавки, в тенистые ниши, даже под лестницы, ведущие на верхние этажи. Он прошёл через детскую площадку, где несколько детей-воинов тренировались с деревянными мечами, и его глаза на мгновение остановились на них. Один из детей, маленький мальчик с тёмными волосами, напомнил ему Рэя — тот же возраст, та же беззащитность. Но он тут же отогнал эту мысль. Рэй был врагом. Рэй был сыном Ли Мей. Рэй должен был заплатить. Он прошёл через парк с фонтаном, где вода переливалась всеми цветами радуги, и остановился у старого деревянного моста, перекинутого через канал. Он посмотрел вниз, на мутную воду, затем на дома, которые тянулись вдоль набережной. Его взгляд остановился на одном из них — небольшом, с красной черепичной крышей и деревянными ставнями. Но он не знал точно, где живёт Ли Мей. Он знал только, что она прячет его где-то, и что он должен найти это место. — Видимо, Ли Мей спрятала его у себя дома, — пробормотал он, и на его губах появилась злобная, хищная улыбка. Его глаза сверкнули, и он почувствовал, как адреналин разливается по его жилам. — Я знаю, что делать. Он развернулся и пошёл обратно к рынку, где люди ещё не разошлись по домам. Он остановился у прилавка с фруктами и огляделся, выбирая подходящую цель. Взгляд его упал на мужчину лет пятидесяти, который сидел на низкой скамье, торгуя яркими плодами, похожими на помесь манго и драконьего фрукта. Мужчина был одет в простую тунику с заплатами, на его голове была соломенная шляпа, а лицо покрывала сеть морщин, выдающих долгие годы жизни под солнцем. Кову подошёл к нему, его лицо смягчилось, а в глазах появилось притворное дружелюбие. Он наклонил голову, стараясь выглядеть как можно более безобидным, и заговорил: — Извините, пожалуйста... — его голос был низким, но вежливым, хотя внутри него всё кипело от нетерпения. Мужчина поднял глаза и улыбнулся, увидев перед собой крупного, но молодого льва. Он принял его за одного из приезжих — таких в Сун До было много. — Что такое, малыш? — спросил он, и его голос был добродушным, с лёгкой хрипотцой. — Заблудился? Или хочешь купить фруктов? Мой плод сегодня особенно сладкий... Кову покачал головой, стараясь не выдать раздражения. Он приблизился ещё на шаг и сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно более доверительно: — А вы не знаете, где живёт Ли Мей? — он запнулся на мгновение, притворяясь смущённым, и затем добавил: — Это моя тётя двоюродная. Я приехал к ней в гости, но совсем забыл, где она живёт. Город такой большой, а я тут впервые. Мужчина прищурился, но в его глазах не было подозрения. Он улыбнулся, показывая редкие зубы, и махнул рукой в сторону узкой улочки, ведущей вглубь квартала. — Дом Ли Мей? — переспросил он, и его голос стал немного громче, чтобы его было слышно сквозь шум рынка. — Иди сначала прямо, до старого колодца с каменным ободком. Потом поверни налево, там будет улица с красными фонарями. Иди прямо по ней, пока не увидишь здание с зелёными ставнями. Поверни направо — там в конце улицы будет дом с синей дверью. Это и есть дом Ли Мей. Она там живёт уже много лет. Кову слушал внимательно, запоминая каждое слово. В его голове уже вырисовывался маршрут, и он чувствовал, как внутри него закипает предвкушение. — Хорошо! — сказал он, и его голос чуть дрогнул от скрываемого возбуждения. — Большое спасибо! Он развернулся и пошёл в указанном направлении, его шаги стали увереннее и быстрее. Он прошёл через рынок, где люди расступались перед ним, увидев его тёмную гриву и зелёные глаза, горящие странным огнём. Он дошёл до старого колодца с каменным ободком, покрытым мхом, и, не останавливаясь, повернул налево. Улица с красными фонарями была узкой, стены домов почти смыкались над головой, а в воздухе пахло сыростью и дымом. Он шёл, и в его голове роились мысли. Он представлял, как найдёт Рэя, как схватит его за шкирку, как заставит его страдать. Он представлял, как Ли Мей будет умолять его пощадить сына, и как он откажет ей. Он представлял, как его месть свершится, и как он вернётся в прайд героем, который отомстил за свою мать. Он вышел на улицу с зелёными ставнями, и его глаза сразу нашли нужный дом. Он стоял в конце улицы, небольшой, с красной черепичной крышей и синей дверью, которая была плотно закрыта. Вокруг дома росли кусты с тёмными цветами, которые в свете заката казались почти чёрными. Кову подошёл к двери и остановился. Его сердце билось быстрее, и он чувствовал, как адреналин разливается по его телу. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и затем, не колеблясь, громко постучал в дверь. — Кто там? — раздался из-за двери детский голос, полный страха. Кову ухмыльнулся. Он нашёл его. — Открой, Рэй, — сказал он, и его голос был низким и вкрадчивым. — Я друг твоей матери. У меня для тебя подарок. Рэй стоял у двери, его маленькое тело дрожало от напряжения, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он слышал голос за дверью — низкий, вкрадчивый, с нотками притворного дружелюбия, которые заставили его шерсть встать дыбом. В его голове пронеслась мысль: «Это не мама». Он знал, что Ли Мей никогда не говорит так сладко, не называет его «малышом» и не обещает подарков, когда она на службе. Но в горле застрял ком страха, и он не мог пошевелиться. Голос раздался снова, на этот раз настойчивее, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала нетерпение его обладателя. Рэй зажмурился, затем глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет его лёгкие. Он понимал, что не может просто сидеть и ждать, пока этот незнакомец, который говорил голосом, полным злобы, не войдёт сам. Лучше встретить его на пороге, чем позволить ему ворваться и застать врасплох. Он медленно, дрожащими лапами, потянул защёлку, и синяя дверь со скрипом открылась, впуская в дом лучи закатного солнца, окрашенные в багровые и пурпурные тона. Рэй поднял голову, и его взгляд упёрся в тёмную фигуру, заслонившую свет. Это был лев — огромный, мускулистый, с чёрной гривой, которая почти скрывала его лицо. Его зелёные глаза с жёлтыми склерами горели холодным огнём, а шрам на левом глазу, тёмный и рваный, делал его похожим на ожившую тень, явившуюся из кошмаров. Ой... — выдохнул Рэй, и его голос сорвался на испуганный писк. Он попытался отступить, но его лапы словно приросли к полу. Он смотрел на этого льва, чувствуя, как страх парализует его тело, как уходит вся та уверенность, которую он пытался в себе воспитать. — Ну привет, сука! — сказал Кову, и его голос был низким, хриплым, с явной издевкой. Он оскалил зубы, обнажая длинные клыки, и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до одного прыжка. Его тёмная шерсть с чёрными пятнами на боках топорщилась от напряжения, и он двигался быстро, как хищник, который настигает свою жертву. Не успел Рэй опомниться, как Кову схватил его за горло своей мощной лапой. Пальцы сжались с такой силой, что маленький львёнок захрипел, пытаясь вдохнуть. Кову прижал его к стене, и Рэй почувствовал, как деревянные доски впиваются ему в спину, а когти Кову оставляют царапины на его шее. В глазах потемнело, и он начал задыхаться. — Ну что, сука... — прошипел Кову, наклоняясь к самому его лицу. Его дыхание было горячим, пахло мясом и яростью. — Ты умрёшь сегодня. Твоя мать заплатит за то, что сделала. А ты будешь первым. Ты — её слабость, и я уничтожу эту слабость. Он раскрыл когти — длинные, острые, как лезвия, — и занёс лапу для удара. Рэй видел, как они сверкают в тусклом свете, и понимал, что если этот удар придётся ему в горло, он умрёт на месте. Но в тот момент, когда паника достигла своего предела, в голове львёнка что-то щёлкнуло. Он вспомнил тренировки, которые проводила Ли Мей, когда учила его защищаться. Он вспомнил её слова: «Враг, который недооценивает тебя, — самый глупый враг. Используй его слабость». Рэй резко вонзил свои маленькие, но острые когти прямо в глаза Кову. Крик, вырвавшийся из горла Кову, был похож на рёв раненого зверя. Он отшатнулся, отпустив шею Рэя, и прижал лапы к лицу, пытаясь остановить кровь, которая хлынула из его глаз. Но Рэй не остановился. Он ударил Кову в живот — со всей силы, которую мог собрать в своём маленьком теле, — и тот согнулся пополам, задохнувшись от боли. Затем последовал удар в нос — хруст костей разнёсся по тихой улице — и финальный, мощный апперкот в челюсть, который отправил Кову в нокаут. Тяжёлое тело рухнуло на пол, и Кову остался лежать неподвижно, его дыхание было прерывистым, но он был жив — оглушённый, но живой. Рэй тяжело дышал, стоя над поверженным врагом. Его шерсть была взъерошена, а на лапах виднелась кровь — не его. Он посмотрел на свои окровавленные когти, затем на неподвижное тело Кову, и на его губах появилась невесёлая, но гордая усмешка. — Ты думаешь, что я терпила? — сказал он, и его голос был твёрже, чем когда-либо. — Ты вообще не понимаешь, что такое Внешний Мир. Здесь все умеют драться. Даже дети. Ха-ха! Ты думал, я просто ребёнок? Я вырос в мире, где каждый день — битва. И ты проиграл. Он гордо встал, поставив лапу на грудь Кову, чтобы тот не пытался встать, хотя тот и не подавал признаков жизни. Его хвост поднялся вверх, как знамя победы, и он смотрел на улицу, ожидая, пока кто-нибудь увидит его триумф. — Теперь ждём мать, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, которой не было раньше. Прошла минута — или целая вечность, — и в дверях появилась Ли Мей. Она влетела в дом с растрёпанными волосами, глазами, горящими тревогой. Увидев сына, стоящего над поверженным Кову, она замерла, затем в два шага преодолела расстояние и крепко обняла его, прижимая к себе так, что он едва мог дышать. — Сынок! — воскликнула она, и в её голосе звучало облегчение, смешанное с ужасом. — Ты в порядке? Он тебя не тронул? — Я обезвредил его, — сказал Рэй, и в его голосе звучала такая гордость, что Ли Мей невольно улыбнулась, хотя её сердце всё ещё колотилось от пережитого страха. — Он хотел убить меня, но я показал ему, что такое Внешний Мир. Ли Мей отпустила его и посмотрела на Кову. Её глаза потемнели, и в них загорелась сталь. — Ты правильно сделал, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд. — Но теперь я позабочусь о нём. Он не будет угрожать тебе больше. Никогда. Рэй стоял над поверженным телом Кову, и его грудь всё ещё тяжело вздымалась от пережитого напряжения. Адреналин бурлил в его крови, заставляя сердце биться быстрее, а мышцы дрожать мелкой дрожью. Он смотрел на неподвижную фигуру льва с чёрной гривой, который всего минуту назад угрожал его жизни, и чувствовал, как внутри него разрастается странное, почти холодное удовлетворение. Его маленькие лапы, всё ещё покрытые каплями чужой крови, слегка дрожали, но он сжал их в кулаки, заставляя себя успокоиться. Он поднял голову и посмотрел на Ли Мей, которая стояла в дверях, переводя дыхание. Её тёмные волосы были растрёпаны, а глаза горели тревогой, смешанной с облегчением. Она сделала два быстрых шага к нему, и её руки схватили его за плечи, сжимая их с такой силой, что он чуть не вскрикнул. Но он выдержал, глядя на неё своими большими карими глазами, в которых больше не было страха — только твёрдая, холодная решимость. — Это расплата, — сказал Рэй, и его голос, детский, но уже не по-детски серьёзный, прозвучал как приговор. Он чуть склонил голову, и на его губах появилась ухмылка — та самая, которую Ли Мей иногда видела у себя в зеркале после трудного боя. — Он думал, что я слабак. Он думал, что сможет просто прийти и убить меня. Но он ошибся. Здесь, во Внешнем Мире, даже дети умеют драться. И я показал ему это. Ли Мей смотрела на сына, и в её глазах мелькнула гордость, смешанная с тревогой. Она знала, что это только начало, и что Кову, возможно, не единственный, кто охотится на них. Но сейчас, в этот момент, она была рада, что он жив, что он цел, что он смог защитить себя. — Ты молодец, — сказала она, и её голос был тёплым, хотя в нём всё ещё звучала сталь. — Но теперь мы должны убрать его отсюда. Он будет жить. Я не позволю тебе стать убийцей. Но он запомнит этот урок навсегда. Она подошла к Кову, который всё ещё лежал без сознания, и, наклонившись, схватила его за гриву. Он был тяжёлым, но Ли Мей, привыкшая к бою и к ношению раненых товарищей, без труда закинула его себе на плечи. Рэй стоял рядом, наблюдая за ней, и его хвост нервно подёргивался, выдавая всё ещё бурлящие внутри эмоции. — Пошли, — сказала Ли Мей, и они вышли из дома, оставляя за собой тишину, нарушаемую только далёким шумом города. Они шли через улицы Сун До, и люди оглядывались на них, видя Первого Констебля, несущего на себе окровавленного льва с чёрной гривой. Но никто не осмеливался спрашивать — все знали, что Ли Мей не любит лишних вопросов. Она прошла через рынок, через парк, и наконец оказалась у дворца Синдел. Она вошла в комнату, где временно приютили зверей из Саванны, и все головы повернулись к ней. Симба сидел на диване, его голова была опущена, но он поднял глаза, как только она вошла. Нала сидела рядом с ним, её голубые глаза были полны тревоги. Кион стоял у стены, скрестив лапы на груди, а его оранжево-карие глаза сверкнули, когда он увидел Кову на её плечах. Фули, Бунга, Оно и Бешти тоже поднялись, их лица выражали смесь удивления и страха. Ли Мей остановилась в центре комнаты и, не церемонясь, сбросила Кову на ближайшую кровать. Его тело с глухим стуком упало на матрас, и он застонал, но так и не очнулся. Повязка на его глазах была пропитана кровью, и его дыхание было прерывистым, но он был жив. — Вы своего воина потеряли, — сказала Ли Мей, и её голос был холодным, как лёд. Она выпрямилась и сложила руки на груди, глядя на всех присутствующих с вызовом. — Ваш Кову пытался напасть на моего сына. Но он не знает, что во Внешнем Мире даже дети умеют давать сдачи. Вот и получил по заслугам. Фули подошла ближе, её зелёные глаза смотрели на повязку на глазах Кову, и она нахмурилась. Её хвост нервно дёрнулся, и она задала вопрос, который вертелся на языке у всех: — Что случилось? Кто это сделал? Где Рэй? Ли Мей усмехнулась, и в этой усмешке было столько же гордости, сколько и презрения. — Это сделал мой сын. Семилетний львёнок, который не испугался взрослого воина. Он показал этому идиоту, что такое настоящий бой. Вот и проиграл — в честной драке, без оружия, без магии. Только когти и ярость. И знаете что? Он заслужил это. В комнате повисла тишина, но затем Бунга, не выдержав, фыркнул. Его синяя шерсть с белой полосой топорщилась от смеха, который он пытался сдержать. Он посмотрел на Кову, который всё ещё лежал без сознания, и его большие белые зубы блеснули в улыбке. — Ха-ха-ха! — рассмеялся он, и его смех был громким, заразительным. — Этот здоровый лось был избит ребёнком! Ребёнком, Карл! Я бы всё отдал, чтобы увидеть это! — Не смейся, Бунга, — сказал Оно, но его голос тоже дрогнул от сдерживаемого смеха. Его серебристая шерсть вздыбилась, и он отвернулся, чтобы скрыть улыбку. — А что? — сказала Бешти, её рыжеватая шерсть с тёмными полосами топорщилась от веселья. — Он сам напросился. Мы же предупреждали его, что это не саванна. — ЭТО НЕ СМЕШНО!!! — закричал Кову, внезапно очнувшись. Его голос сорвался на высокую ноту, и он попытался сесть, но боль в глазах и теле заставила его рухнуть обратно на кровать. — Я убью этого щенка! Я убью его! И его мать! Я... — Тихо, — перебила его Ли Мей, и её голос был как удар бича. — Ты ничего не сделаешь. Ты проиграл. И если ты ещё раз попытаешься тронуть моего сына, я лично прослежу, чтобы ты никогда больше не увидел света. Запомни это. Она повернулась и вышла из комнаты, оставляя зверей смотреть на Кову, который корчился от боли и унижения. В комнате повисла неловкая тишина, и Фули, которая всё ещё стояла рядом, покачала головой. — Что вы наделали? — прошептала она, но её голос был скорее обращён к себе, чем к кому-то ещё. А Кову продолжал кричать, но никто его не слушал.