Смерть истинной пары.

Первые, ещё холодные лучи рассветного солнца просачивались сквозь панорамные окна, ложась на лицо Чимина мягкими, почти нереальными бликами. Для Чонгука, чья жизнь десятилетиями была окрашена в оттенки серого и стали, сейчас происходило чудо: его мир обретал краски через одного единственного человека. Он смотрел на Чимина и впервые видел его таким беззащитным — без масок, без страха, без того леденящего душу напряжения, которое преследовало их с момента встречи в часовне. В утреннем свете кожа омеги казалась полупрозрачной, словно фарфор, к которому страшно прикоснуться, чтобы не оставить трещину. «Он прекрасен», — пронеслось в мыслях альфы, и это было не просто восхищение внешностью. Это было осознание того, что перед ним лежит смысл его существования. Линия ресниц, темных и пушистых, отбрасывала легкую тень на высокие скулы. Чонгук затаил дыхание, изучая его лицо, как величайшее произведение искусства. Плавный изгиб носа, мягкость приоткрытых губ, которые в полусне выглядели особенно уязвимыми — всё это заставляло сердце Чонгука пропускать удары. Волосы Чимина, разметавшиеся по подушке беспорядочными прядями, казались мягким облаком, в котором так хотелось запутать пальцы. Чонгук проследил взглядом за тем, как мерно и спокойно поднимается грудь омеги. В этом покое было что-то глубоко правильное. Его внимание приковал кулон — тот самый полумесяц на тонкой цепочке, который теперь покоился на бледной коже шеи. Он всё ещё хранил отголосок того золотистого сияния, что стало для Чонгука маяком в аду. — Ты даже не представляешь, что ты сделал со мной одним своим присутствием, — едва слышно прошептал Чонгук. В этот миг Чимин во сне слегка повел плечом, устраиваясь удобнее, и его губы на мгновение дрогнули, словно он видел добрый сон. Чонгук ощутил, как внутри него разливается тепло — не то лихорадочное желание, что горело в нем раньше, а нечто спокойное, незыблемое, как скала. Он знал: этот человек был его судьбой, его проклятием и его единственным спасением. И пока солнце продолжало подниматься над городом, заливая спальню янтарным светом, Чонгук дал себе молчаливое обещание. Что бы ни скрывалось за следующими четырьмя днями, какую бы тьму им ни пришлось преодолеть, он будет рядом. Будет оберегать этот сон. Будет хранить эту красоту, которая, даже не осознавая того, исцеляла его израненную душу. Чимин был светом, вернувшимся из самого темного лимба, и теперь, когда он был здесь, Чонгук знал: он не отпустит его, даже если сам мир рухнет к их ногам. Пробуждение Чимина было похоже на то, как медленно всплывают со дна моря солнечные лучи. В его сознании не было резких толчков или вспышек боли, лишь мягкое, тягучее возвращение из бесконечно глубокого, спокойного сна. Он почувствовал под щекой нечто твердое, но теплое — плечо Чонгука, — и мягкость постельного белья. Первое, что к нему вернулось, — это не память, а ощущение абсолютного комфорта. Он чувствовал себя так, словно его окутали плотным коконом из безопасности, сквозь который не мог пробиться ни шум города, ни холод воспоминаний. Чимин медленно, почти лениво, приоткрыл глаза. Сначала всё расплывалось в утренней дымке, но вскоре он сфокусировался на том, что находилось прямо перед ним. Чонгук. Альфа всё ещё сидел рядом, опираясь на изголовье, и его темные глаза были прикованы к лицу Чимина. В них не было той настороженности, которая чувствовалась вчера; там читалось лишь тихое, глубокое внимание. — Доброе утро, — голос Чонгука звучал низко, бархатно, вибрируя где-то в самой глубине груди, на которую всё ещё была положена голова омеги. Чимин не пошевелился. Он просто смотрел на альфу, чувствуя, как внутри него, подобно робкому цветку, распускается осознание: этот человек — единственный, кто действительно здесь, рядом с ним. — Доброе… — отозвался Чимин. Его голос был хриплым, совсем тихим. Он потянулся, чувствуя, как затекли мышцы, и на мгновение прижался щекой к коже Чонгука, вдыхая знакомый аромат полыни. В этот момент память снова попыталась пробиться наружу — какой-то обрывок, сцена из школьного коридора, запах осенних листьев и чей-то взгляд, — но Чимин не стал её торопить. Он просто закрыл глаза, позволяя этому чувству «узнавания» наполниться новым смыслом. Чонгук не произнес ни слова. Он лишь чуть сильнее сжал его плечо, давая понять: он всё ещё здесь, он никуда не делся, он всё ещё охраняет этот хрупкий мир. Это утро не принесло ответов на вопросы о том, что с ними происходит или кто они друг другу на самом деле. Но в этом безмолвном обмене взглядами, в этом мягком свете, заливающем спальню, было нечто большее, чем слова. Было доверие. Чимин медленно отстранился, садясь на кровати и потирая лицо ладонями. Он всё ещё чувствовал себя потерянным, но теперь эта потерянность не пугала. Она была лишь началом чего-то нового, чего-то, что ему предстояло открыть вместе с человеком в черной футболке, который сейчас смотрел на него так, словно он — самое дорогое, что есть в этом мире. — Сколько сейчас времени? — спросил Чимин, оглядываясь на окна, за которыми просыпался город. — Рано, — ответил Чонгук, мягко улыбаясь уголком губ, едва заметно. — У нас есть время. Весь день — наш. Идиллия этого утра была разрушена внезапно. Тишину пентхауса прорезал резкий, металлический звук — что-то тяжелое упало в гостиной, за которым последовал глухой стук шагов. Чимин вздрогнул, инстинктивно вжавшись в плечо Чонгука. Его глаза, только что полные утренней неги, снова наполнились страхом. — Кто это? — прошептал он, и его пальцы судорожно вцепились в одеяло. Чонгук мгновенно преобразился. Вся нежность, с которой он смотрел на омегу секунду назад, исчезла, уступив место ледяной настороженности. Он едва заметно кивнул Чимину, призывая к тишине, и, бесшумно поднявшись с кровати, скользнул в коридор. Они вышли в гостиную, прячась в глубокой тени дверного проема. Уджин — его домработник — стоял посреди комнаты, спиной к ним. Он выглядел как обычно: безупречно опрятный, спокойный, но в руках он сжимал телефон, и его плечи были напряжены. — Да, — голос Уджина звучал холодно, совсем не так, как когда он обращался к Чонгуку. — Объект исчез. Его нет ни в доме, ни в офисе. Последний раз его видели на парковке вчера вечером. Чонгук замер. Он стоял всего в десяти метрах от Уджина, но помощник не обернулся. Он смотрел в пустоту, словно Чонгука здесь не существовало. — Нет, следов борьбы нет, — продолжал Уджин, расхаживая по гостиной. — Пентхаус выглядит так, будто он просто вышел за кофе. Но он как сквозь землю провалился. Мы теряем время. Если к вечеру мы не найдем его, «протокол семи дней» завершится, и мы потеряем доступ к омеге. Чимин, стоявший за спиной Чонгука, прикрыл рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Он посмотрел на Чонгука: альфа стоял прямо перед Уджином, буквально в паре шагов, но помощник прошел мимо него, когда разворачивался, даже не моргнув глазом. — Вы уверены, что он не знал? — Уджин нахмурился, слушая собеседника. — Нет, Чонгук всегда был слишком самонадеянным. Он никогда не верил в легенды. Это наша удача. Найдите его, или мне придется самому заняться зачисткой этого места. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал мороз. Он посмотрел на свои руки — они были материальны, он чувствовал пол под ногами, чувствовал тепло дыхания Чимина за спиной. Но для Уджина он стал невидимкой. «Протокол семи дней… Зачистка…» Картина сложилась в одну ужасающую мозаику. Уджин не просто прислуживал ему — он всё это время следил за ним, ожидая, пока «истинная связь» проявит себя, чтобы нанести удар. И теперь, когда Чимин вернулся из лимба, для Уджина они оба стали помехой. Чонгук обернулся к Чимину и, жестом приказав ему оставаться на месте, сделал шаг к Уджину. В голове альфы созрел план: если он не может быть увиден, он должен узнать, на кого работает его «верный помощник». Он подошел вплотную к Уджину. Тот продолжал говорить по телефону, даже не подозревая, что прямо перед ним стоит человек, которого он так усердно искал. Чонгук протянул руку, чтобы выхватить телефон из пальцев помощника, но его пальцы прошли сквозь устройство, словно сквозь дым. Чонгук в ужасе отпрянул. Мир снова начал терять устойчивость, цвета в комнате начали сереть, как в том кошмарном сне. «Мы всё ещё там? — пронеслась мысль. — Мы ещё не вышли из сна окончательно?» Чимин из темноты коридора с испугом наблюдал за тем, как Чонгук безуспешно пытается коснуться Уджина, понимая, что они оказались в ловушке, где грань между реальностью и иллюзией стала смертельно тонкой. Они осознали, что Уджин — враг, но они также поняли, что их возвращение в реальность, возможно, было неполным. Уджин, продолжая расхаживать по гостиной, раздраженно выдохнул и приложил телефон плотнее к уху. — Мне плевать на твои оправдания, — отчеканил он. — Приказ был четким: если Чонгук найдет омегу раньше нас, ситуация станет критической. Вонхо уже выехал на точку. Он профессионал, он не допустит ошибки, которую совершили те идиоты в морге. Вонхо знает, что делать, когда найдет их следы. Имя «Вонхо» прозвучало в тишине пентхауса как удар грома. Чимин, до этого момента сжимавший руку Чонгука в коридоре, вдруг обмяк. Его пальцы разжались, и он отшатнулся назад, едва не споткнувшись о край ковра. Его лицо, ещё минуту назад полное утренней нежности, побелело, как мел. — Чимин? — Чонгук, забыв о своей невидимости, бросился к омеге, подхватывая его за плечи. — Чимин, что с тобой? Омега не слышал его. Его взгляд был устремлен в пустоту, зрачки расширились, а дыхание стало прерывистым, судорожным. В его глазах отражалась не комната, а нечто иное — далекое, страшное прошлое, которое только что сорвалось с цепи. В голове Чимина словно лопнула плотина. Имя «Вонхо» стало ключом, повернувшимся в заржавевшем замке его памяти. Он схватился за голову, издавая сдавленный стон. Картины мелькали перед глазами, как испорченная кинопленка: он пытается убежать, но его перехватывают… предательство… магический клинок в сердце… тьма, которая становится вечной. — Вонхо… — прошептал он, и голос его дрожал от нескрываемого ужаса. — Это был он. Чонгук встряхнул его, пытаясь вернуть в реальность, хотя сам чувствовал, как внутри закипает ярость. — Чимин, посмотри на меня! — Чонгук крепко сжал его лицо ладонями, заставляя сфокусироваться. — Кто такой Вонхо? Что произошло в тот день? Ты вспомнил? Чимин тяжело дышал, его грудь вздымалась от рыданий, которые он пытался подавить. Он поднял глаза на Чонгука, и в них наконец-то блеснула ясность — горькая, болезненная правда. — В тот день… я не умер от болезни, Чонгук, — голос Чимина стал тверже, в нем проступил металл. — Это он меня убил. Чимин закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Его «верный» помощник Уджин, его «бизнес», его жизнь — всё это было лишь декорациями для огромной, кровавой игры, где Чимин был лишь пешкой, предназначенной для утилизации. Он посмотрел на Уджина, который всё ещё продолжал спокойно разговаривать по телефону, не подозревая, что его жертвы стоят прямо перед ним и знают его главный секрет. — Чимин, — прошептал Чонгук, прижимая его к себе, чтобы их голоса не донеслись до помощника. — Скажи мне. Как он это сделал? Почему он был так одержим тобой? Чимин прислонился лбом к груди альфы, его голос звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Он не просто охотился, Чонгук. Он… он был повсюду. Вонхо месяцами преследовал меня. Цветы, подарки, угрозы, завуалированные под заботу. Я ненавидел его. Каждый раз, когда он подходил, я чувствовал только холод и желание бежать. Но он всегда говорил, что я принадлежу ему по праву сильного. Чимин горько усмехнулся, и в этом звуке было столько боли, что сердце Чонгука сжалось. — А потом он всё понял. Он догадался, что я пуст, что я ищу кого-то другого. Он почувствовал, что у меня есть Истинный, хотя я сам ещё не встретил того самого. Это привело его в бешенство. Он сказал, что если не может обладать мной, то не позволит никому другому получить мою душу. Мир вокруг них — гостиная, Уджин, угроза — внезапно расплылся, превращаясь в густой, серый дым. Чонгук почувствовал, как реальность сменяется холодом чужого воспоминания. Они оказались в пустом гараже. Ливень яростно колотил по крыше, создавая оглушительный шум. Молодой Чимин — испуганный, с разбитой губой — прижат спиной к холодной стене. Перед ним стоит Вонхо. Его лицо, обычно спокойное, сейчас искажено гримасой первобытной злобы. — Ты не понимаешь, Чимин, — голос Вонхо был тихим, вкрадчивым, от него по спине бежали мурашки. — Если я не могу быть твоим при жизни, я стану твоим властелином в смерти. Вонхо сделал шаг вперед, в его руке блеснул тонкий, странный клинок, покрытый черными рунами. — Ты чувствуешь эту тягу к кому-то неведомому? — Вонхо рассмеялся, и звук этот эхом отразился от бетонных стен. — Я разорву эту связь. Я убью тебя так, чтобы твоя душа заблудилась в пустоте, а потом… потом я призову тебя обратно. Я изменю твою суть, перепишу тебя под себя. Ты будешь моей марионеткой, омега. Моей навеки. Чимин пытался закричать, но Вонхо был быстрее. Клинок с резким свистом вонзился в грудь Чимина — прямо туда, где пульсировала невидимая связь с Истинным. Боль была не физической — она была абсолютной, разрывающей само естество. Чимин почувствовал, как его сознание с треском отрывается от тела, как свет, который он берег для кого-то особенного, тускнеет и гаснет, заливаемый чернильной тьмой. «Я верну тебя, — прошептал Вонхо, глядя в угасающие глаза омеги. — И тогда ты не сможешь сказать мне «нет». Чонгука выбросило обратно в гостиную. Его дыхание было тяжелым, кулаки сжаты так, что кожа на костяшках побелела. Ярость, охватившая его, была такой силы, что, казалось, стекла в окнах вот-вот треснут. Уджин уже стоял у самой двери спальни. — Он собирался сделать тебя своей игрушкой, — выдохнул Чонгук, глядя на Чимина с такой свирепостью, какой у него никогда не было. — Он собирался присвоить мою истинную связь, даже после смерти. Чонгук понял: Вонхо не просто убийца. Он был черным магом, черпающим силу из того же источника нечисти, о котором говорил старик. И теперь он пришел, чтобы завершить начатое — забрать то, что Чонгук уже успел вернуть. — Чимин, — Чонгук перехватил его ладонь, глядя прямо в глаза. — Он считает, что связь разорвана. Он думает, что ты — его трофей. Но он забыл одну вещь. Истинная связь не разрывается смертью. Она становится только крепче, если за неё сражаться. Уджин коснулся ручки двери. Чонгук сделал шаг вперед, его аура альфы наполнила комнату тяжелым, удушающим давлением. — Уджин не увидит нас, — тихо сказал Чонгук. — Но он почувствует нашу ярость. Уджин распахнул дверь спальни, впуская в комнату полосу яркого дневного света. Он разочарованно выругался, глядя на пустую, аккуратно заправленную постель. В его глазах читалась не просто досада — в них мелькнул страх перед тем, кто ждал его отчета. Чонгук и Чимин, невидимые и безмолвные, стояли всего в паре метров за спиной помощника. Чонгук чувствовал, как от Чимина исходит легкий, едва уловимый дрожащий аромат страха, смешанный с облегчением. Альфа осторожно обнял омегу, прижимая его к себе, и в этом жесте было обещание — он не позволит больше никому причинить ему вред. Чонгук перевел взгляд на Чимина. Он видел, как тот смотрит на Уджина, на этот враждебный, лживый мир, и в глубине души альфы созрел вопрос, который мучил его с того самого момента, как они вернулись из того жуткого сна. — Чимин, — едва слышно, почти губами, произнес Чонгук. — Ты сказал, что чувствовал связь, но не знал, с кем она. В тот день… когда он нанес удар, когда всё начало гаснуть… ты понял? Ты почувствовал истинного? Чимин вздрогнул. Он закрыл глаза, вспоминая ту предсмертную агонию, тот разрыв, который Вонхо называл своей победой. — Да, — прошептал он, и его голос был полон странного, горького спокойствия. — В тот миг, когда он вонзил в меня клинок… когда мир вокруг начал рассыпаться в прах… я почувствовал не только холод. Чимин поднял руку, коснувшись своего сердца. — Я почувствовал, как кто-то тянется ко мне в ответ. Это было похоже на вспышку молнии в бесконечной ночи. Я не знал, кто это, как его зовут, как он выглядит… но я почувствовал его ярость, Чонгук. Ту самую ярость, которая прямо сейчас кипит… кипит в тебе. Омега открыл глаза и посмотрел прямо в лицо Чонгуку. Его взгляд был пронзительным, в нем читалось всё то время, что они провели в разлуке, даже если Чимин не помнил деталей. — Я понял, что ты существуешь. Я понял, что есть кто-то, кто не даст мне исчезнуть окончательно, даже если тело умрет. В тот момент, когда свет погас, я зацепился за это чувство, как за единственный спасательный круг. Я знал, что ты придешь. Я просто… я просто ждал тебя всё это время, запертый в своем кошмаре. И когда мы выбрались из тьмы, когда ты обнял меня я понял. Понял, что ты мой истинный. Но… — на мгновение омега замолчал, после чего опустил глаза и продолжил. — Я всё ещё не помню прошлого. Не помню тебя. Чонгук замер. Он вспомнил тот день, когда он внезапно ощутил необъяснимый, почти невыносимый приступ тоски, заставивший его бросить все дела и запереться в кабинете, не зная, что в этот самый момент на другом конце города оборвалась жизнь, которая была единственным смыслом его существования. — Значит, я постараюсь помочь тебе вспомнить всё. Ведь мы нашли друг друга ещё тогда, — прохрипел Чонгук, прижимая Чимина к груди так крепко, что тот едва мог дышать. — Но… я не смог тебя защитить. — Ты пришел, — твердо ответил Чимин, вкладывая в эти слова всё доверие, которое у него осталось. — Этого достаточно. Ты пришел, когда никто другой не мог. Уджин, закончив осматривать комнату, злобно пнул тумбочку и вышел в гостиную, бормоча проклятия под нос. Он был в ярости, и это было их преимуществом. — Теперь, когда ты знаешь правду, — голос Чонгука стал ледяным, — мы не будем просто наблюдать. Мы покажем им, что значит играть с истинной связью. Уджин, продолжая что-то раздраженно бормотать себе под нос, хлопнул входной дверью пентхауса. Звук этот прозвучал неестественно громко в пустой, застывшей квартире. Когда щелкнул замок, пришла та самая гнетущая тишина, которая бывает лишь в местах, где время остановилось. Чонгук и Чимин остались одни. Они стояли посреди гостиной, глядя друг на друга. Внезапно Чонгук заметил странную деталь: пылинки, кружащиеся в солнечном луче, зависли в воздухе, словно застыли на фотографии. Часы на стене не тикали. Город за панорамными окнами замер — автомобили не двигались, птицы неподвижно висели в небе. — Мы не просто скрыты от него, — глухо сказал Чонгук, глядя на свои руки, которые начинали подрагивать, словно изображение на старом мониторе. — Мы перестали существовать для этого мира. Чимин подошел к окну и приложил ладонь к стеклу. Оно было холодным, как лед. — Чонгук, — голос омеги дрожал. — Я чувствую это. Я чувствую холод. Чонгук подошел к нему и обнял, чувствуя, как Чимин становится всё более эфемерным, почти прозрачным. — Нас здесь нет, — наконец произнес он страшную догадку. — Мы застряли в проекции собственного сознания. Мы заперты в «петле», которую создал Вонхо. Если мы не вернемся в наши тела до того, как истекут семь дней, наши души окончательно растворятся в этом пространстве. Чимин вздрогнул. — Часовня… наши тела всё ещё там, на окраине, — сказал он, закрыв глаза. — Я чувствую их. Они словно магнит, который тянет нас, но петля не отпускает. Она удерживает нас здесь, чтобы мы не успели помешать Вонхо завершить ритуал. Они были призраками в собственной жизни, запертыми в эхо-камере собственных воспоминаний, пока их реальные оболочки лежали, беззащитные, в той самой часовне, где всё началось. — Нам нужно вернуться, — Чонгук сжал кулаки, заставляя себя сохранять концентрацию. — Если мы просто попытаемся выйти из двери, мы окажемся в коридоре, а не на улице. Эта петля замкнута. — Но как? — Чимин с надеждой посмотрел на альфу. — Если мы не материальны здесь, как мы преодолеем расстояние? Чонгук посмотрел на свои руки, затем на Чимина. Он понял: чтобы выбраться, им нужно перестать играть по правилам этого «сна». Им нужно разрушить основу этой петли. — Мы не будем идти через дверь, — решительно сказал Чонгук. — Мы пойдем через связь. Она — единственное настоящее, что у нас есть в этом мире теней. Если мы синхронизируем наше сознание и ударим по самой слабой точке этой петли — по тому моменту, когда Вонхо нанес удар, — мы сможем вырваться наружу. Чимин побледнел, осознав, что им предстоит пережить заново самую страшную боль. — Это будет больно, — тихо сказал он. — Да, — согласился Чонгук, притягивая его к себе. — Но это наш единственный шанс проснуться. Они сели на пол в центре гостиной, которая уже начинала подергиваться серым туманом. Чонгук взял Чимина за обе руки, соединяя их ладони. — Закрой глаза, — приказал он. — И иди за мной. Не слушай шепот. Ищи только мое тепло. В этот момент пентхаус начал рушиться. Стены пошли трещинами, сквозь которые прорывался свет далекой, холодной часовни. Началась их самая опасная гонка — против времени, против Вонхо и против самой смерти. Они приготовились к прыжку в собственное прошлое, чтобы прорвать временную петлю. Как только Чонгук и Чимин сосредоточились на своей связи, чтобы пробить выход из петли, реальность вокруг них содрогнулась. Но вместо того, чтобы рассыпаться, пространство вдруг окрасилось в багровые тона. Воздух стал тяжелым, как расплавленный свинец, и в ушах зазвенело от низкого, вибрирующего гула. Они не успели сделать рывок. Прямо перед их мысленным взором выросла преграда — стена из черного, пульсирующего тумана, сотканная из гнилостной магии. — Он чувствует нас! — крикнул Чимин, вскрикнув от боли, когда барьер начал сжиматься, выжигая их сознания. Вонхо не просто наблюдал — он активно блокировал путь. Где-то там, в настоящем мире, в заброшенной часовне, он стоял над их телами, читая заклинание, которое должно было окончательно запечатать их души в этом «зацикленном» времени. — Не отпускай меня! — рыкнул Чонгук, чувствуя, как его собственные силы уходят на поддержание целостности их душ. Стена из боли, которую воздвиг Вонхо, начала проецировать в их разум ужасающие видения. Чонгук увидел, как Вонхо вонзает клинок в его собственное сердце, как он похищает Чимина снова и снова, превращая его жизнь в бесконечную пытку. Это была не просто магия — это было психологическое давление, направленное на то, чтобы сломить их волю. Чимин начал слабеть. Его руки, сжимавшие ладони Чонгука, стали почти прозрачными. — Чонгук… я… я больше не могу, — прошептал он, и его голос начал теряться в нарастающем гуле. — Стена… она слишком прочная. Он закрыл дверь в наши тела. Чонгук понимал: если они сейчас сдадутся, они станут вечными тенями, рабами Вонхо. Нужно было рискнуть всем. Он понял, что барьер Вонхо держится на его ярости и желании обладать Чимином. Но этот барьер был внешним. А у них была Истинная связь — внутренняя сила, которая существовала до рождения Вонхо и переживет его. — Слушай меня! — Чонгук почти прокричал это в сознание Чимина. — Он хочет запереть нас, потому что боится! Его барьер — это страх! Мы не будем пробивать его снаружи. Мы создадим такую вспышку внутри нашей связи, что она разорвет эту стену изнутри! — Но мы можем исчезнуть вместе с ней! — отозвался Чимин. — Лучше исчезнуть, чем быть его марионетками! — Чонгук вложил в эти слова всю свою любовь, всю свою многолетнюю тоску и всю свою ярость. Он рванул связь на себя. Он перестал пытаться «пройти» сквозь стену. Вместо этого он направил всю энергию их истинности прямо в сердце барьера, превращая их союз в ослепительную сверхновую. Стена из боли дрогнула. По ней побежали трещины, из которых начал бить ослепительный, невыносимо чистый свет. Вонхо, где-то в реальности, взвыл, чувствуя, как его магия начинает рушиться под напором силы, которую он не мог контролировать. Однако цена была высока. Последнее, что увидел Чонгук, прежде чем их поглотила белая вспышка — это как барьер, рассыпаясь, затягивает Чимина в одну сторону, а его самого — в другую. Связь сработала как детонатор, но она же и разделила их в момент перехода.