Смерть истинной пары.

Мир взорвался. Белая вспышка, которую Чонгук принял за освобождение, оказалась не дверью, а мясорубкой, перемалывающей саму ткань их душ. Его швырнуло в пустоту, где время потеряло всякий смысл, а гравитация сменилась ощущением бесконечного падения сквозь ледяные иглы. Когда Чонгук пришел в себя, он не почувствовал пола. Он висел в пространстве, которое напоминало ночное небо, но вместо звезд вокруг него мерцали разбитые зеркала. В каждом из них отражался один и тот же момент — тот самый гараж, тот самый нож в руках Вонхо. — Чимин! — закричал он, но голос утонул в густом, вязком воздухе. Ответа не последовало. Только холодный шепот теней, которые теперь казались еще более реальными, еще более голодными. Вонхо просчитал всё. Разделение было его козырем. Без связи, без их общего «я», они были лишь двумя искрами в огромной, мертвой вселенной, которые очень легко погасить. В это же время, в совершенно ином слое бытия, Чимин открыл глаза. Запах ладана, гнили и той самой полыни был настолько резким, что вызывал тошноту. Он попытался пошевелиться, но его запястья и щиколотки были скованы магическими оковами, от которых по телу пробегали разряды электрической боли. Он был в часовне. В той самой, где его тело всё ещё лежало в гробу, словно кукла. Но теперь он был не духом — он чувствовал холод камня под кожей. Прямо перед ним, в тусклом свете оплывающих свечей, стоял мужчина. Высокий, с холодным, отстраненным взглядом и узкими губами, которые растянулись в торжествующей улыбке. Вонхо. — Добро пожаловать домой, Чимин, — голос Вонхо был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Твой «защитник» был хорош, признаю. Но он лишь привел тебя прямо в мои руки. Вонхо провел пальцем по воздуху, и перед Чимином возникло ещё одно «зеркало» — в нем он увидел Чонгука, который бился в пустоте, пытаясь найти выход. — Видишь? — Вонхо указал на зеркало. — Он там, в лабиринте моих иллюзий. Он будет искать тебя до тех пор, пока его разум не треснет. А я тем временем… завершу то, что начал десять лет назад. Чимин стиснул зубы. Боль от оков была невыносимой, но она была ничем по сравнению с осознанием того, что Чонгук оказался в ловушке из-за него. — Он найдет выход и убьёт тебя, — прохрипел Чимин, с ненавистью глядя на своего палача. — Он сильнее тебя, слышишь? — Пусть попробует, — Вонхо рассмеялся, подняв над Чимином руку, с кончиков пальцев которой стекала черная, густая энергия. — Но к тому времени, как он выберется, ты уже забудешь, что значит быть «истинным». Ты будешь моим первым идеальным сосудом для тьмы. Вонхо начал читать заклинание, и стены часовни отозвались низким гулом. Почва под Чимином начала трескаться, выпуская наружу ледяной мрак. «Чонгук, где бы ты ни был, тебе нужно поторопиться. Иначе через считанные минуты от того Чимина, которого ты полюбил, не останется ничего, кроме послушного инструмента в руках безумца». Чимин в плену, а Чонгук — в пустоте иллюзий. Черная энергия, стекавшая с пальцев Вонхо, подобно ядовитой змее, начала обвивать шею Чимина. Омега чувствовал, как эта мерзость просачивается в его кожу, пытаясь вытеснить его собственное сознание, стереть память, переписать его личность, как чистый лист бумаги. — Смирись, — вкрадчиво произнес Вонхо, его глаза сияли зловещим фиолетовым светом. — Твоя воля — лишь препятствие для твоего величия. Стань частью Тьмы, и ты никогда больше не познаешь боли. Но Вонхо совершил одну роковую ошибку: он недооценил то, что уже было вложено в Чимина Чонгуком. В глубине души Чимина, там, куда магия Вонхо ещё не успела добраться, вспыхнуло воспоминание. Не о смерти, а о тепле. Он вспомнил, как рука Чонгука сжимала его ладонь в пентхаусе, как аромат полыни защищал его от кошмаров, как голос альфы звучал, когда тот обещал, что никуда не уйдет. Это не была просто привязанность. Это была Истинная связь — древняя, неразрывная нить, которая сейчас, под давлением тьмы, начала натягиваться, как струна. Чимин стиснул зубы так, что челюсти заныли. Вместо того чтобы сопротивляться боли, он сделал нечто парадоксальное: он принял её. Он позволил ярости Вонхо войти в себя, но пропустил её через призму своей любви к Чонгуку. — Ты думаешь… — прохрипел Чимин, поднимая голову и глядя Вонхо прямо в глаза, — что можешь сломать то, что даже смерть не смогла уничтожить? Вонхо нахмурился, чувствуя, как его магия внезапно «сломилась». Чимин закрыл глаза и сфокусировался на золотом свечении, которое он видел в лимбе. Он не пытался блокировать Вонхо. Он вызвал свет. В ту же секунду из груди Чимина, прямо там, где когда-то вонзился клинок, вырвался ослепительный, кристально-чистый поток энергии. Это был свет не просто жизненной силы, а того самого первобытного резонанса, который возникает, когда два истинных сердца бьются в унисон. Вонхо отшатнулся, закрывая лицо рукой, когда свет ударил по нему, как физическая волна. Черные змеи заклинания рассыпались в прах, не выдержав чистоты этого импульса. — Что ты… Как ты?! — взревел Вонхо, его идеальный облик на мгновение исказился, обнажая за собой пустоту, из которой он черпал силу. Чимин не ответил. Он продолжал питать этот свет, чувствуя, как с каждой секундой он становится ярче. Свет жег нечисть, он очищал воздух, он заставлял стены часовни дрожать. Но Чимин чувствовал, как силы покидают его. Он не мог удерживать такой поток вечно. Он лишь выиграл время. — Чонгук… — прошептал он, направляя всю мощь этого света не на Вонхо, а в пустоту, где был заперт альфа. — Найди меня! Свет пронзил пространство, как сигнальная ракета в густом тумане. Где-то там, в зеркальном лабиринте, Чонгук должен был увидеть этот ориентир. Чимин нанес контрудар, который ошеломил Вонхо, но омега истощен и слаб. Вонхо выпрямился, его лицо исказилось от бешенства, а кожа на руках пошла трещинами, из которых сочился черный дым. Свет, созданный Чимином, оставил на его теле глубокие ожоги, но ярость альфы была сильнее боли. Он был не просто существом из плоти и крови — он был одержим жаждой контроля, которая питала его магию даже тогда, когда она слабела. — Ты решил поиграть в героя? — прошипел Вонхо, его голос срывался на визгливые ноты. — Думаешь, пара искр света сделает тебя свободным? Ты — моя собственность, Чимин. И я научу тебя, что бывает с вещами, которые пытаются противостоять! Вонхо мгновенно восстановил дистанцию, двигаясь с пугающей, почти неестественной скоростью. Прежде чем Чимин успел снова сосредоточиться, Вонхо оказался над ним, сжимая в руке невидимый клинок, сотканный из сгущенной ненависти. Он не стал медлить. С глухим, сухим звуком он вонзил этот магический конструкт прямо в центр груди омеги — туда, где ещё теплилось эхо их с Чонгуком связи. Чимин не закричал. Его дыхание просто пресеклось, словно у него вырвали легкие. Боль была такой острой, такой всеобъемлющей, что сознание омеги на мгновение померкло, распадаясь на миллионы осколков. Вонхо с наслаждением надавил на клинок, проворачивая его, наслаждаясь тем, как Чимин бьется в судорогах. — Вот как звучит тишина, — прошептал он, глядя в расширенные от боли глаза омеги. — Теперь твоя связь с ним не просто разорвана. Она отравлена. Каждая попытка Чонгука найти тебя, каждый его зов будет причинять тебе невыносимые мучения. Ты сам будешь умолять его оставить тебя в покое, лишь бы не чувствовать эту агонию. Чимин лежал в холодном гробу, чувствуя, как внутри него распространяется ледяная ярость Вонхо. Его тело не слушалось, а сознание начало проваливаться в ту самую серую бездну, из которой его когда-то вытащили. Вонхо отступил на шаг, поправляя рубашку, которая чудесным образом оставалась безупречной даже после удара светом. Он снова поднял руку, вызывая новые тени, которые начали сгущаться над Чимином, словно черные саваны. — Поспи, мой дорогой, — сказал Вонхо, подходя ко второму гробу, где покоилось тело Чонгука. — Скоро придет твой «истинный». И он увидит, как его драгоценный омега умирает в моих руках, даже не успев вспомнить, кто он такой. Чимин видел, как Вонхо делает пассы руками, создавая новую ловушку для Чонгука, который, должно быть, уже был близок к тому, чтобы разорвать иллюзии. Омега чувствовал, как его жизненная сила утекает в землю, в камни часовни, в саму основу этого проклятого места. «Нет…» — мысль была слабой, почти безжизненной. «Чонгук, не приходи… не сейчас…» Но было поздно. В пространстве часовни начала сгущаться вибрация — это был зов, который Чонгук не мог проигнорировать. Чимин повержен, а Вонхо подготовил ловушку для Чонгука, превратив саму связь в орудие пытки. Чонгук ворвался в реальность не как вихрь, а как сама смерть — тихий, сосредоточенный, абсолютный. Он почувствовал удар, нанесенный Чимину, как физическую рану на собственном теле. Его альфа-сущность взвыла, требуя немедленной расправы, требуя выжечь всё вокруг дотла. Но в ту же секунду, когда он увидел Чимина, лежащего в гробу часовни, в его глазах что-то переключилось. Он не закричал. Он не бросился вперед. Чонгук замер, сливаясь с тенями в дальнем углу помещения. Он видел, как Вонхо торжествует, как он упивается своей властью, ожидая, что Чонгук сейчас совершит ошибку — ринется в лобовую атаку, подставится под магический удар и окончательно запечатает свою судьбу. «Нет», — пронеслось в голове Чонгука. — «Я не дам ему то, чего он хочет». Чонгук подавил в себе ярость, заперев её в глубине сознания, как в клетку. Он стал холодным, расчетливым инструментом. Он видел, как Вонхо приготовил заклятие-ловушку: оно было настроено на «эмоциональный всплеск». Если бы Чонгук влетел в комнату, ведомый гневом, магический контур Вонхо просто поглотил бы его энергию, связав их души в одной клетке. Вместо этого Чонгук начал медленно, почти филигранно работать со своей аурой. Он не стал проявляться полностью. Он разделил свое присутствие: малая часть его энергии осталась «видимой» для магических датчиков Вонхо, создавая иллюзию, будто он вот-вот очнется. Вонхо насторожился, поворачивая голову к лежачему в гробу Чонгуку. — Ну же, Чонгук! — усмехнулся Вонхо, его пальцы начали плести узор нового заклинания. — Я чувствую твой страх. Иди и забери его, если сможешь! Чонгук, воспользовавшись тем, что Вонхо переключил внимание на его тело, бесшумно, как хищник, скользнул вдоль стен, оставаясь в «слепой зоне» магии. Он двигался по касательной к источнику энергии Вонхо. Чонгук не целился в самого Вонхо. Он был достаточно умен, чтобы понять: клинок, торчащий из груди Чимина, — это «якорь», который удерживает сознание омеги и связывает их души. Если вырвать его силой, Чимин может не выдержать. Нужно было атаковать не клинок, а того, кто его удерживает. Чонгук сфокусировался на нитях магии, которые тянулись от рук Вонхо к клинку. В одно мгновение, пока Вонхо продолжал «звать» его, Чонгук ударил. Это был не огненный шар, а точечный импульс, направленный в самое уязвимое место магической цепи Вонхо — туда, где тот соприкасался с реальностью часовни. Раздался звук рвущегося металла. Заклинание Вонхо на мгновение дестабилизировалось, магия начала мерцать и гаснуть. Вонхо вскрикнул, хватаясь за голову, когда его собственная цепь ударила его же энергией. — Что за… — Вонхо развернулся, его глаза метались по залу, но он видел лишь пустоту. Чонгук не тратил времени на слова. Он уже был у Чимина. Он не тронул клинок — он просто положил ладонь на лоб омеги, транслируя ему лишь одно: «Держись. Я здесь. Я не дам тебе уйти». Он не атаковал Вонхо в открытую. Он начал «переписывать» магию вокруг Чимина, используя свою энергию как щит, который постепенно оттеснял яд Вонхо из раны. Вонхо почувствовал, что теряет контроль над своей «игрушкой». Он был в ярости. Он был в шоке. Он не ожидал, что Чонгук выберет путь стратега, а не безумца. А Чонгук начал очищать Чимина, но Вонхо пришел в себя и понял, что его водят за нос. Он понял, что проигрывает. Его самодовольство сменилось дикой, судорожной злобой. Если он не может обладать Чимином, если он не может подчинить Чонгука — он сотрет их обоих с лица земли, похоронив под толщей камня навеки. — Раз вы такие упрямые, — прохрипел Вонхо, его голос звучал как скрежет камня по камню, — то станьте частью этого фундамента навсегда! Он ударил ладонями в пол. Здание содрогнулось. Древние перекрытия часовни, изъеденные временем и черной магией, начали трещать. Огромные куски каменной кладки с грохотом падали с потолка, поднимая облака удушливой пыли. Стены начали наклоняться, словно живое существо, сжимая пространство в смертельные объятия. Чонгук понял, что времени больше нет. Снаружи и внутри часовни всё рушилось. Вонхо, упиваясь своим безумием, растворился в тенях, чтобы не попасть под обломки, оставив их умирать под камнями. Душа Чонгука вернулась в тело, и он очнулся. Всё тело ныло, а сил совершенно не было. Но он должен был подняться. Он должен был спасти Чимина. Спасти их. Он с болью поднялся с гроба, и на трясущихся ногах подошёл к Чимину. Альфа не колебался. Он подхватил ослабевшего Чимина, прижимая его к себе так, чтобы собственное тело стало для омеги единственной защитой. — Не смей закрывать глаза, — прорычал Чонгук, глядя на Чимина, который едва удерживался в сознании. Альфа не пытался удержать стены — это было бессмысленно. Вместо этого он сосредоточил всю свою мощь, всё своё истинное начало в одну точку вокруг них двоих. Он создал кокон из энергии, плотный, вибрирующий щит, который не просто отражал камни, а отталкивал саму материю часовни. Сверху обрушилась тяжелая балка, превращаясь в мелкую крошку при контакте с невидимым щитом. Вокруг них образовалась воронка тишины посреди хаоса. — Сейчас мы выйдем отсюда, — сказал Чонгук, чувствуя, как каждый удар камня о щит отзывается во всем его теле жгучей болью. — Держись за меня. Не отпускай, даже если мир вокруг перестанет существовать. Чимин, чей взгляд прояснился от близости альфы, крепко вцепился в воротник его рубашки. — Я с тобой, — выдохнул он. Чонгук сделал шаг. Каждый метр давался с трудом — камни давили сверху, стремясь раздавить их, щит стонал под колоссальным весом рушащегося здания. Вонхо, спрятавшийся где-то в безопасности, торжествующе хохотал в пустоте, наблюдая за их агонией. Но Чонгук не смотрел назад. Он видел лишь узкий просвет — выход, который постепенно заваливало обломками. Альфа сгруппировался, собирая остатки сил для решающего рывка. Его глаза вспыхнули ярким, нечеловеческим светом. Он ударил в этот просвет всем своим весом, всей волей, всей яростью, которую он так долго сдерживал. Щит вокруг них превратился в таран. С оглушительным треском, перекрывающим грохот падающих стен, они пробили путь наружу. Камни сзади с шумом захлопнулись, превратив часовню в груду безжизненного праха. Они оказались под открытым небом, на холодном ночном воздухе, вдали от руин. Чонгук упал на колени, тяжело дыша, прижимая к себе Чимина. Они были живы. Но Вонхо… Вонхо не было среди обломков. Его голос, полный ядовитого триумфа, прозвучал прямо у них в головах: — Вы выбрались из клетки, но вы до сих пор отравлены, Чонгук. И теперь я буду охотиться на вас. Они выбрались, но Вонхо жив и теперь их игра переходит на совершенно новый уровень — теперь они не просто жертвы, они вынуждены скрываться, но Чимин всё ещё несет в себе смертельную печать Вонхо. Вокруг них воцарилась тишина. Пыль от рухнувшей часовни медленно оседала на землю, покрывая всё серым саваном, словно саму природу охватил траур. Единственным звуком в этой мертвой ночи был тяжелый, прерывистый вдох Чонгука. Чимин лежал в его объятиях, неестественно бледный, почти прозрачный в лунном свете. Магический клинок всё ещё торчал в его груди, пульсируя тусклым, ядовитым светом, который постепенно поглощал тепло тела омеги. С каждой секундой Чимин угасал, его жизнь уходила в эту проклятую сталь, как вода в песок. Чонгук прижимал его к себе так бережно, будто Чимин был самым хрупким существом в этой вселенной. Его руки дрожали, и это было впервые — его невозмутимость, его ледяная душа, всё разбилось о реальность происходящего. — Нет, нет, нет… — шептал он, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние. — Чимин, смотри на меня. Не смей закрывать глаза. Мы выбрались, мы справились! Чимин с трудом приоткрыл веки. В его глазах, застеленой дымкой уходящего сознания, не было боли — только бесконечная, тихая нежность, которая сейчас казалась Чонгуку страшнее любого проклятия. Он медленно поднял слабеющую руку, пытаясь коснуться лица альфы. Его пальцы едва коснулись щеки Чонгука, оставляя на ней след дорожной пыли и крови. — Я… я люблю тебя, — прошептал он. Эти слова были тише вздоха, но для Чонгука они прозвучали громче, чем раскаты грома. Это было признание, которого он ждал всю свою долгую, пустую жизнь. Признание, которое сейчас, в момент их самого страшного поражения, звучало как финальный аккорд. Чимин слегка улыбнулся, и его рука безвольно упала на зелю. Взгляд омеги застыл, направленный куда-то вдаль, в глубину звездного неба, а дыхание, которое ещё секунду назад было едва уловимым, оборвалось. Чонгук замер. Время остановилось. Он чувствовал, как нить их связи, которая ещё мгновение назад вибрировала от боли, вдруг натянулась до предела и… затихла. Она не порвалась, нет. Она словно замерла в ожидании, превратившись в тончайшую паутинку, готовую лопнуть от малейшего дуновения ветра. Чонгук прижал Чимина к себе, уткнувшись лицом в его холодную шею. В эту минуту в его душе выгорело всё — надежда, страх, будущее. Осталась только одна, почти безумная мысль: если Чимин уйдет в тьму, он пойдет за ним. — Ты не можешь уйти, — прорычал он в пустоту, его голос был полон такой боли, что, казалось, даже ночные тени отшатнулись. — Ты сказал, что любишь меня. А истинные не оставляют своих одних. Он почувствовал, как сердце Чимина под его ладонью сделало один, едва заметный, слабый толчок. Микроскопическая надежда — или же просто отголосок магии, пытающейся удержать жизнь?

***

Вонхо вошел в свой пентхаус, даже не потрудившись запереть за собой дверь. Его облик, обычно безупречный, сейчас был далек от совершенства: с левого плеча струилась тонкая дымка фиолетового пламени, а лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость и затаенное бессилие. Каждый его шаг по полированному черному мрамору сопровождался тихим, но отчетливым треском — магия, которой он пытался разрушить часовню, теперь, лишенная цели, разрушала его самого изнутри. Он был в ярости. Они ускользнули. Чонгук, этот высокомерный альфа, нашел способ выжить там, где должен был сгинуть. В просторной гостиной, залитой холодным светом ночного города, его ждали. Уджин стоял у окна, скрестив руки на груди, его силуэт был неподвижен, как статуя. Он даже не обернулся, когда Вонхо вошел, словно знал, в каком состоянии тот вернется. — Ты выглядишь так, будто проиграл войну, — голос Уджина прозвучал ровно, без тени сочувствия. В этой отстраненности читалось больше угрозы, чем в открытой агрессии. Вонхо резко остановился, сжал кулак, и воздух вокруг него мгновенно наэлектризовался. Стеклянная ваза на ближайшем столике разлетелась вдребезги от одного только его гнева. — Не учи меня, Уджин! — прорычал Вонхо, его голос дрожал. — Этот щенок оказался куда хитрее, чем ты обещал. Он не просто нашел способ выжить — он использовал связь, чтобы разорвать мою ловушку. Уджин наконец медленно повернулся. В его взгляде не было страха, лишь холодное, расчетливое любопытство. — Я обещал, что ты получишь омегу, — спокойно ответил помощник. — Но я никогда не обещал, что Чонгук будет вести себя как обычный смертный. Ты позволил своим личным амбициям затмить задачу. Ты хотел разыграть свою драму с «истинным», когда нам нужно было просто устранить угрозу. — Я хотел сделать его своим! — Вонхо сделал шаг к Уджину, его глаза полыхнули багровым. — Ты не понимаешь… когда он станет моим, когда я выжгу из него эту привязанность к Чонгуку, он станет мощнейшим оружием в наших руках. Мы будем контролировать не только этот город, но и… — Если он выживет, — перебил его Уджин, подходя к Вонхо почти вплотную. — А они выжили. Чонгук сейчас в ярости. И если ты не заметил, связь с Чимином теперь работает против нас. Она выдает твое местоположение, когда ты используешь слишком много силы. Ты оставил след, Вонхо. Вонхо на секунду замер, осознавая правоту слов помощника. Он почувствовал, как внутри него пульсирует эта проклятая нить — она больше не была послушным поводком, она стала раскаленной проволокой, которая теперь тянула его самого в сторону часовни. — Что ты предлагаешь? — прошипел Вонхо, опуская руки. Его магический пыл немного угас, сменившись холодным расчетом. Уджин посмотрел на разбитую вазу, а затем перевел взгляд на Вонхо. — Я предлагаю признать, что ты проиграл этот раунд. Теперь Чонгук будет охотиться. Он больше не будет прятаться в иллюзиях. У нас есть лишь один шанс — вынудить его совершить ошибку. Он придет за тобой, Вонхо. Он придет, чтобы закончить то, что ты начал в том гараже. Вонхо медленно прошел к бару и плеснул себе чистого виски. Его руки всё ещё мелко дрожали, но лицо приобрело привычную, ледяную маску спокойствия. — Пусть приходит, — произнес он, глядя на отражение города в панорамном окне. — В этой игре есть ещё один ход, о котором Чонгук даже не догадывается. И я заставлю его пожалеть о том, что он решил бороться за эту жалкую жизнь. Вонхо стоял у окна, сжимая в пальцах стакан с виски. Напряжение в комнате было почти осязаемым, густым, как предгрозовой воздух. Он чувствовал, как магия, запертая в его крови, продолжает пульсировать, требуя выхода, требуя хаоса. Он был на грани того, чтобы разнести этот пентхаус в щепки. Уджин, до этого момента сохранявший безупречно деловую дистанцию, вдруг сделал шаг вперед. Он подошел к Вонхо почти вплотную, сокращая пространство между ними до опасного минимума. Его движения были плавными, почти кошачьими, полными скрытой, хищной уверенности. — Ты слишком зациклен на этой своей игре, Вонхо, — произнес Уджин, и в его голосе исчезла холодная отстраненность, сменившись чем-то вкрадчивым и низким. Он аккуратно, почти небрежно забрал стакан из ослабевших пальцев Вонхо и поставил его на столик. Уджин едва заметно ухмыльнулся, глядя на своего хозяина — или, возможно, уже не хозяина — снизу вверх. — Твоя ярость сжигает тебя изнутри, — продолжал Уджин, проводя тыльной стороной ладони по напряженной линии челюсти Вонхо. — Ты совершаешь ошибки, потому что тебе нужно… выпустить пар. Расслабься. Чонгук подождет. Мир подождет. Вонхо на мгновение замер. Его глаза потемнели, в них отразился отблеск ночных огней города, но гнев медленно начал уступать место другой, более темной и тягучей жажде. Он привык брать то, что хотел, силой, но то, что предлагал Уджин, было иным — своего рода капитуляцией перед собственными инстинктами. — Ты опасный человек, Уджин, — прошептал Вонхо, его голос охрип. — Я — единственный, кто знает, как тебя усмирить, — ответил помощник, его пальцы скользнули к воротнику рубашки Вонхо. В комнате стало душно. Защитные барьеры, которые Вонхо выстраивал вокруг своей личности, начали рушиться один за другим. Все разочарование, вся унизительная ярость проигрыша Чонгуку трансформировались в нечто первобытное. Вонхо грубо схватил Уджина за воротник, притягивая к себе, и в их поцелуе не было нежности — лишь отчаяние и жажда власти над тем, что можно было сломить здесь и сейчас. В этом акте страсти, разгоревшейся среди холодных зеркал и дорогой мебели, они оба искали забвения. Они не заботились об осторожности. В полумраке пентхауса, под аккомпанемент городского шума за окном, они поддались этому порыву, который был так же опасен, как и их магия. Вонхо на время забыл о Чимине, о Чонгуке и о своей разбитой часовне. Сейчас существовала только эта близость, замешанная на амбициях и пороке, в которой каждый из них пытался доказать другому — и самому себе — свое превосходство. — Ну же, — прошептал Уджин, когда Вонхо грубо прижал его к краю стола, заставляя вскрикнуть от неожиданности. — Ты такой злой сегодня. Чонгук так сильно тебя задел? Или тебе просто нравится чувствовать, как ты можешь ломать того, кто всегда рядом? Вонхо оскалился, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Заткнись, — прорычал он, запуская пальцы в волосы Уджина и с силой откидывая его голову назад, обнажая шею. — Ты сегодня слишком разговорчив для того, кто должен просто подчиняться. Хочешь почувствовать, как это — быть по-настоящему сломленным? — Мне нравится, когда ты так говоришь, — прохрипел Уджин, чувствуя, как его собственные инстинкты берут верх. Он подался вперед, впиваясь ногтями в плечи Вонхо. — Покажи мне, как сильно ты хочешь забыть о своем провале. Сделай мне больно, если это поможет тебе снова почувствовать себя хозяином ситуации. Ты ведь только это и умеешь, верно? Уничтожать всё, к чему прикасаешься? Вонхо издал низкий, рычащий звук, переходя к более решительным действиям. — Я могу уничтожить тебя прямо сейчас, — сказал он, прижимаясь к нему вплотную, его слова звучали как угроза, смешанная с нескрываемым желанием. — Ты мой инструмент, Уджин. И сегодня я буду использовать тебя так, как мне захочется. Никаких границ. Ты просил расслабиться — вот тебе моё «расслабление». Уджин лишь рассмеялся — тихо, с оттенком мазохистского удовольствия. — Тогда не сдерживайся, — выдохнул он, едва сдерживая стон, когда Вонхо перешел к более грубым ласкам. — Покажи мне, что у тебя ещё осталось хоть немного власти, кроме того, чтобы оставлять синяки на моей коже. Я хочу, чтобы ты ненавидел себя за то, что сейчас делаешь… и продолжал делать это до тех пор, пока мы оба не потеряем разум. Вонхо не ответил словами. Он лишь сильнее впился в него, вкладывая в каждое движение всю свою накопившуюся ненависть к себе и к тому, как непредсказуемо обернулась его игра с Чонгуком. В этом акте не было любви — была лишь борьба за контроль, в которой оба они были и палачами, и жертвами, упиваясь грязью собственного безумия.