Twice As Many Stars As Usual

Ален моргает. И его жизнь кончена. Ален моргает, и в долю секунды его мир рушится. Ален моргает и… и… И он ничего не понимает. Первая его мысль: «Как эгоистично. Разбиться сразу после того, как я ушёл на покой. Он ведь знает, что я наслаждался этими последними месяцами. Придётся позвонить ему сегодня вечером и отчитать за это». Вторая его мысль — это плохие новости, он знает это. Всё, что он может — это стоять на месте и тяжело дышать, разинув рот. Кажется, будто его желудок провалился сквозь кожу, он физически не может сделать вдох. Вокруг кричат. Кто-то надрывно требует выключить камеру, другой вопит что-то про красный флаг. Где-то воют сирены, визжит толпа, но Ален не обращает на это внимания. Он просто в трансе продолжает смотреть на прямой эфир, транслируемый на множестве телевизионных экранов перед ним. Кто-то врезается в него, лихорадочно хватаясь за один из многочисленных стационарных телефонов на стене, а кто-то другой хватает его за плечо и грубо отталкивает с дороги. Взгляд Алена насильно отрывают от экранов, и он чувствует, как всё вокруг плывёт и искажается. Он осторожно снимает гарнитуру и тихонько опускает её на стол перед собой. Разворачивается и быстро направляется к ближайшему туалету; ноги двигаются стремительно, а голова идёт кругом. Коридор перед ним темнеет по краям, пол уходит из-под ног, и он уже почти добирается до цели — его пальцы едва касаются дверной ручки туалета, но… Его выворачивает прямо себе на ноги. Его тошнит их последним обедом с Айртоном — тем самым, что они в последний раз ели вместе. Что-то настолько дорогое, глубоко личное, теперь превратилось в кислую желчь, которая бесцельно растекается по линолеуму. Ален падает на колени и кричит.

***

Последующие дни сливаются в сплошное пятно. Ален едва способен хоть что-то делать. Должно быть, он в состоянии шока. «Что делают люди, когда они в шоке?» — думает он про себя. Он не может вспомнить. Всё, что он делает — это сидит в кровати и смотрит в потолок. Он белый. Ну, не совсем. Это тот оттенок белого, в который красили года два назад, и который теперь под лампами полуденного солнца начал выцветать, превращаясь в сухой бежевый. Он не ест, почти не пьёт, почти не ходит в туалет, почти, блять, не двигается. Двадцать девять часов. Тридцать шесть часов. Сорок два часа. Сорок два часа с тех пор, как Айртон сделал свой последний вдох. Сорок два часа с тех пор, как обломки собственной машины пробили Айртону череп и повредили мозг. Сорок два часа с тех пор, как Айртон умер. Ален всё ещё не может в это поверить. Ему кажется это нереальным. Он пытается осмыслить это, но всё выглядит просто глупо. Айртон. Мёртв. Да он не может умереть, чёрт подери! Это же Айртон. По нескольку раз в день у Алена чешутся руки — он тянется к телефону на прикроватной тумбочке, чтобы набрать номер, который знает наизусть, и сказать Айртону, что его дурацкая новая шутка затянулась. Что на этот раз они с Герхардом зашли слишком далеко, и Алену совсем не смешно. Ален мечтает остановить время. Заблокировать свои часы и оставить всё как есть навсегда. Каждый час, проведённый в созерцании потолка и в судорожных порывах к телефону, который уже отключён — это ещё один час отдаления от Айртона. Ещё один час погружения в потерю и осознание. Позже Ален будет тосковать по этим дням после аварии. По той пустоте и тишине, которую шок принёс в его разум. Пока же это состояние душит его. Его длинные, грязно-белые пальцы завязывают ему глаза, словно бинтами. Где-то на третий день Алену звонят. «Будьте в Бразилии через два дня», — говорит ему по телефону один из многочисленных сотрудников Сенны. Ален шокирован. Он уже знает, что Адриане (бедная, бедная девочка) закрыли доступ, и был практически уверен, что его тоже не допустят. В конце концов, Адриане была его возлюбленной. И если семья Сенны так поступает с любимыми людьми, он даже не задумывался о том, как они отнесутся к Алену Просту. Но его приглашают. Поэтому он встаёт с постели — заправляет её. Послушно подворачивает уголки простыней. Он выбирает свой лучший чёрный костюм, ни много ни мало от Versace, укладывает его в чемодан среди нескольких запасных рубашек и белья, и ждёт в международном аэропорту Парижа ближайший рейс до Бразилии. Перелёт оказывается ужасным. Другие люди в самолёте смеются, болтают между собой, и Алену приходится физически сдерживать себя, чтобы не разбить стакан о пластиковую обшивку салона и не умолять их заткнуться. Он не съедает ни крошки, каким бы изысканным ни был предложенный ему обед в первом классе. Мысль о том, что тело Айртона летит на точно таком же самолёте, запертое в гробу, одетое в наспех купленный итальянский костюм, с проломленной головой, он… Он зажмуривает глаза и задёргивает шторку своего кресла в первом классе. Но это не мешает ему через полчаса вежливо протискиваться между рядами, чтобы снова дополнить туалет содержимым своего желудка. Время перед похоронами проходит не так плохо и неловко, как он ожидал. Маленькая милость судьбы. Ален видится с друзьями, погружается в организацию и проведение столь масштабного зрелища. Чувство долга берёт верх, и на долю секунды он забывается. Он может притвориться, что всё это не по-настоящему. Будто это просто съёмки какого-то глупого документального фильма или похороны человека, которого он даже не знает. Но затем наступает утро самих похорон. Водитель машины протягивает Алену программу, и с обложки на него действительно смотрит красивое лицо Айртона. Фотография, сделанная всего три недели назад. При виде неё Алену хочется схватить его за широкие плечи и трясти до посинения. «Ты хоть знаешь, что они сделают с этим фото?!» — хочется ему закричать. — «Ты знаешь, для чего его используют?!» Когда он наконец подъезжает к собору, он оставляет программу в машине. Всё равно он не смог бы её прочесть — она вся на португальском. Нести гроб Айртона — это какой-то сюрреалистичный опыт. Ален знает, что это такое, ему и раньше доводилось носить гробы. Он знает это дерево, этот особенный, ни с чем не сравнимый груз на плечах, знает ритм шагов — потеря для него не в новинку. Но в этот раз всё иначе. В этот раз он просто не может сопоставить деревянный ящик над собой с телом Айртона. Алена поставили посередине, примерно там, где должны быть плечи и грудь Айртона, и он задаётся вопросом: во что же тот там одет? Оставили ли ему его золотую цепочку с крестом? Или его любимые часы, которые он всегда носил в свои первые годы в Лотусе, всё ещё застёгнуты на его запястье? Перевязали ли ему голову, чтобы кровь не просочилась на его великолепные кудри и на дно махагонового гроба? «Если бы Айртон был здесь», — думает Ален, уставившись на уродливые замшевые лоферы Герхарда прямо перед собой, — «он бы фыркнул и усмотрел в этом повод для истерики — мол, как вообще мне позволили нести это. Уж он точно пришёл бы в ярость от того, что здесь стою я, а не Адриане». И если бы Айртон был здесь, Ален с огромным удовольствием влепил бы ему пощёчину за такую грубость. Вытащить всю Бразилию, да и не только её, на улицу в такой четверг — он что, думал, людям заняться больше нечем? Он получил бы от этой пощёчины больше удовольствия, чем от чего-либо ещё в мире, а потом накричал бы на него за то, что тот такой незрелый и глупый. (Но Айртон был здесь. Айртон был прямо над ним, в деревянном ящике. Его несли лучшие друзья и тот, кто был ему не то чтобы другом, но и не то чтобы врагом — несли к месту его последнего упокоения). Церемония кажется бесконечной и невыносимой. Люди говорят приглушёнными голосами, промакивают слёзы — всё это так душит. Если Ален посмотрит налево, он увидит Бруно, сидящего на скамье впереди. Бианка, благослови её Господь, ещё слишком мала, чтобы по-настоящему понять и осознать происходящее, но Бруно… Сразу видно, что Бруно прекрасно понимает, ради чего они здесь собрались. Его глаза покраснели от слёз, и он крепко держится за руку матери. Ален думает о том, чтобы поговорить с ним, но он понятия не имеет, что вообще сказать, поэтому просто оставляет эту мысль. Он готов поклясться, что похороны его младшего брата были не такими ужасными. Тогда он хотя бы мог скорбеть спокойно, но сейчас такой возможности нет — кажется, сюда заявился каждый, блять, фотограф и журналист в мире. К тому же всё это снимают на камеры — крутят в прямом эфире на всю Бразилию, словно утренний телемагазин. От этого его тошнит, он в ярости, он полностью раздавлен и задыхается от клаустрофобии. Ален не идёт на поминки после церемонии. Он слишком устал. Всё, чего ему хочется — это вернуться в свой отель, принять на две таблетки снотворного больше, чем рекомендовано на упаковке, и просто вырубиться. Не тут-то было. Сестра Айртона хватает его за руку после службы и заставляет остановиться. — Ты уходишь? — спрашивает Вивиан. Смотреть на неё странно. У неё точно такие же глаза, как у брата, но в них нет той ярости и твёрдости, к которым привык Ален. Ещё четыре дня назад в это же время Айртон был жив и улыбался ему за обедом. Всё произошло так быстро, и Алену кажется невозможным поверить, что он больше никогда не увидит глаз Айртона. Он переминается с ноги на ногу, и его выходные туфли, начищенные до зеркального блеска, с громким щелчком ударяются о каменный пол собора. — Ну… — его голос затихает. — Айртон хотел бы, чтобы ты пришёл. Мы хотим, чтобы ты пришёл! — говорит она. Ален отстранённо думает о том, что семье Сенны плевать с высокой колокольни на то, чего «хотел бы» их любимый Айртон. Они закрыли доступ на похороны его нынешней возлюбленной, но вместо неё пригласили бывшую. Но Ален слишком вежлив, чтобы сказать такое скорбящей сестре. Вместо этого он учтиво качает головой и высвобождает руку из её крепкой хватки. — Мне правда пора. Нужно позвонить детям, жене… сама понимаешь. Они за меня волнуются… Пожалуй, это была худшая отговорка, которую он только мог придумать. Любой, у кого есть хоть капля мозгов, знает: нынешняя, новая жена Алена значит для него примерно столько же, сколько значила старая. — Хотя бы на час. У нас в доме есть телефон — сможешь позвонить оттуда. Отец хочет поговорить с тобой… пожалуйста. На короткое мгновение Ален задумывается об этом. Он представляет себе поездку на машине до дома Сенны — два долгих часа в компании Герхарда и остальных пилотов пелотона в неловком, мертвенном молчании. Представляет, как выходит из машины и впервые переступает порог дома семьи Сенны. Ведь меньше недели назад Айртон умолял его по телефону приехать в Бразилию, умолял заглянуть к нему домой: «Давай просто всё это обсудим, пожалуйста, Ален, вернись в Ф1, Ален, умоляю. Поживи у меня, приезжай в Бразилию, дай мне поговорить с тобой…» — а Ален ответил «нет». Он представляет, как идёт по кухне, видит семейные фотографии, трофеи Айртона, его шлемы и прочие домашние безделушки, расставленные повсюду. Думает о том, как увидит стационарный телефон в кабинете Айртона — нетронутый с тех самых пор, как Айртон в последний раз опустил трубку на рычаг. Ален представляет, что и весь дом до сих пор пахнет Айртоном — его волосами, его стиральным порошком и… Ален с трудом сглатывает. — Нет. Но спасибо вам. Передайте моему коллеге, вашему отцу, мои глубочайшие соболезнования. Вивиан вздыхает и побеждённо смотрит на него сверху вниз. Она выглядит уставшей, слишком уставшей, чтобы бороться. Ален, честно говоря, не понимает, зачем она вообще тратит на это силы — до этого дня они разговаривали всего три раза, и два из этих разговоров длились от силы секунд десять, когда она просто поднимала трубку, если звонили Айртону. — Хорошо, — говорит она. — Хорошо, Ален. Она протягивает руку для рукопожатия. Ален неловко принимает её, и они обмениваются рукопожатием так, словно скрепляют какой-то договор. Хватка у неё крепкая, точь-в-точь как у брата. Как бы то ни было, он должен отдать ей должное за то, какой собранной она кажется во время всего этого кошмара. Из их тихого, скрытого от чужих глаз угла он бросает взгляд на мать Айртона, Нейде — та сидит на передней скамье, поджав колени к груди, и горько рыдает. Он снова переводит взгляд на Вивиан и покусывает ноготь на левой руке. Она прищуривается, глядя на него, и Ален слегка наклоняет голову. — Не теряйся, хорошо? Sim? — говорит она. — Звони нам. Оба они прекрасно знают, что он не позвонит.

***

— Папа, ужин готов! Прошла неделя, и Ален снова в Швейцарии. Он отрывает взгляд от своего стола и яростно смахивает набежавшие на глаза слёзы. Откладывает газетную вырезку трехлетней давности, на которой они были запечатлены вместе с Айртоном, и глубоко вздыхает. — Спасибо, Саша, — он пытается улыбнуться своему маленькому сыну. Саша вприпрыжку подбегает к нему, шлёпая пухлыми ножками по твёрдому махагоновому паркету, и пытается взобраться к отцу на колени. Ален подхватывает его под мышки, помогая подтянуться — пока это даётся легко, но с тем, как быстро растёт мальчик, скоро всё изменится. Саша пристально смотрит на Алена, пока тот разглаживает его волосы. У мальчика молодые зелёные глаза, взгляд которых кажется слишком понимающим для его возраста. — Нико сказал, что ты грустишь. Почему ты грустишь? — спрашивает он с той резкой и бесцеремонной прямотой, которая прощается только детям. Его маленькие ладошки ложатся на лицо Алена и легонько тянут за щёки. Ален прижимается к этой ласке, дорожа её теплом. — Я потерял очень хорошего друга, — отвечает он. Он не видит смысла лгать своему ребёнку. — И я очень по нему скучаю. — А куда он ушёл? Может быть, мы сможем его найти! — восклицает Саша и хлопает в ладоши, явно обрадованный возможностью поиграть. Ален чувствует, как на глаза снова наворачиваются слёзы, и качает головой со слабой, дрожащей улыбкой. — Боюсь, что нет, любовь моя, — объясняет он. — Почему нет? — Саша надувает губы. — Он спрятался так хорошо, что мы его не найдём. — Даже если я возьму свою лупу? — Саша соединяет большой и указательный пальцы в кружок и подносит его к глазу, изображая увеличительное стекло. Ален с умилением наблюдает за тем, как Саша осматривает всю комнату, елозя у него на коленях и направляя свою «лупу» на всё, что попадается на глаза. Наконец он снова останавливает взгляд на лице Алена и восторженно визжит: «Нашёл!» — после чего заливается весёлым смехом и обвивает своими маленькими ручками шею отца. Ален вздыхает и прижимает Сашу к груди, собираясь встать и пойти вниз к ужину. Одной рукой он придерживает голову сына (привычка, оставшаяся с тех времён, когда тот был совсем младенцем), а другой убирает газетную вырезку в один из ящиков стола, подальше от посторонних глаз. Саша продолжает что-то лепетать ему всю дорогу вниз по лестнице, и Ален ловит себя на мысли, что этому лепету слишком легко поддаться и забыться. Швейцария идёт ему на пользу. Здесь тихо, его не донимают ни репортёры, ни публика, ни кто-либо ещё, желающий вставить свои пять копеек. В день, когда он вернулся из Бразилии, Бернадетт ждала его на подъездной дорожке — с красивой укладкой и в дорогом платье, которое Ален купил ей в Монако три недели назад. Было очевидно, что она старалась, и она ждала его с распростёртыми объятиями. Ален поставил чемодан на пол и обнял её — лишь бы только не смотреть ей в лицо. Он не мог этого вынести. Первое, что он сделал, вернувшись в дом — отключил стационарный телефон, с силой выдернув шнур из стены прямо на глазах у жены, которая, поморщившись, наблюдала за этим из угла комнаты. Затем он туго обмотал кабель вокруг корпуса телефона и бесцеремонно швырнул его в одно из открытых окон. — Больше никаких звонков, — сказал Ален и вышел из комнаты. Два дня спустя он об этом жалеет. На том телефоне всё ещё оставалось несколько голосовых сообщений от Айртона — глупые, несущественные мелочи о его жизни дома, перемешанные с более поздним тревожным и параноидальным бормотанием. Ален задаётся вопросом, чем же он был так занят в то время, что это оказалось важнее возможности просто снять трубку. Он выходит в сад, чтобы попытаться найти его, надеясь, что, возможно, телефон упал на мягкую траву и остался невредим. Но увы. Его нигде не видно — скорее всего, садовник заметил его и выбросил. Ален ненавидит себя за то, что уничтожил одни из последних свидетельств их телефонных разговоров, и благодарит Бога за то, что на его телефоне в квартире в Монако всё ещё сохранено несколько тех голосовых сообщений. Нико и Саша уезжают примерно через три дня — им пора возвращаться в свои школы, а их мать должна снова забрать их согласно их неформальному соглашению об опеке. Ален ненавидит это. Дети всегда были единственной константой в его жизни: на работе, где ты вечно живёшь на чемоданах и в самолётах, присутствие двоих детей, встречающих тебя в аэропортах и отелях, делает жизнь терпимой. Без них в доме становится так тихо — ни смеха, ни плача, ни споров. Саша ещё в том нежном возрасте, когда дети отчаянно привязаны к родителям, и последние несколько дней он по ночам забирался к Алену в постель. По этому Ален скучает сильнее всего. Мысленно он решает завести ещё одного ребенка, как только будет эмоционально к этому готов, — желательно со своей новой «женой», чтобы снова не оказаться перед необходимостью делить опеку. Не имея возможности развлечь себя заботой о детях, Ален спасается велоспортом. Кажется, с каждым днём он уезжает всё дальше и выкладывается всё сильнее, забивая голову только дорожными маршрутами, холмами, реками, лесами и свистом ветра в ушах — и больше ничем. Не раз он выезжал под проливной весенний дождь и возвращался домой через шесть, семь, восемь часов — промокший до нитки, изнурённый и дрожащий от холода. И да благословит её Бог, Бернадетт пытается помочь. Она запрещает приносить в дом любые газеты, отменяет все дела в календаре Алена на ближайшие две недели и ни о чём его не спрашивает. Она заказывает все его любимые продукты и следит за тем, чтобы их личный шеф-повар готовил только любимые блюда Алена. Но всё, что касается его губ, всё, что он проглатывает, кажется ему желчью — кажется, будто каждый кусок уводит его на шаг вперёд, прочь от Айртона. Тот их последний совместный ужин становится всё дальше и дальше с каждым новым блюдом, наполняющим его желудок; каждое новое идеально приготовленное блюдо — это ещё одна трапеза, которой у Айртона уже никогда не будет. Ален заталкивает в себя всё ради Бернадетт, всегда оставляя тарелку чистой, а приборы — аккуратно сложенными вместе. Он и так чувствует себя достаточно виноватым и не хочет вдобавок ко всему начать переводить еду. Но он теряет вес. Ален и так никогда не был крупным мужчиной, ему всегда тяжело давалось поддерживать и набирать мышечную массу во время гоночной карьеры, а теперь те крохи мышц, что ещё оставались у него после сезона 1993 года, сползают с него, как дорогой шёлк. Он никогда не курил — работа бы этого не позволила, — но, чёрт возьми, как бы ему хотелось сейчас иметь никотиновую зависимость. Почему-то ему кажется, что это помогло бы. По ночам Бернадетт пытается его утешить: она укутывает его в свои объятия, окутывает своим запахом и волосами и говорит, что любит его. Любовь. Алену приходится подавлять в себе желание усмехнуться. Она говорила, что любит Жака, и всё равно ушла от него к Алену. Было ли то, что между ними, любовью или просто удобством? Ален пришёл к выводу, что зачастую любовь — это самое неудобное из всего, что есть на кону. Но вся «любовь» мира не помогает Алену засыпать легче. У него всегда были с этим проблемы: в детстве он жутко лунатил, но в подростковом возрасте перерос это. Однако смерть Даниэля в последние годы вернула всё на круги своя. Однажды, в 1986 году, инженер Макларен нашёл его бродящим по коридорам отеля, в котором они остановились, — в одном нижнем белье и совершенно спящим. С тех пор Ален принимает снотворное: ему слишком неловко и стыдно снова оказаться в таком виде. И всё же, даже сейчас, снотворному требуется время, чтобы подействовать. Он закрывает глаза, и перед ними вспыхивает только авария. Разумеется, сидя в режиссёрской рубке и комментаторской кабине, Ален имел «привилегию» наблюдать за ней с самых разных ракурсов. С вертолёта? Да. Спереди? Тоже да. Сбоку с панорамированием? Да. Крупным планом? К большому несчастью — да. Ален всё ещё видит, как безжизненно никнет голова Айртона — тяжёлая, лишённая опоры на его поникших плечах. Ален видит, как тончайшая струйка крови пробивает себе путь из-под нижней подкладки этого абсолютно, чёрт бы его побрал, бесполезного шлема, и он знает: если этот шлем снять, то всё, что останется от его друга, — это чёртово кровавое месиво. Он глубоко выдыхает через нос. К этому моменту ночи Бернадетт обычно уже засыпает, в чём он её ни капли не винит. Поэтому он высвобождается из её объятий, поворачивается на другой бок и сворачивается калачиком на прохладной, пустой половине матраса. Это становится его новым ночным ритуалом. Однажды ночью — слишком измотанный после особенно долгой велопрогулки (почти девяносто километров) и утомительно затяжного телефонного разговора с менеджером по поводу его текущего «публичного имиджа» (на который Алену было плевать с высокой колокольни), — Ален совершенно забывает принять таблетки. Он раздавлен усталостью и садится на кровать, намереваясь лишь немного почитать книгу или посмотреть футбол, но не успевает опомниться, как откидывается на подушки и вырубается как миленький. Сначала он спит без сновидений. Затем, примерно через два часа, после первой фазы быстрого сна, Ален моргает и оказывается в 1989 году. У Айртона длинные волосы, его глаза горят, и они посреди ссоры. Что-то насчёт настроек болида, но тонкости не важны. Всё, что чувствует Ален, — это ярость, более сильная, чем он когда-либо помнил; что-то в этом самодовольном, красивом лице Айртона заводит его сильнее обычного, и он замахивается и бьёт Айртона в живот. Айртон даже не двигается — у него крепкий живот с каменными мышцами и мягкими бёдрами, и он лишь окидывает Алена ровным, спокойным взглядом. — Это не поможет, — говорит Айртон. Он делает шаг вперёд, вторгаясь прямо в личное пространство Алена и прижимая его к стене. Руки Алена взлетают вверх и вцепляются в воротник Айртона — отчаянно и уязвимо, так, как он никогда не позволял себе вести себя прежде, даже когда погиб Даниэль. Айртон смотрит на него сверху вниз, и Боже, как же Ален скучал по нему, скучал, скучал, безумно скучал, но он зол, так сильно зол, вот только не может вспомнить почему — и… и… и они целуются. Айртон тяжело дышит и обхватывает ладонями лицо Алена, притягивая его ближе, и Ален позволяет увлечь себя, позволяет языку Айртона раскрыть его губы, позволяет всему этому полнейшему безумию случиться. Крупный нос Айртона утыкается в щёку Алена; он целует Алена с настойчивостью, граничащей с голодным исступлением, причмокивая и лаская его язык своим влажным, тёплым ртом. Ален вздыхает, чувствуя, как в его животе бурлит и закручивается в вихрь смесь из злости, тревоги, похоти и чувства утраты. Айртон трётся носом о его лицо, оставляет мокрые поцелуи приоткрытым ртом на его челюсти, а Ален в ответ крепко сжимает его в объятиях — напуганный, с сердцем, бьющимся быстрее, чем на О Руж. В голове у Алена всё плывёт, и в следующий миг Айртон уже стоит перед ним на коленях, его брюки спадают к лодыжкам, а сам Айртон проводит своим горячим языком длинные, влажные полосы вверх по его животу. Ален никогда об этом не думал, никогда-никогда не представлял Айртона в таком ключе, но… но Айртон подается вперёд, берёт твёрдый член Алена в рот, и — о боже, это так хорошо, и он так скучал по Айртону, скучал, как человек на глубине десяти лиг под водой скучает по синему небу, скучал, как новорождённый младенец скучает по материнской утробе, поэтому он запускает свои маленькие ладони в пушистые каштановые волосы Айртона, подталкивая его, и Айртон смотрит на него снизу вверх своими карими глазами — влажными, блестящими и полными любви, и… Ален просыпается в поту. Его ладони влажные, щёки мокрые, а простыни сбились вокруг ног. Рядом с ним сидит Бернадетт. Она наклонилась, заглядывая ему в лицо, так что её волосы свисают прямо перед его глазами. — Дорогой? Кошмар приснился? — она помогает ему сесть. — Ты плачешь навзрыд. Ален смотрит на нее широко раскрытыми глазами и пытается выровнять дыхание. — Да… За окном уже темно и идёт дождь, а через открытую форточку начинает просачиваться первое тепло европейского лета. — Айртон? — спрашивает она, поглаживая его по рукам и слегка поправляя его кудри, чтобы они лежали аккуратнее. Он медленно кивает, едва в силах говорить. Он буквально в одном мгновении от чёртовой панической атаки. Слёзы катятся по лицу непрерывным потоком, дыхание становится почти прерывистым. — А ведь ты в последнее время так хорошо спал. Ну же. Иди сюда, — она притягивает его к себе, пока он не утыкается в её объятия, и начинает выводить ладонью круги на его спине. Он так и не выпускает из пальцев простыни — единственное, что ещё связывает его с реальностью, — и навзрыд плачет у неё на плече. Звук его рыданий тонет в бушующей снаружи буре. Больше он ни разу не забывает принять снотворное. Ален всегда считал, что видеть во сне умерших людей — это чертовски несправедливо. Подсознанию требуется очень много времени, чтобы догнать реальность и осознать, что человека, которого оно ищет, уже давно нет в живых. А пока это происходит, просыпаться после таких снов и в первую долю секунды всё еще верить, что этот человек жив, — самая жестокая вещь на свете. И он изо всех сил старается не думать о том сне, но, Господи… Бывает, он сидит утром за чтением или заходит в местный магазинчик, чтобы купить капсулы для стирки велосипедных шорт, и это накатывает на него, подобно наводнению, просачиваясь в мысли и вставая перед глазами как живое воспоминание. Хладнокровный, спокойный взгляд Айртона в момент, когда Ален бьёт его; пылающий ярко-красный цвет его комбинезона; его тёмные, блестящие глаза, когда его пухлые розовые губы обхватывают… Алену часто приходится останавливаться и тереть глаза. Он понятия не имеет, откуда это берётся. Он всегда мягко относился к Айртону, это было само собой разумеющимся. До лет в Макларен, до психологической войны и всего этого кошмара Айртон ему даже очень нравился. Он ведь лично заступался за него перед Роном Деннисом. Но между тем, чтобы кто-то тебе нравился, чтобы ты относился к кому-то с нежностью — и тем, чтобы видеть о ком-то влажные сны, существовала чёткая граница. Чертовски огромная граница. Обычно Ален склонен к самоанализу, но в нынешнем состоянии у него просто нет сил даже задумываться о том, что мог значить этот сон. Полноценный кризис самоопределения сейчас кажется абсолютно исключённым, да и к тому же — это случилось лишь раз. Всего один сон. Поэтому каждый раз, когда фигура Айртона — почему-то всегда крупная, внушительная и широкоплечая, даже когда он опущен на колени — улыбается Алену в его дневных воспоминаниях-вспышках, Ален просто отворачивается и списывает всё на стресс. В конце мая период милосердия, который мир предоставил Алену, подходит к концу. Пусть он больше и не пилот, но он всё ещё работающий человек. Он подписал контракты, согласился на определённые обязанности, и он больше не может отмахиваться от своего агента или прессы. Он пакует чемоданы и отправляется в Канаду. В паддоке царит странная атмосфера. Все избегают Алена, а те, кому не удается этого сделать, кажутся рядом с ним пугливыми и дёргаными. Похоже, они слишком боятся что-либо сказать, слишком нервничают, чтобы поднимать какие-то темы, в то время как Алену хочется всего лишь поболтать и попытаться отвлечься от происходящего. Но люди из кожи вон лезут, чтобы не садиться с ним рядом и не сталкиваться на стартовой решетке. От всего этого голова Алена тупо ноет. Даже ночью, в его шикарном отеле, эта слабая боль никуда не уходит. «Неужели это настолько очевидно?» — думает Ален. — «Неужели моё горе так сильно бросается в глаза?» Никто не упоминает Роланда. Никто не упоминает Айртона. Их имена стали подобны именам мертвецов, двум дурным предзнаменованиям — будто окружающие боятся, что, произнеся их вслух, они навлекут на себя ту же судьбу. Пилоты, должно быть, думают, что если запрячут головы в песок, то и сами не станут очередным примером жестокости этого спорта. Однако из своей комментаторской кабины Ален замечает, что они далеко не так слепы, как хотят казаться. Теперь перед поворотами тормозить начинают чуть раньше, и гонщики сбавляют скорость там, где ещё два месяца назад проносились на полной мощности. Он смотрит на это с отвращением. Единственный человек, способный встретиться с ним взглядом, — это Ники. Ники, потерявший Джеймса меньше года назад, вероятно, единственный мужчина в мире, который может понять, что сейчас чувствует Ален. Большую часть дней во время Гран-при они обедают вместе, укрывшись в тихом уголке кейтеринга, откуда открывается красивый вид на зелёный мост Картье. Ники, как всегда, резок и прямолинеен. Ален не уверен, благословение это или проклятие. — Кошмары уже начались? — спрашивает Ники, прожёвывая еду, будто рассуждает о погоде. Айртон целует его, Айртон трётся носом о его лицо, Айртон на коленях… — Нет, — отвечает Ален. — Я принимаю снотворное. Ники грозит ему пальцем: — Они вызывают привыкание. И это вредно для здоровья. — Я в курсе, — бормочет Ален. Ники ухмыляется — одновременно насмешливо и понимающе, совершенно в своем духе. Очевидно, что ему не всё равно, но он не вмешивается в то, как Ален справляется с горем, точно так же, как и Ален не осуждает его методы. Ален мысленно благодарит судьбу за то, что между ними сложились именно такие отношения. — Раньше ты так никогда не делал, — замечает Ники мгновение спустя. Ален отрывается от своего супа: — Что? — Ногти не грыз. Ален смотрит вниз. На его левой руке ногти изгрызаны, а кожа вокруг кутикулы покраснела и воспалена до мяса. Он сам этого даже не заметил. — Ты ведь не левша, — продолжает Ники. Он хмуро смотрит на Алена. — Должно быть, это из-за стресса, — отвечает Ален, спеша замять тему. По какой-то причине от этого разговора у него снова начинает болеть голова, и ему это совсем не нравится. — Хм, — Ники пристально разглядывает его руки. — Должно быть. Теперь, когда ему на это указали, Алену кажется невозможным игнорировать тот факт, что он неосознанно перенял довольно много новых привычек. По нескольку раз в день он ловит себя на том, что грызёт ногти на левой руке, как уже упоминалось, а также закрывает глаза ладонями, убирает со лба несуществующие волосы и разминает лопатки. Всего лишь крошечные, незначительные мелочи, но, тем не менее, новые. Он не понимает, как не замечал их раньше, и от этого ему становится страшно. Ночью, стоя под душем, он разглядывает свою левую руку, которая стала воспалённой, красной и искусанной, и думает обо всех смертях, случившихся до Айртона. Возможно, именно эта окончательно выбила его из колеи. Словно извлекли последнюю шестерёнку, без которой механизм больше не может работать. Он задаётся вопросом: если он не может контролировать даже эти мелочи, то сколько времени пройдёт, прежде чем он потеряет контроль над более крупными и значимыми аспектами своей жизни? Той ночью в зеркале он кажется себе совсем другим и понимает, что горю, должно быть, нравится накладывать свой отпечаток даже на его внешний вид. Гонка в Монреале выдалась не то чтобы захватывающей, подиум оказался довольно неинтересным, и Ален с нетерпением ждал возможности улететь домой в понедельник утром. Он был занят тем, что пихал свои пожитки в сумку прямо в комментаторской кабине, убирая за собой и стремясь поскорее укрыться в безопасности своего отеля, когда кто-то крепко и уверенно перехватил его за руку. Краем глаза Ален заметил тёмно-синий комбинезон, и на секунду его сердце бешено заколотилось. Но это был всего лишь Найджел. — Найджел, — Ален постарался не выглядеть как олень в свете автомобильных фар. — Рад тебя видеть. Найджел, который всегда был застенчивым джентльменом, осторожно отпустил руку Алена и похлопал его по плечу. — Взаимно, друг мой, — ответил он. — Паршивая сегодня гонка выдалась, а? Совсем не то, что бывало раньше. Ален фыркнул: — Ты звучишь точь-в-точь как Ники в мой первый год в гонках. — А, ну… это правда. Или, может, мы просто стареем. — Может быть. Ален умолкает. — Как ты, Ален? — спрашивает Найджел, тихо, но осторожно. «Вот истинная причина, почему он здесь», — думает Ален. — «Вовсе не ради разговоров о гонке». — Ты выглядишь уставшим. До тебя вечно невозможно дозвониться. Ты сам на себя не похож. Я волнуюсь. Ален смотрит себе под ноги. Ему хочется уйти. — Я имею в виду… ты же знаешь, я понимаю тебя. Из-за Элио. Ты можешь со мной поговорить. Ален старается не хмуриться, потому что это не то же самое. Совсем не то. Найджел сжимает руку Алена, и Ален знает: если он поднимет глаза, Найджел будет мягко улыбаться ему, прищурив глаза и шевеля усами. Ален не поднимает глаз. — Я просто решил на время отвлечься от всего. Думаю, мне нужно немного отдохнуть, — говорит Ален. — Я обратился к терапевту после гибели Элио. Знаю, это звучит как-то сопливо, но мне помогло. Может, тебе тоже стоит… — Найджел осекается. Ален поднимает глаза и качает головой: — Ты говоришь точь-в-точь как Бернадетт. Найджел вздыхает. Он слишком вежлив, чтобы настаивать, — Ален знает это и пользуется моментом, начиная мягко высвобождаться из его рук. — Ну, если что, я всегда рядом. Просто позвони мне. — Ага, — Ален улыбается. — Я буду иметь это в виду, Найджел. — Хорошо. Вот и славно, — Найджел хлопает его по плечу и медленно, шаркая, выходит из комнаты. В ту ночь Ален лежит в постели с выключенным светом в ожидании, пока подействует снотворное, и думает. Найджел и Элио были… близки. Не нужно быть профессором, чтобы это понять, — об этом знал почти каждый пилот в паддоке. Ален всегда чувствовал себя неловко из-за этой темы и не знал, что и думать, когда на небольших вечеринках замечал, как их руки соединяются под столом. Но когда Элио погиб — заживо сгорел в том болиде во Франции, — он не почувствовал ничего, кроме сострадания к бедному, убитому горем Найджелу. И корил себя за то, что в свое время так и не сказал им, как он за них рад. Но ведь всегда было очевидно, что они нравятся друг другу — ещё до того, как сошлись. Неужели Найджел думает, что у них с Айртоном было так же? С чего бы ему так думать? На протяжении всей их карьеры между ними не было ничего, кроме споров и драк — пресса исписала бесконечные мили об их соперничестве, самом знаменитом за всю историю этого спорта. Да, под конец они стали близки. Ближе, чем Ален когда-либо мог себе представить, и, возможно, они проводили много времени в компании друг друга — но это вовсе не означало… Он был не из таких. Найджел наверняка имел в виду что-то другое. Ален решил больше об этом не думать. Он сел на свой рейс домой из Монреаля; из-за сильного попутного ветра полёт оказался быстрее, чем обычно. Несмотря на то что самолёт прибыл в Женеву раньше времени, сойдя с трапа, Ален чувствовал себя паршиво. Тупая головная боль, которая преследовала его всю неделю на автодроме, только усилилась, а в какой-то момент во время полёта у него даже немного пошла кровь из носа. Сидя в такси по дороге к дому, он разглядывал слабые мазки крови на задней стороне левого рукава своей куртки. Они уже потемнели и стали почти чёрными, но это всё ещё была совершенно отчётливо видна кровь. Ален вспомнил слова Ники о снотворном. Может, дело в нём? Он знает, что передозировка лекарств перед полётом может быть опасной из-за перепадов давления воздуха, но раньше он никогда от этого не страдал. Да и эта головная боль не была похожа ни на одну другую, что он испытывал раньше, — это было не похмелье и не сотрясение мозга. Чаще всего это было просто слабое, затяжное давление, и перелёт на самолёте стал первым разом, когда всё ухудшилось настолько сильно. Завтра ему придётся связаться со своим врачом по этому поводу. Попросить назначить несколько анализов, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Провериться никогда не помешает. Ему не хотелось пачкать кровью слишком много дорогих курток — неохота было возиться с их химчисткой. В этот раз Бернадетт не встречает его на подъездной дорожке. У Алена складывается впечатление, что ей уже изрядно надоела его хандра. Прошло уже почти два месяца с тех пор, как… с мая. Он прекрасно понимает, что с того момента у них не было физической близости, и ещё лучше понимает, что она, скорее всего, потихоньку встречается с кем-то другим на стороне. Ему, по правде говоря, совершенно плевать. Всё, чего ему хочется, — это бросить чемодан на пол и рухнуть в постель. Эта неделя выжала из него все силы. Обычно Монреаль приносит удовольствие, а франкоязычное сообщество даёт хорошую ментальную передышку от остальных Гран-при — своего рода дом вдали от дома. Но в этот раз Ален не нашёл там никакого утешения. Да и вообще, эта гонка никогда больше не приносила ему прежней радости после гибели Жиля. Всё, что он чувствует, — это боль в голове и лёгкое нервное напряжение в груди, из-за которого сердце бьётся чуть быстрее, чем ему хотелось бы. В ту ночь он принимает сразу три таблетки снотворного, обнимает подушку в ожидании сна и изо всех сил пытается не думать о крови, капающей из поникших жёлтых шлемов.

***

Его врач поставлен в тупик этими головными болями и носовыми кровотечениями, которые теперь стали происходить чаще. Обычно где-то раз в неделю. Поначалу доктор опасался внутреннего кровотечения или инсульта, но Алена пропустили через все доступные аппараты для сканирования головы, и никаких признаков подобного не обнаружили. Алену даже пришлось пройти МРТ. Это было занимательно. Технология, конечно, ещё совсем новая, всё ещё дорабатывается, и процедура оказалась шумной и бесцеремонной. Если уж на то пошло, она лишь усугубила боль и испортила Алену настроение. На обратном пути к дому, который занимал час езды, он останавливается, чтобы купить шоколад для мальчиков. Они приезжают завтра. Он подумывает прихватить журнал для Бернадетт, а для Нико, пожалуй, комикс; он роется на подставке, пытаясь отыскать что-нибудь подходящее. Кое-что привлекает его внимание. В самом конце лежит слегка помятая газета, явно давно забытая и затвердевшая от когда-то попавшей на неё воды. Дата в верхнем правом углу гласит: 6 апреля 1994 года. Пальцы Алена замирают на ней, обводя зигзагообразный верхний край, где была обрезана тонкая бумага. Они подёргиваются от предвкушения и ужаса. Он вытаскивает её — приходится дёрнуть, чтобы высвободить из пачки, — и переворачивает на спортивный раздел. На первой полосе футбольный матч, но, как и ожидалось, на второй странице… Тёмные глаза Айртона смотрят на него в ответ — кажется, без малейшего веселья и с осуждением глядя на логотип Уильямс у себя на плече. Ален читает первую строчку статьи и замирает. Слеза катится по его лицу и падает прямо на лоб Айртона, размывая дешёвую типографскую краску. Статья написана в настоящем времени. Ален запихивает газету обратно на полку, расплачивается только за шоколад и уходит.

***

Встреча мальчиков в аэропорту кажется глотком свежего воздуха. Нико всё ещё посматривает на него с осторожностью, держа чемодан в руке, — после своего прошлого приезда он явно не понимает, как вести себя с этой новой, убитой горем версией отца. Но Саша сразу бежит к нему, и его пухлые маленькие ножки быстро мелькают по блестящему полу аэропорта. — Папа! — он крепко прижимается к нему. — Мальчик мой! Ален подхватывает его на руки и прижимает к себе. Чёрт. Однажды этот мальчишка станет гораздо выше его, он это уже знает. За последний месяц он так сильно вырос. Ален прижимает его к груди, как тёплую грелку, и разглаживает его волосы. Свободной рукой он подзывает Нико, который делает шаг вперёд и присоединяется к объятиям лишь с лёгким, минутным сопротивлением. Он тоже вырос, но совсем не так, как Саша. Он смотрит на Алена с любопытством на лице. Он что-то ищет во взгляде отца, но Ален отворачивается прежде, чем Нико успевает это найти. Дорога на машине обратно проходит шумно, так радостно шумно, что Ален не может сдержать вздоха облегчения. Нико уже немного оттаял, хоть всё ещё и проявляет осторожность, и увлечённо болтает о своей школе, о текущем проекте по Французской революции, а Саша, явно ревнуя из-за того, что ему не о чем рассказать, то и дело перебивает его историями про Парижский аквариум. Оказывается, какой-то мальчик из его группы в детском саду ходил туда и утверждал, что видел там русалку. — Это правда! Жозе так сказал! — визжит Саша. — Папа, скажи ему, что это правда. — Жозе глупый и врёт тебе, — заявляет Нико. — А ты глупый, раз веришь в это. За те тридцать минут, что они едут до дома, Алену приходится разнимать целых две ссоры, но он делает это с радостью, ведь это значит, что он больше не один. Его любимые дети снова с ним. Они возвращаются в дом. Нико окидывает Бернадетт ледяным взглядом, который ясно говорит: «Ты мне не мать», но Саша вообще не обращает на неё внимания и просто убегает в свою комнату, чтобы посмотреть на подарки, которые Ален оставил на его кровати. Ален задаётся вопросом, сколько времени пройдёт, прежде чем и взгляд Саши станет холодным при виде неё. Это в очередной раз напоминает ему о необходимости завести ещё одного ребенка. В тот вечер оба мальчика рано вырубаются на диване — перелёт, дорога и яркие эмоции совершенно измотали их. Ален переносит каждого в постель и целует по очереди в голову. Как же он скучал по этому. Скучал по тому, чтобы быть отцом на полную ставку. Но это, конечно, лишь ещё один повод для скорби. Ещё одна зарубка в длинном списке утрат. После этого он набирает ванну, делая воду настолько горячей, насколько возможно, чтобы не обжечься, и выливает туда полфлакона мыла. Бернадетт ушла на вечер, оставив его наедине с мальчиками, чтобы дать им немного пространства. Он понятия не имеет, куда она пошла и с кем. Это могли быть подруги, а мог быть и другой мужчина — насколько знает Ален… он не находит в себе сил переживать об этом. Он просто благодарен за то, что его сыновья здесь. Он опускается в воду, дыша сквозь стиснутые зубы, и наблюдает, как его кожа быстро покрывается розовыми пятнами. Резкий перепад температуры заставляет голову кружиться, но он игнорирует это, отказываясь признавать тот факт, что ему больно. Его отражение в мыльных пузырях смотрит на него в ответ. Оно выглядит искажённым. Нос кажется ещё более кривым, чем обычно, скулы сместились не туда, куда нужно, а глаза стали слишком большими. Тот, кто на него смотрит, совсем не похож на него самого. Вместо этого он переводит взгляд на потолок. Когда он наконец выходит из ванны — почти два часа спустя, — вода уже остыла, а за окном стемнело. Июнь подошёл к концу, и дни стали самую малость короче. Алену приходится включить свет в ванной, чтобы не поскользнуться на плитке, и он чуть не кричит от ужаса, увидев, что вся нижняя часть его лица и губы покрыты запёкшейся кровью. У него снова пошла кровь из носа. И он даже не заметил. Причем кровь шла сильно — вся нижняя часть лица… была ею измазана. Как он мог не… Как он мог этого не заметить? Ален в тревожной спешке смывает кровь и с трудом сглатывает, глядя на своё отражение. Оно как будто маниакально ухмыляется ему в ответ, а зубы поблёскивают там, где они не окрасились в багровый цвет. Завтра он снова пойдёт к врачам. Это не может продолжаться. Не дай бог, такое случится в паддоке или, что ещё хуже, в прямом эфире. Он потребует провести дополнительные анализы. Он не может позволить мальчикам увидеть его в таком состоянии. Саша испугается до полусмерти. А Нико станет осуждать его ещё сильнее, чем сейчас. Он собирается идти в свою комнату, где Бернадетт всё ещё нет, но останавливается на полпути. Ему не хочется спать одному. Поэтому он тихонько проскальзывает в комнату Саши, слегка отодвигает его в сторону и забирается под одеяло. Здесь он в безопасности. Саша поворачивается во сне; его ручки — всё ещё такие крошечные и милые — тянутся к Алену, и Ален ещё крепче прижимает его к груди. Жалкое зрелище, во что он превратился. Ищет утешения у собственных детей — у тех самых людей, ради которых Ален должен быть самым сильным. Он чувствует себя несостоятельным отцом, несостоятельным другом. Он всем сердцем надеется, что ни один из его мальчиков не попадет в Формулу-1. Молит кого-то там, наверху, чтобы им никогда не пришлось пережить подобное горе, никогда не пришлось чувствовать то же, что чувствует он. Там, лёжа в объятиях Саши, он решает, что, пожалуй, прислушаться к совету Найджела — не такая уж плохая идея. Он достаточно богат, у него есть деньги, которые можно пустить на ветер ради хотя бы одного сеанса. Если есть хоть малейший шанс, что это поможет, он попробует. Хотя бы ради того, чтобы стать лучшим отцом для своих детей. Сон в ту ночь даётся ему нелегко. Мальчики остаются на неделю. Нико настаивает, чтобы Ален несколько раз съездил с ним на картинг, и хотя Ален предпочёл бы другое занятие, ему приятно провести время один на один, только вдвоём. Нико весьма неплох — не так хорош, как сам Ален на старте карьеры, но, возможно, достаточно хорош, чтобы сделать на этом какое-то подобие карьеры. Ален помнит о своих колебаниях прошлой ночью, но он слышал о том, как семья Сенны вообще запретила Бруно заниматься картингом; он слышал об ужасных ссорах, которые это вызвало, и о расколе, который это внесло в отношения между Бруно и его матерью. Он не хочет подобного, не хочет, чтобы Нико затаил на него обиду, поэтому старается подбадривать сына, когда тот с горящими глазами рассуждает о будущих Гран-при. Он всего лишь ребенок, возможно, со временем его увлечёт что-то другое. Возможно, Бог наконец проявит милость к Алену, и Нико окажется недостаточно талантлив, чтобы когда-либо пробиться на вершину. Тем не менее Ален по-прежнему получает удовольствие, тренируя его, — ему нравится подсказывать мелкие приёмы и хитрости, которые Нико может использовать, чтобы быстрее входить в повороты. Вот только стиль Нико совсем не похож на его собственный: в нем всё ещё слишком много агрессии, слишком много эмоций и недостаточно чистого мастерства. «Неважно», — думает Ален, — «я помогу ему с этим справиться. Ему ведь всё ещё только тринадцать». Саша наблюдает за всем с края картодрома, укутанный в большую куртку, чтобы не замёрзнуть. Он сидит на огромной стопке шин, в восторге болтая своими пухлыми маленькими ножками, когда видит, как мимо проносится его брат. В некоторые дни Бернадетт тоже приезжает; она привозит с собой книги и игрушки для Саши, и Ален то и дело слышит за спиной их общий смех, пока сам кричит: «Да отпусти ты этот чёртов газ, Нико!». Это очень приятное и такое необходимое отвлечение от всего происходящего. За эту неделю Нико действительно начинает теплее относиться к Бернадетт — в основном благодаря её упорному упорству и готовности давать ему личное пространство. Она понимает, что она ему не мать, понимает, что не сможет её заменить, и это помогает. Пусть она и не его мать, но, возможно, со временем сможет стать другом. Ален надеется, что так оно и будет, ведь она вне всяких сомнений станет матерью для третьего ребенка в их семье. Они вдвоём с большим удовольствием подшучивают над Аленом, поддразнивая и изводя его, объединяя усилия, чтобы вышло ещё смешнее. Ален пытается держать оборону: он может быть грозной силой против мировой прессы, но против тринадцатилетнего подростка и женщины у него нет ни единого шанса. Саша ещё слишком мал, чтобы по-настоящему понимать эти подколы, но без всяких колебаний поддерживает всё, что говорит его обожаемый брат. Алену ничего не остаётся, кроме как просто сидеть и терпеть, пока над ним подшучивают из-за его роста, носа, волос и всего остального. Он совсем не против, если благодаря этому за обеденным столом стоит громкий смех и сияют улыбки. Когда приходит время уезжать, они все вместе отправляются в аэропорт, поскольку сразу после этого Алену предстоит ехать на первый приём к новому терапевту. Он очень из-за этого нервничает, и отъезд мальчиков нисколько не помогает унять его тревогу. Саша плачет и кричит — он ещё слишком мал, чтобы понять, почему отец его оставляет. — Нет! Не хочу! Папа, почему ты не можешь поехать с нами? Пожалуйста! — он вцепляется в ногу Алена; его детские ручки оказываются на удивление сильными, пока их няня пытается один за другим оторвать его пальчики от джинсов Алена. У самого Алена не хватает духу сделать это. — Нам нужно к маме, — говорит Нико Саше, пытаясь объяснить ситуацию. — У папы работа. — Ты всегда на работе! — снова кричит Саша. — Почему вы с мамой не можете быть дома? Ален морщится. Окружающие уже начинают на них заглядываться, и от этого Алену становится ещё паршивее. — Тш-ш-ш. Потише, Саша, — он опускается на колени, чтобы оказаться лицом к лицу с сыном. — Мы с мамой больше не дружим, помнишь? — он вздыхает. — Я скоро снова приеду к вам. Обещаю. Подумай, чем бы ты хотел заняться, и что бы это ни было, я обещаю, мы это сделаем. Саша надувает губу, но задумывается над этим. — Я хочу в Парижский аквариум. Ален улыбается: — Значит, мы туда и пойдём. Только ты и я. Саша подозрительно смотрит на него. — Обещаешь, папа? — Обещаю. А потом мы сможем пообедать в Макдоналдсе. Твоём любимом, — он знает, что Мари нечасто разрешает детям есть в Макдоналдсе, так что это беспроигрышная карта. Глаза Саши расширяются от восторга, и он хлопает в ладоши, явно чувствуя себя уже намного лучше. — Это всего на две недели, малыш, — говорит Ален, застёгивая верхнюю заклёпку на его курточке. — А потом мы снова увидимся. Теперь будь хорошим мальчиком и иди к брату. Ален целует его в макушку и отпускает. Радостный Саша подбегает к Нико, уже вовсю и оживлённо болтая об акулах, русалках и картошке фри. Саша берёт его за руку, а другой машет Алену. Ален машет ему в ответ. Ален смотрит им вслед, пока они вместе с няней не скрываются за выходами на посадку, после чего разворачивается, изо всех сил пытаясь вытереть слёзы. Ему кажется, что в последнее время он только и делает, что плачет.

***

— Но ведь Айртон — не первый, верно? Этот терапевт оказалась совсем не такой, как ожидал Ален. Она молода — похоже, только окончила университет, — с длинными светлыми кудрявыми волосами и в тонких прямоугольных очках. Она смотрит на него так, словно он кусок мяса. — Нет… — отвечает он. Времени она даром не теряет, это уж точно. Не прошло и двадцати минут с начала сеанса, а Ален уже чувствует себя как на допросе. — Вы потеряли много людей, Ален? Она так прямолинейна. Совсем не ходит вокруг да около в своих вопросах. На её бейджике написано «Доктор Насименто». Но она попросила называть её Лузией. И настояла на том, чтобы называть его просто Аленом. — Да, — бормочет он. Это правда. Ален уже потерял счёт друзьям и близким, которых лишился. Почти каждую смерть он видел собственными глазами, и почти все они были жестокими, жуткими и внезапными. — То есть вы считаете, что Айртон стал просто последней каплей? — Лузия поправляет очки на переносице. Ален сглатывает. — Возможно? — Возможно? К чему эти колебания? Ален ёрзает в кресле, в котором сидит. Дорогое, это сразу видно. — Он был… другим. Нас связывали другие узы… Я не знаю. — В каком смысле другими? «Это похоже на чёртов допрос в полиции», — думает Ален. Когда он не отвечает, Лузия поднимает глаза и подаётся вперёд в своём кресле. — Могу я кое-что предположить? — Хорошо… — Я думаю, вы испытывали к Айртону романтические чувства и сейчас переживаете это как романтическую утрату или потерю партнёра. А не как потерю друга. — Что? — К этому выводу несложно прийти, господин Прост. Наверняка вы и сами об этом хотя бы раз задумывались. — Нет! Ален возмущён. Чтобы человек, которого он знает от силы час — да даже меньше, — осмелился внушать ему подобное безумие? Почему люди продолжают говорить ему это? — С чего вы вообще это взяли? Лузия мягко улыбается — так родитель пытается сообщить ребенку новость о том, что его хомячок умер. Внезапно она перестаёт казаться такой уж молодой. — Вы сами несколько раз за этот сеанс упомянули, что он был привлекательным. Вы говорите о сильных узах и глубоких чувствах, о близости, которая выглядит крайне напряжённой и созависимой. Не говоря уже о ваших снах. — Но вы, кажется, забываете, что меня всегда привлекали и будут привлекать только женщины, — протестует Ален. Он сам не понимает, почему чувствует необходимость так яростно отстаивать свою правоту. Он твёрдо знает, что он не «из этих» и ничего подобного. Не то чтобы у него были с этим какие-то проблемы. Просто это не так! — Вы можете любить женщин, и в то же время вам мог нравиться Айртон. Одно другое не исключает, — замечает Лузия. Ален крепко сжимает подлокотники своего кресла, изо всех сил сдерживаясь, чтобы пальцы не побелели от напряжения. — Думаю, вам нужно начать избавляться от своих внутренних предрассудков, Ален, — тихо говорит Лузия. — Только тогда вы сможете полностью пережить это горе и двигаться дальше. Ален не знает, что сказать. Ему хочется назвать эту женщину лгуньей, хочется разрыдаться и сказать, чтобы она не лезла не в своё дело, хочется кричать. Вместо этого он просто сидит в тишине минуту или две. — Я не хочу двигаться дальше, — произносит он наконец. Это не смирение. И близко нет. Но это уже и не сопротивление. Ален всё ещё считает, что это чёртова трата времени. Он рвёт визитную карточку, которую на выходе ему дала секретарша Лузии, и выбрасывает её в урну на парковке, даже не успев дойти до ожидавшей его машины. С него, пожалуй, на какое-то время хватит психиатрии. Да и вообще хватит того, что в него лезут и ковыряются в его душе, особенно если учесть все медицинские обследования в придачу к этому. Завтра он уезжает на Гран-при Франции. Надеюсь, это отвлечёт его от сегодняшнего кошмарного дня и создаст хоть какое-то подобие нормальной жизни. Разумеется, ничего подобного не происходит. Гран-при без Айртона вообще кажется каким-то ненастоящим и пустым. Для Алена всё до сих пор кажется происходящим впервые: первый Гран-при Франции без него, первый раз, когда Ален идёт по этой трассе, а Айртона здесь нет, первый раз, когда Ален ищет его имя в своем комментаторском листе во Франции — и не находит. Всё, о чем он может думать, — это то, что ещё год назад Айртон был здесь. Ален всей душой желает, чтобы сейчас был прошлый год. В этот раз к Алену подходит множество журналистов. Если в Монреале его на какое-то время оставили в покое, то теперь это похоже на какое-то безумие. Они никак не могут им насытиться, не могут пройти мимо этой ужасной ситуации, и, с одной стороны, Ален их понимает. Уж больно громкая получается история. «Вы скучаете по нему?» «Вам теперь спокойнее на стартовой решётке без него?» «Жалеете ли вы теперь обо всем, что наговорили в прошлом?» «Сказала ли вам что-нибудь его семья на похоронах?» «Каким вы видите своё будущее отныне, Прост?» «Вернётесь ли вы в Формулу-1 теперь, когда Сенны не стало?» Влияние Айртона на людей, его способность очаровывать и всегда оставаться в центре внимания отчётливо видны даже сейчас, спустя два месяца после его гибели, когда пресса всё ещё одержима им. Алену не задают ни одного вопроса лично о нём или о его жизни. Всё обязательно должно вращаться вокруг Айртона. Это приводит Алена в ярость. Он злится на Айртона за то, что тот оставил его расхлебывать всё это в одиночку; злится на прессу за то, что они, чёрт возьми, не могут оставить его в покое и заняться своими делами. Каким нужно быть больным человеком, чтобы продолжать раздувать историю ненависти между двумя людьми, когда один из них мёртв? Людьми, которым нужно продавать газеты, разумеется. Ален вспоминает Дидье после гибели Жиля, то, как его изводили СМИ, и сочувствует ему. Это последнее, с чем хочется сталкиваться, когда ты раздавлен горем. Это наваливается неподъёмным грузом, этого слишком много, и это лишает его последних сил. После этой гонки он решает отправиться в свою квартиру в Монако. Он не был там с тех самых пор, как всё это началось, не желая постоянно натыкаться на напоминания о том, что когда-то было, но он знает, что рано или поздно ему придётся туда поехать, к тому же он уже на полпути. Так что можно с тем же успехом набраться смелости и сделать это. После недели, проведённой с мальчиками, он чувствует себя сильнее и способнее справляться с трудностями. Время в одиночестве тоже может пойти на пользу. Ему не придётся играть роль перед Бернадетт или Нико, не придётся притворяться более счастливым, чем он есть на самом деле. Он сможет жить в собственном темпе и немного отдохнуть. Кроме того, он прекрасно помнит, что на его телефоне в Монако всё ещё хранятся голосовые сообщения от Айртона. Айртон сам сказал ему об этом во время их последнего совместного обеда. Сама гонка во Франции проходит нормально. Шумахер побеждает, снова, и становится совершенно очевидно, что он, скорее всего, заберёт чемпионат. Он очень хорош, но Ален не испытывает от наблюдения за его ездой той радости, какую испытывал, когда смотрел на Айртона. Герхард занимает третье место, снова облачённый в цвета Феррари, и Ален считает маленькой победой то, что хотя бы у кого-то одного из их старой компании восьмидесятых всё ещё хорошо идут дела. Он улыбается Алену с третьей ступени подиума — грустно, с ностальгией. Ален кивает ему в ответ. Он никогда не был закадычным другом Герхарда и всегда держался с ним настороженно. Айртон и Герхард были очень близки, преданы друг другу, и поэтому Ален всегда полагал, что Бергер не захочет иметь с ним ничего общего. Собственно, как и большинство близких друзей Айртона. Теперь он видит, что это было не так. Он жалеет об этом, но находит утешение в том, что хотя бы сейчас они могут сойтись на почве общего горя. Возможно, они ещё найдут время, чтобы сблизиться. Когда Ален приезжает в Монако, идёт дождь — с побережья надвигается первая буря. Ему приходится пробиваться сквозь плотный поток машин под дождем, и это после восьмичасовой дороги за рулём. К счастью, к квартире Алена прилагается место на подземной парковке, так что, пусть ему и приходится наступить в пару застоявшихся луж от протекающих труб, он хотя бы не попадает под шквал ветра и ливня. Ален бросает сумки на пол квартиры и стягивает в прихожей насквозь промокшие туфли, помогая себе носком другой ноги. Низ его брюк тоже пропитался влагой, так что он снимает и их, скидывая движением ног куда-то с глаз долой под тумбу. Он подберёт их позже. Он прямиком направляется по коридору и поднимается по лестнице к телефону, который, как он знает, стоит возле его кровати, нетронутый с самого апреля. На нём нет пыли — об этом позаботились уборщики Алена, — но с тем же успехом он мог бы ею зарасти, учитывая, сколько времени прошло с тех пор, как он его видел. Он застывает в дверном проёме своей спальни, вспоминая ту ярость, которую чувствовал тогда во Франции. Она снова подступает к горлу, желание разнести этот телефон в щепки очень велико, но он с трудом сдерживает этот порыв и сжимает кулаки. Он заходит в комнату и поднимает трубку. У него шесть голосовых сообщений: четыре с других номеров — среди прочего Ален узнает номера Найджела и своей матери, — но главное, два сообщения с этого дурацкого кнопочного мобильника Айртона, который тот вечно таскал с собой. (Ален всегда говорил ему, что эти штуки не приживутся, и спрашивал, почему он не может просто звонить со стационарного телефона, как все остальные. На нём и связь была лучше. Но Айртон, как всегда, не слушал, настаивал, что Ален не прав, и продолжал звонить с него). Номер, который Ален уже давным-давно выучил наизусть, высвечивается на экране трубки его домашнего телефона, словно издеваясь над ним своим бразильским телефонным кодом. Ален сглатывает. Чёрт возьми, у него просто нет сил с этим справляться. Он трёт ладонью глаза и садится на кровать. Нажимает кнопку воспроизведения. — Ален. Ален так и ахает, услышав этот голос — этот резкий, лающий акцент Айртона, который звучит в трубке громко и чётко. Господи, Иисусе, как же он по этому скучал. Он крепко зажмуривает глаза. — Почему ты не берёшь трубку? Ты уже уехал в Имолу? Я вылетаю завтра. Давай встретимся там за обедом, когда оба приедем. Нам нужно многое обсудить. Жду встречи с тобой. Поговорим позже. Сообщение заканчивается. Ален выдыхает и понимает, что всё это время задерживал дыхание. Какая-то его часть хочет усмехнуться: Айртон, всегда такой прямолинейный в своих желаниях. Всегда бьющий не бровь, а в глаз. Никогда не принимающий отказов. Даже не допускающий мысли, что у Алена уже могли быть планы с кем-то другим. А другая часть хочет разрыдаться. Автоответчик спрашивает Алена, хочет ли он прослушать следующее голосовое сообщение. Ален не уверен, что готов к этому. И всё же нажимает кнопку воспроизведения. — Привет, Ален, — по голосу Ален мгновенно понимает, что это сообщение совсем другое. В этот раз Айртон говорит гораздо тише, намного сдержаннее. Его голос звучит хрупко — точно так же, как в самый первый раз, когда он позвонил Алену. Спеша и робея. — Мне плохо, — Айртон сглатывает на том конце провода, и Ален знает, знает без тени сомнения, что эта запись была сделана в предрассветные часы в воскресенье, первого мая. Он просто это знает. — Пожалуйста, перезвони мне, как сможешь. Я… — он издаёт странный всхлипывающий звук, неумело пытаясь скрыть рыдание. — …Я знаю, ты не услышишь это, пока не вернёшься домой, и гонка к тому времени, наверное, уже закончится, и всё это глупо, но, пожалуйста, всё равно позвони — набери меня сразу же, как прослушаешь. Пожалуйста. Что-то… — он снова сглатывает, и Ален отчётливо представляет, как тот борется со слезами — точно так же, как он сам прямо сейчас. — …Что-то не так. Я не хочу завтра гоняться, Ален. Мне страшно, — его голос опускается до едва различимого шёпота: — Я скучаю по тебе. Пожалуйста, перезвони. Я скучаю по тебе. — Я тоже по тебе скучаю, — задыхаясь от слёз, выдавливает Ален. Он сжимает телефонную трубку так, что пальцы белеют, но, конечно, как бы сильно он её ни сжимал, Айртон его уже не услышит. Сколько бы он ни плакал, он не сможет перезвонить Айртону. Ему остаётся только рыдать и дрожать под механический голос автоответчика, который спрашивает, хочет ли он удалить сообщение или сохранить его. Он не хочет думать о дате на дисплее трубки, о времени, в которое, как показывает телефон, было оставлено это сообщение. Не хочет думать о том, что в тот самый момент, когда Айртон звонил ему, сам Ален находился менее чем в километре от него — смеялся и выпивал в ресторанчике отеля вместе с Ники, совершенно не подозревая о том, что вскоре должно произойти. Не замечая, как сильно Айртон в нём нуждался. Осознание того, что Айртон позвонил именно ему, причиняет невыносимую боль. Айртон хотел — нуждался — в утешении и выбрал именно Алена, чтобы его найти. Но ещё невыносимее то, что Ален не смог ему этого дать. Не смог просто поднять трубку. Ален откидывается на кровать и отдаётся воле воображения. Он представляет, что действительно носил с собой такой же кнопочный мобильник, как у Айртона, представляет, что принял этот звонок в режиме реального времени. Он мысленно извиняется перед Ники и идёт те несколько сотен метров до отеля, где остановился Айртон. Его бы раздражала необходимость уйти посреди ужина (тем более что подавали одно из его любимых блюд — утиное конфи), раздражало бы, что приходится устраивать сцену на глазах у Ники, но это же Айртон, а Ален отдал бы ему собственную почку, попроси тот вежливо. Его рука дёргается на простынях, когда он представляет, как заходит в комнату Айртона — конечно, он понятия не имеет, как она выглядит, но ему кажется, что дверная ручка там непременно латунная, тяжёлая и круглая, удобно ложащаяся в ладонь. Он представляет, как Айртон сидит на кровати в ожидании него и мгновенно поднимается на ноги, стоит Алену войти в комнату. И что хуже всего — он представляет, как утешает Айртона, как гладит его по волосам, прижимает к себе так, чтобы голова Айртона покоилась у него на груди. Представляет, как шепчет ему успокаивающие пустяки, целует в лоб и утыкается носом в его мягкие волосы, удерживая его рядом с собой, в тепле и безопасности. — Не гоняйся завтра. — Я должен. — Не должен. Посмотри на меня. Не должен. Не надо. Пожалуйста. Пожалуйста, Айртон. Не надо. Ты мне нужен. В этом воображаемом сценарии Айртон в конце концов соглашается с Аленом. Хотя у Алена есть смутное предчувствие, что в реальной жизни всё сложилось бы совершенно иначе. Пока он лежит здесь — эмоционально опустошённый и физически разбитый, — он мысленно решает первым же делом завтра утром купить себе мобильный телефон. Больше никаких пропущенных вызовов ни от кого. Тропический шторм в Монако продолжает бушевать следующие три дня. Во вторник врач Алена звонит ему на его новый сотовый телефон и сообщает, что анализы крови пришли в полнейшем порядке. Ален вздыхает. — Но, — продолжает доктор, — есть одна странность. В вашей медицинской карте указано, что у вас всегда была четвёртая положительная группа крови. Это верно? — Да, конечно, — отвечает Ален. Его группа крови всегда была вышита на его огнеупорном комбинезоне, он знал её всю свою жизнь. Да и обязан был знать — нужно было понимать, с кем на стартовой решётке у него совместимость на случай, если после аварии понадобится переливание крови. — Что ж, согласно нашим анализам, теперь у вас третья положительная. — Что? — Мы перепроверяли несколько раз. Похоже, у вас изменилась группа крови, господин Прост. — Но такое вообще возможно? — Крайне редко. Лично я с подобным никогда раньше не сталкивался. Но да, возможно. — Но я сдавал анализы шесть месяцев назад. И тогда всё было как всегда. — Это странно, согласен. Но главное, что никаких патологий нет, — доктор откашливается и затем колеблется. — Господин Прост, могу я порекомендовать вам обратиться к психиатру? Я полагаю, что симптомы, которые вы у себя наблюдаете, могут быть вызваны сильным психологическим стрессом. Ален с трудом сдерживается, чтобы не нагрубить. — И что же это за психологический стресс такой? — спрашивает он предостерегающим тоном. Доктор неодобрительно цыкает в трубку, наглядно демонстрируя своё отношение к такой реакции Алена. — Подумайте об этом, господин Прост. Ради вашего же блага, не ради моего. — Спасибо за уделённое время, доктор. Желаю вам хорошего дня. Ален с силой бросает трубку. Он решает провести оставшиеся часы дня на улице, несмотря на непрекращающуюся бурю. Он пересекает на машине границу и едет до тех пор, пока не натыкается на сонную итальянскую рыбацкую деревушку — достаточно маленькую, чтобы его там, скорее всего, никто не узнал, ну или хотя бы оставили в покое. Стеклоочистители его автомобиля работают на предельной скорости, пока он притормаживает и сдаёт назад, паркуясь прямо у побережья. Ослепительно-красный цвет его машины резко контрастирует с серостью облупившихся, потрескавшихся и выцветших фасадов зданий, и Алену внезапно становится неловко из-за того, что он прикатил на спорткаре в такой городок, где этот автомобиль, пожалуй, стоит дороже трёх местных домов вместе взятых. Он оставляет машину незапертой. Он спускается к небольшому волнорезу и наблюдает за тем, как волны с грохотом разбиваются о бетонный барьер. Прилив уже начался, и море здесь такое же неистовое, как и в Монако: огромные, белые, пенистые волны бьют по основанию под ним, взрываясь фейерверком брызг, которые взлетают вверх по стене волнореза и оседают на тротуаре и стальных перилах. За считаные минуты Ален промокает до нитки — его старый, видавший виды дождевик с эмблемой Макларен едва ли способен сдержать натиск стихии. Он ему велик: рукава слишком длинные, а в талии он чересчур широк. Но, как ни странно, это единственная вещь, которая дарит ему хоть какое-то утешение, пока он стоит и смотрит на волны и море. Несколько птиц бросают вызов непогоде, и Ален наблюдает за тем, как они искусно ныряют под воду и взмывают обратно несколько минут спустя — с намокшими перьями и рыбой в клювах. Они издают странные крики, перекликаясь друг с другом, — громкие, слаженные и едва различимые за шумом волн. Ален слушает их, и это напоминает ему Гран-при Португалии несколько лет назад. То, как звук его собственного мотора тонул в яростном стуке дождя по шлему; то, как водяная завеса от шедшего впереди болида Айртона пропитывала его огнеупорный комбинезон и холодную кожу под ним, словно заявляя на него какие-то собственнические права. Ален запускает ладонь в рукав куртки, прощупывая свою холодную, мокрую, скользкую кожу, и вздрагивает, больше не ощущая даже отголосков той радости, что рождалась из этого обладания. Он остаётся там до тех пор, пока холод не становится невыносимым, пока камни у подножия волнореза не начинают обнажаться, так как прилив медленно отступает из бухты. Где-то вдалеке бьют церковные колокола, созывая местных итальянских католиков на вечернюю молитву. Думать об Айртоне дальше становится просто невозможно, и Ален воспринимает этот звон как предупреждающий сигнал о том, что пора уходить. Он и сам не знает, рад он или нет тому, что его машину так никто и не угнал. Дорога домой кажется длиннее, чем путь сюда: вечерние пробки забили все дороги. Но наконец, в конце концов, шторм утихает, и пока Ален мчится на юг, тучи расходятся, открывая взору розово-золотое небо. Свет заливает лобовое стекло, окрашивая каждую бегущую по нему капельку воды в медовые оттенки. Ален останавливается на самом выезде из Ментона и, что совсем для него нетипично, покупает на ужин пасту. Из-за того что он промок до нитки, у него совершенно нет терпения сидеть в ресторане, но ему безумно хочется пасты, а возиться с готовкой дома неохота. Менеджер ресторана странно косится на него, протягивая пластиковый пакет, полный контейнеров, но Ален игнорирует эти косые взгляды, забирает пакет и аккуратно устраивает еду на пассажирском сиденье. Когда он наконец приезжает домой, на улице уже совсем темно. На коврике у двери дома, под ворохом привычных писем от фанатов и хейтеров, его ждёт извещение с почты о том, что завтра ему нужно лично забрать крупную и дорогую посылку. Ален перебирает пальцами края дешёвой бумажки и убирает её в задний карман. Паста оказывается отличной — именно то, что ему было нужно после почти двух дней вынужденного голодания. Это безумно вкусно, и он проглатывает почти три порции за один присест. Во время еды он думает о том, что сказал ему сегодня врач. Он не верит, что группа крови может измениться — это наверняка ошибка. У Алена всю жизнь была одна и та же группа, у его матери была такая же, у Даниэля тоже. Он никогда ни о чём подобном ни от кого не слышал. Честно говоря, вся эта ситуация не на шутку пугает Алена. Порой он едва узнаёт собственное тело и не понимает, почему оно теперь отворачивается от него, как и всё остальное. Надо будет поспрашивать знакомых и найти другого доктора. На следующий день Ален отправляется за посылкой. На ней стоит штамп Бразилии. Посылка тяжёлая, но, к счастью, дорога обратно до квартиры занимает совсем мало времени. Ален одновременно и боится, и жаждет её открыть. Она безупречно упакована в синюю бумагу и может быть только от одного возможного отправителя — от семьи Сенны. Может, Ален что-то оставил после похорон? Он этого не помнит, но, с другой стороны, он тогда едва соображал (он вообще толком не соображает с тех самых пор). Крайком ножа для писем он поддевает скотч, а затем без особого труда разрывает бумагу. Его руки дрожат, и ему везёт, что он не ранит пальцы о маленькое затупившееся лезвие. Когда бумага спадает, перед ним остаётся коробка, обёрнутая в пупырчатую плёнку. Он повторяет всё заново: отдирает скотч, удерживающий пленку, и аккуратно стягивает её. Глаза Алена расширяются. Внутри прозрачного пластикового куба, надёжно закреплённый, аккуратно лежит шлем Айртона с Гран-при Аделаиды 1993 года. Ален знает это, потому что узнаёт характерные царапины на задней части — он слишком хорошо помнит, как изучал их взглядом во время их последней совместной пресс-конференции. Его руки всё ещё дрожат, и ему приходится сесть. Он осторожно ставит шлем на пол, чтобы не дай бог не выронить такую драгоценность. Его ладони покрыты потом, из носа течёт, глаза слезятся. Ему кажется, что он сейчас… Сейчас… Сейчас… Сейчас… Что-то внутри него лопается, и волна страшной боли затапливает всё его существо, проносясь по нервам и артериям на скорости японского сверхскоростного поезда. Он вскрикивает и хватается за голову, которая, кажется, истекает кровью из каждой щели. Он уверен, что когда отнимет руки, они будут багровыми; ему кажется, что он умирает, словно желудок только что провалился куда-то вниз, а мозг взорвался. Он едва может думать, едва может дышать, и затем… Затем, так же внезапно, как эта боль нахлынула, она отступает. Боль утихает, сердце замедляет ход, руки перестают дрожать. Появляется нечто новое. Он чувствует себя наполненным. Но не так, как после сытного обеда, а скорее так, как когда смотришь на своего пса, свернувшегося калачиком и спящего на полу. Так, как в детстве, когда дремлешь на диване в разгар взрослого праздника, а далёкая музыка и приглушённый смех баюкают тебя вместо колыбельной. Наполненным так же, как когда видишь Бруно — тот смеётся и визжит, пока твой брат катает его на моторной лодке. Наполненным, словно от умиротворения, когда стоишь коленями на церковном полу. В своём воображении Ален видит себя самого восемь лет назад: он мчится по Германии, его педаль вдавлена в пол, а на губах играет едва заметная улыбка. Здесь он счастливее, он выглядит моложе и беззаботнее, и Ален чувствует себя в безопасности рядом с Аленом. Он моргает — и вот он уже растянулся на диване у Алена в Монако, его глаза закрыты, а пальцы подёргиваются. Он не спит, но притворяется спящим; делает вид, будто не чувствует, как на его мускулистые плечи накидывают одеяло, будто не чувствует, как с его глаз убирают длинные волосы. Он в машине, она бело-чёрно-золотая-красно-синяя — она буквально вросла в него, вросла в его психику: эта скорость, этот адреналин, и Ален впереди, поднимающий тучи брызг, как и должно быть, как должно быть всегда… Он видит своё детство в Бразилии — золотое и туманное, растянувшееся на десятилетия; видит мать и отца, которые без конца ругают его за то, что он проводит слишком много времени в картинге и совсем не думает об учёбе. Он видит каменный пол церкви под своими исцарапанными подростковыми коленями, свои сцепленные, дрожащие руки и то, как он плачет, плачет, плачет и плачет. Он видит себя в Риме: он сидит на махагониевых скамьях и ковыряет свои мозоли, а импортированная с его собственной родины древесина, из которой они сделаны, утешает его, словно крепкие тиски. Он снова и снова ковыряет свои кровавые мозоли и умоляет, умоляет о ком-то, похожем на него, умоляет о понимании, умоляет о новом шансе, умоляет о прощении. И он это нашёл. — Айртон? — произносит Ален, едва осмеливаясь говорить вслух. Его голос дрожит. Пальцы подёргиваются. Колени подкашиваются. Нос болит; Ален подносит к нему руку и отнимает её — вся ладонь в крови. Что-то внутри него потягивается и выгибается назад в сознании Алена, и он ловит себя на том, что повторяет это движение в реальности. Его суставы хрустят, и он разминает шею. Он снова моргает, оглядывается по сторонам и… — Да? — Айртон? — Да. И до Алена доходит. Наконец-то он всё понимает. Всё это время, всё это чёртово время Айртон был с ним. Свернувшись калачиком на задворках его сознания — поначалу едва заметный, но, тем не менее, живой. Он был там с половины третьего дня первого мая 1994 года. Теперь до Алена доходит: эта злость, эти сны, смешанные эмоции, искажённые отражения, внезапные желания, привычки, внутреннее беспокойство — всё это был Айртон, который медленно просыпался, медленно приспосабливался к этой новой среде. К этому новому телу. К этому новому, их общему телу. Алена внезапно осеняет, волна понимания затапливает его, отчего голова бессильно никнет и идёт кругом. — Ты… — В твоём теле. Да. — Да, — произносит Ален, ошеломлённый. Это правда. У Айртона в теле Алена теперь столько же места, сколько и у него самого. Это приносит ощущение абсолютной полноты и облегчения. Это чувствуется как тепло, как интимность — самое интимное, что Ален когда-либо испытывал за все свои тридцать девять лет жизни. Это чувствуется как бег по раскалённому, бескрайнему белому песку пляжей, как прохождение поворота на скорости в двести миль в час, когда дождь яростно хлещет по визору шлема, как возможность впервые сжать ладошку своего новорождённого ребёнка. Колени Алена подкашиваются, и он рушится на пол. Для него это слишком — после всего, через что он прошёл. Он едва понимает, что происходит внутри него, это невозможно осознать; он чувствует, как дыхание учащается, а на глаза наворачиваются слёзы. Его руки теперь дрожат, свет в комнате кажется слишком ярким, он режет сетчатку, но… — Я скучал по тебе, — произносит Айртон. И Ален, задыхаясь, заходится плачем. На другой стороне комнаты стоит ростовое зеркало. Бернадетт пользуется им, когда иногда останавливается здесь, чтобы накраситься перед выходом в свет, а в других случаях любовницы Алена на одну ночь осматривают в нём свой вид перед тем, как утром вернуться обратно к мужьям. Ален ползёт к нему, шаркая и скользя по лакированному полу. И это почему-то совсем не шокирует его, когда из зеркала на него смотрит отражение Айртона. Его глаза сияют так же ярко, как и в их последнюю встречу. Он одет в одежду Алена, хотя она ему слишком мала и сидит в обтяжку — стягивает грудь, задирается на руках и оголяет голени. Его волосы длинные, они спадают на лицо, а кожа покрыта золотистым загаром. Он сидит точно в такой же позе, как и Ален. Подтянув колени к груди и уложив на них голову. Айртон улыбается. Едва заметно, уголки его розовых губ мягко приподняты. — Я тоже по тебе скучал, — шепчет Ален. Улыбка Айртона в зеркале становится шире, за ней слегка поблёскивают неровные, острые зубы. Ален неосознанно проводит языком по задней стороне своих собственных зубов в ответ. От этого движения Айртон внутри него содрогается. — Она дала мне ещё один шанс, — говорит Айртон. И о боже… видеть, как он говорит, видеть, как его рот снова складывает слова в зеркале в реальном времени, как же Ален скучал по нему — скучал так сильно, что едва может сосредоточиться на словах, которые эхом отдаются в его голове, отскакивая от черепа, словно солнечные лучи в теплице. — Она? Шанс? — как попугай повторяет Ален. Айртон замечает это и тихонько, ласково воркует. Он заставляет руку Алена выводить круги на его же собственных коленях. «Странное ощущение — когда кто-то другой управляет твоим телом», — думает Ален, но оно не кажется ему неприятным. Это ощущается одновременно и чудно, и как самая естественная вещь в мире: то, что Айртон готов быть с ним настолько открытым, готов вот так к нему прикасаться. Впрочем, Айртон ведь всегда был тактильным человеком. — Да. Она. Ален ничего не понимает. — Мне кажется, она ко мне благосклонна. А после того, что случилось… ну… Айртон кривится, и Ален чувствует слабую пульсацию в виске. Обеспокоенный, он переводит взгляд на лоб Айртона — на то самое место, которое, как он знает, было пробито неполные три месяца назад, но видит там лишь тонкую золотистую линию, сбегающую по лицу Айртона. — Я не мог вернуться в собственное тело. Кажется, Айртон подбирает слова очень тщательно, подолгу прокручивая их на языке. Это важная тема. Но от одних только мыслей об этом Алену становится дурно, а голова начинает идти кругом. Этого слишком много. В этом нет никакого смысла. — И… Я не был готов. Умирать. И она сказала, что у меня есть кое-кто, кто готов со мной поделиться. Я думал, это, должно быть, Адриана или, может быть, мама. Но… Айртон снова улыбается — ярко и широко, совсем как в свои дни в Лотусе. — Я? — произносит Ален. Айртон кивает в теле Алена. Он задумывается об этом. На мгновение он приоткрывает для себя лишь самую поверхность того, что всё это на самом деле будет для него значить. Он больше никогда не сможет жить как прежде, никогда больше у него не будет тела или разума, принадлежащих только ему одному. Будучи старшим ребёнком в семье, он всегда умел делиться, но это совершенно новый уровень. Каждое его переживание, каждый смех, каждая слеза отныне будут проживаться вместе с Айртоном. Но он смотрит на лицо Айртона, на его отражение, свернувшееся в зеркале и наблюдающее за Аленом этими пристальными, огромными карими глазами. — Да. Я, — произносит он. И вкладывает душу в каждое слово. Он знает, даже не осознавая этого до конца, что Айртону здесь, внутри него, были рады с самого начала. Он бы не хотел, чтобы тот оказался где-то ещё. — Я рад, что это ты, Ален, — произносит Айртон, как всегда прямо и искренне. Ален протягивает руку, чтобы коснуться зеркала, и по ту сторону стекла Айртон в точности повторяет это движение. Он не чувствует Айртона сквозь стекло, ощущая лишь его прохладную, холодную поверхность, но внутри себя он чувствует, как счастье Айртона поднимается из живота куда-то выше, отчего в груди начинает приятно покалывать. Ален ловит себя на мысли, что согласен с ним: при мысли о том, что Айртон мог пережить это с кем-то другим, в его животе вспыхивает неожиданный укол ревности. Но следом за этим его ещё сильнее отрезвляет голос разума. Ален не имеет никакого права ревновать. Ален с трудом пытается подняться — колени всё ещё слабые, но у него получается. Он заворожённо наблюдает за тем, как отражение Айртона в зеркале повторяет каждое его действие, вплоть до напряжения в пальцах, когда он отталкивается от пола. Их колени подкашиваются, как у новорождённого ягнёнка, и Алену приходится ухватиться за край зеркала, чтобы устоять на ногах. Вся скорбь последних трёх месяцев испарилась. Вот так просто — взяла и ушла. Ален чувствует, как внутри него стало легче; впервые за долгое время ему кажется, что он может выпрямиться во весь рост. Ощущение такое, будто ему снова двадцать лет, а в теле бурлят энергия и азарт, как в те времена, когда он пробивался через Формулу-2 с предвкушением грядущей славы. Тёмные глаза Айртона следят за ним из зеркала — любопытные и сияющие. — Нам ко многому придется привыкать. Придётся идти на компромиссы. — Конечно. — И нам придётся стать очень близкими друг другу. Теперь у нас не останется ничего личного. — Пожалуй, да. Удивительно, но эта мысль пугает далеко не так сильно, как могло бы показаться. Ален пожертвовал бы гораздо большим, чем просто личным пространством, ради возвращения Айртона — ради этого. В зеркале Айртон указывает на Алена пальцем, как он часто делал, когда пытался доказать свою правоту, и Ален опускает взгляд, видя, что его собственный палец в точности повторяет это движение. — Не думаю, что я когда-нибудь к этому привыкну, — бормочет он. — А как, по-твоему, чувствую себя я? Ален смеётся: — Справедливо. На несколько секунд они умолкают, просто глядя друг на друга. Ален чувствует, как его глаза снова наполняются слезами. — Как бы мне хотелось тебя обнять. Лицо Айртона смягчается. — Я действительно очень, очень по тебе скучал, — шмыгает носом Ален, и теперь, когда он снова начал плакать, он уже не может остановиться. — Eu sei. Айртон утирает их слёзы тыльной стороной руки Алена. Жест, которого Ален сам никогда прежде не делал — он всегда смахивал слёзы кончиками пальцев. И всё же это кажется естественным, как дыхание. — Eu sei. Ален чувствует себя так, словно родился заново. Словно мать проглотила его целиком, он снова растворился в её крови — и на свет его вытолкнул уже совсем другой человек. Присутствие Айртона внутри Алена стремительно растёт, по мере того как тот всё больше осваивается в своём новом пространстве, и Ален начинает понимать, что значит думать как Айртон Сенна. Это красочно. Его мысли — быстрые, яркие, экстремальные. Разум Айртона работает без перебоев, и важные, и пустяковые мысли сменяют друг друга, словно фейерверки. Это очень шумно. Но шумно не в раздражающем смысле, вовсе нет. Алену одинаково легко как отгородиться от этого шума, так и настроиться на него и прислушаться, если возникнет желание. Единственный способ, которым он может это объяснить, — сходство с радиопередачей. Айртон в любом случае будет там думать, чувствовать и анализировать, всё зависит лишь от Алена — захочет ли он настроиться на нужную волну и «послушать». Но даже когда он не «настроен», кое-что всё равно просачивается наружу. Ален может помнить вещи, которые никогда с ним не происходили, и испытывать чувства, которые, как он точно знает, принадлежат не ему. Это ощущается как великая привилегия. Словно Ален — самый удачливый человек на земле, раз ему довелось пережить подобное с другим человеческим существом, не говоря уже о том, что это существо — Айртон Сенна. В конце концов они пытаются подняться снова. Учиться ходить заново — это… своеобразный опыт. Алену кажется, что эта ходьба похожа на словесную слепоту. Он знает, как это делается, знает, как встать и пойти… это крутится на кончике языка… засело где-то в мозгу… но он никак не может до этого дотянуться. Не может взять это в руки и просто сделать. Это всё равно что пилотировать одноместный болид вдвоём. Алену кажется, что у него слишком много конечностей, слишком много левых ног, чтобы всё это работало, но вместе — вцепившись в прикроватную тумбочку с силой двоих мужчин — они поднимаются и делают это. После множества попыток, заканчивавшихся падением лицом в пол, Алену приходится убедить Айртона, так сказать, отойти на задний план и позволить ему выполнить большую часть работы. Они встают. Они идут. Они добираются до кухни. Ален готовит им чашку кофе, но лишь после того, как разбивает две фарфоровые кружки. Несмотря на то что они заперты в одном теле, быстро становится очевидно, что сила Айртона тоже каким-то образом перешла вместе с ним. Это ощущается… хорошо. Ален в изумлении разжимает и сжимает кулак после того, как практически без усилий оторвал ручку от кружки. — Это как впервые тестировать болид Формулы-1. Ален смеётся. Да, именно так всё и есть. Кроме того, они оба быстро понимают, что все физические ощущения теперь тоже усилились. Дофаминовый всплеск от кофе приносит вдвое больше удовольствия, а ожог на обожжённом языке — вдвое больше боли. Это странное чувство, похожее на гонку под дождём. Когда ветер и стихия слишком сильно сносят тебя в одну сторону, тебе, конечно же, приходится компенсировать это, выкручивая руль в противоположную сторону в два раза сильнее. И Алену кажется, что именно это сейчас делает его тело. Ален осторожно усаживает их на табурет у кухонного острова — удачное место, откуда он может видеть отражение Айртона на дверце духовки напротив. Они оба баюкают в ладонях кружку с кофе, наслаждаясь теплом. Айртон болтает ногами Алена и тихонько посмеивается про себя. — Что? — спрашивает Ален. — Ты такой коротышка. Я не привык к такому росту. Ален возмущённо шмыгает носом: — Ты был не намного выше. Теперь уже очередь Айртона фыркать: — Я, по крайней мере, мог достать до пола, когда сидел на барном стуле! И он снова качает ногами Алена, чтобы доказать свою правоту. Ален ласково закатывает глаза. В любой другой ситуации он бы начал жаловаться или, скорее всего, хорошенько бы огрызнулся в ответ, но сегодня он просто не может заставить себя это сделать. Он так безумно рад, что Айртон здесь и поддразнивает его как всегда, что ему остаётся только улыбаться, глядя в свой кофе. Ален сидит так, недоверчиво и с мечтательным выражением лица уставившись на отражение Айртона, пока его размышления не прерывает внезапный телефонный звонок где-то вдалеке. Ален испуганно выныривает из своего кокона. Он уже и позабыл, что вообще существует какой-то внешний мир и люди, кроме него и Айртона. — Ты не снимешь трубку? — спрашивает Айртон. Ален стряхивает с себя оцепенение и спешит подняться. Он быстро шлёпает босыми ногами по коридору обратно в спальню, где всё ещё надрывается стационарный телефон. В прошлый раз, когда он слышал этот звонок, ему звонил Айртон, а теперь… «Забавная ситуация», — думает Ален. — У тебя домашний телефон стоит прямо у кровати? — Да, а что? — Всё это время ты болтал со мной, валяясь в постели? — Я со всеми болтаю в постели, Айртон, я ленивый. Дай мне посмотреть, кто звонит. Ален всматривается в номер на дисплее аппарата. Это всего лишь его менеджер… скорее всего, какой-то дурацкий звонок, который можно отложить на день-два. Ален со вздохом облегчения позволяет телефону отзвонить своё и умолкнуть. — Ты не собираешься отвечать? — Нет. — Почему? — Ой, да в гробу я это видал. У меня сейчас есть дела поважнее. Айртон умолкает на секунду, а затем произносит: — Ты всегда брал трубку, когда звонил я. — Брал, правда ведь, — Ален улыбается и проводит указательным пальцем по гладкому пластику телефона. «Это в любом случае должно было случиться», — думает он. — «В каждой из вселенных это рано или поздно произошло бы». Ален чувствует, как в его груди расцветает счастье Айртона. Оно тёплое и напоминает ему о том, как в самом раннем детстве он бездельничал на солнышке в шезлонге в Сан-Паулу, прижавшись к своей сестре. Жизнь, которую Ален никогда не жил, любовь к сестре, которой у него никогда не было, — невероятно близкая и драгоценная. Но если отбросить всё это в сторону, телефонный звонок вывел на первый план другие проблемы. — Насчёт этого звонка… — Ален на ходу возвращается на кухню. — Нам действительно нужно решить, что мы будем делать дальше. — Насчёт чего? Ален бросает взгляд на кухонные часы-таймер, пытаясь найти хоть какое-то отражение, чтобы заглянуть в него, и с потрясением обнаруживает, что уже почти семь вечера. Целых восемь часов этого дня пролетели совершенно незаметно. Это лишь подтверждает его мысль. — Насчёт всего этого, — Ален разводит руками. — Мы не можем вечно игнорировать звонки и прятаться на этой кухне. — Это очевидно. — Ну и что нам делать? Что мне сказать жене? В отражении на дверце духовки Айртон морщит нос. — Значит, ты всё-таки на ней женился? — Нет. Нет… Ну, технически я всё ещё женат на… Впрочем, дело не в этом. Суть в том, что она решит, будто я совсем свихнулся. — Может, так оно и есть. — Это не смешно. Я… — Ален делает глубокий выдох сквозь зубы. — Я… — Ты не можешь ей рассказать. Айртон произносит это, и Ален понимает, что это чистая правда. Он никому не может об этом рассказать. Он не только будет выглядеть абсолютно сумасшедшим, но ему ещё и никто не поверит. Честно говоря, Ален даже рад этому — он не думает, что смог бы объяснить подобное кому-то, даже если бы очень постарался. От одних только мыслей об этом у него начинает ныть голова, будто весь этот феномен изначально не был рассчитан на то, чтобы его мозг мог с ним справиться. Возможно, так оно и было. — Нет, — Ален трёт глаза. Затем ему в голову приходит мысль: — А как же ты? Ты ведь наверняка хочешь позвонить маме? Или Адриане? Внезапное отторжение и тревога, вспыхнувшие в Айртоне, заставляют желудок Алена сжаться, а к лёгким подкатывает тошнота. — Нет. Не сейчас. Я не готов. Всего этого слишком много. Я просто хочу остаться с тобой. Потом. Ален буквально кожей чувствует, насколько всё это ошеломляюще для Айртона — точно так же, как и для него самого. Он рад, что ему тоже не придётся ни с кем разговаривать. — Я тоже хочу остаться с тобой. Слава богу, они сошлись во мнениях. Тема разговора тут же меняется. — Я хочу есть. — Я не хочу — как ты вообще умудряешься быть голодным? Айртон лишь пожимает их плечами. — Мы ничего не ели со вчерашнего вечера. Ален вынужден признать, что это правда. — И я знаю, что у нас осталась паста. Ладно. Ален открывает холодильник, улыбаясь про себя. — Карбонара или с креветками? — Это единственные две, что у нас остались? Я помню, ты заказывал больше. — Тогда ты должен помнить и то, как я вчера умял три порции. Из-за твоих капризов. — Не помню. — Как удобно. Ладно, на улицу я больше не пойду, так что выбирай из этих двух. — Тогда с креветками. Ален засовывает пасту с креветками в микроволновку. Ален не помнит, чтобы когда-либо любил пасту так сильно, как сейчас, но в этом есть определённый смысл. Любовь Айртона к пасте была известна всей стартовой решётке, так что логично, что теперь её полюбил и Ален. Они уплетают пасту с таким аппетитом, какого у Алена никогда в жизни не было, и не проходит и двух минут после того, как они закончили, а Алену уже приходится снова вставать, чтобы разогреть в микроволновке ещё и карбонару. — Ты мне в копеечку влетаешь со своими счетами за еду, — бормочет Ален, пока они оба стоят и гипнотизируют её взглядом, мысленно заставляя пасту греться быстрее. — Что-то мне подсказывает, что средства у тебя найдутся. Ален сердито косится на отражение Айртона на дверце микроволновки. Затем перед сном они идут в душ. Сначала Ален было подумывает попросить Айртона не смотреть, но это просто бессмысленно. Им предстоит делить это тело до конца дней Алена — возможно, следующие двадцать, тридцать лет, если Алену повезёт, — и за это время они будут мыться бесчисленное количество раз. Как Айртон и сказал чуть раньше, им с тем же успехом пора бы уже к этому привыкнуть. Ален раздевается, стараясь не дать румянцу проступить на щеках, и намеренно избегает взгляда на многочисленные отражения в стеклянных панелях душевой кабины. — Мне не нравится эта температура. Можем сделать погорячее? Ален фыркает, стоя под струями воды: — Ну а мне нравится, и это мой душ. — Ну хотя бы самую малость? Пожалуйста? Мне холодно. — Я чувствую тебя изнутри, и тебе не холодно. — Ален. Ален не может сдержаться: он поднимает глаза на отражение, чтобы встретиться с Айртоном взглядом и отчитать его за это надоедливое поведение — но на полуслове замирает. Айртон выглядит… неземным. Он так же наг, как и Ален, его загорелая кожа порозовела от тёплой воды, а крупная, широкая грудь и округлые, мощные плечи блестят от капель. Ален ничего не может с собой поделать — он правда делает это не нарочно, — но его взгляд опускается ниже, и… Что ж. Айртон отнюдь не обделён размерами. На самом деле он значительно крупнее Алена. В том, что по всему его телу проносится сильная дрожь, Ален мысленно винит тёплую воду. — Ален? Мы можем сделать душ погорячее? Когда Ален снова ничего не отвечает, слишком занятый тем, что мысленно представляет, как его затягивает в чёрную дыру, Айртон берёт управление на себя: протягивает руку назад и сам прибавляет температуру. — Ты смущаешься? — Да. — Ален, это всего лишь член. Я твой тоже вижу — ничего такого в этом нет. Сердце Алена бьётся с какой-то безумной скоростью. — Ага. — Не переживай, твой выглядит вполне нормально. В ту же секунду в голове у Алена всплывает образ из его сна: Айртон стоит перед ним на коленях, глубоко заглатывая член Алена в рот. Он не хотел об этом думать — правда не хотел, но… он не властен над ходом своих мыслей, не может контролировать то, как его мозг связывает воспоминания. Он ещё не привык к тому, что абсолютно всё, о чем он думает, становится общим, но… Что ж. Теперь уже слишком поздно. Выражение лица Айртона в отражении становится лукавым, и Ален чувствует, как по их позвоночнику пробегает волна возбуждения. Он уверен, что она принадлежит не ему, и не знает, что это вообще должно значить, если это действительно так. — Я не хочу об этом говорить, — бормочет Ален, заикаясь и пытаясь прикрыться. — Правда не хочешь? Словно ситуация не могла стать ещё хуже, у Алена начинает вставать, и какое же это странное чувство — напряжение ощущается вдвое сильнее, чем обычно. Но он игнорирует это, выключает душ и выходит наружу, хватаясь за полотенце как за спасательный круг, чтобы прикрыть их тела. — Забудь, — бормочет Ален. — Ты собираешься подрочить? — Нет! — Ален едва не давится воздухом. — С чего ты вообще это взял? Господи, Айртон. В отражении Айртон лишь пожимает плечами. — Я же сказал, что нам придётся привыкать друг к другу. Подумал, что с тем же успехом мы можем начать прямо… — Так, это точно может подождать, — прерывает его Ален. Он готов сгореть со стыда. Пожалуй, это единственный раз в его жизни, когда он отказывается от возможности заняться сексом. Он даже не уверен, нужны ли ему подобные отношения с Айртоном. Испытывает ли он к нему нечто такое. — Ладно. Но мы не сможем игнорировать это вечно. Ничего такого в этом нет — я и от Герхарда вещи похуже видал. — О боже мой. Я даже думать об этом не хочу, — Ален качает головой. Айртон всё ещё лукаво ухмыляется ему: его глаза тёмные, мокрые волосы вьются на лбу, а грудь и ресницы блестят от капель конденсата, оставшегося после горячей воды. На этот раз Ален не опускает взгляд — он держится. Вместо этого он вытирается, начисто игнорируя собственный член, послушно натягивает пижаму — ту самую, про которую Мари когда-то говорила, что в ней он похож на старика, — и промакивает волосы полотенцем. У него всё ещё по-глупому, невероятно стоит, а возбуждение Айртона тяжёлым камнем осело в его животе, но он игнорирует и это, закрывая за ними дверь ванной.

***

— Что это? — Снотворное. — Они вызывают привыкание, ты же знаешь. Палец Алена вздрагивает. — Знаю. — Тогда почему… — Потому что мне нужно, — вздыхает Ален. — Но это может тебе навредить. — Они мне необходимы. Ален отворачивается от зеркала, сгорая от стыда за то, насколько резко и отчаянно это прозвучало. Пришло время ложиться спать. Ален истощён: тяжесть трёх месяцев скорби и эмоциональное потрясение сегодняшнего дня навалились на него всей своей массой. Лицо Айртона в отражении смягчается. — Почему? Тема горя в разговоре ещё не поднималась. Всё это воссоединение было настолько прекрасным, что Ален не хотел осквернять его тем кромешным адом, в котором он находился последние несколько месяцев. Не хотел обременять Айртона тем, через что ему пришлось пройти. И не только за эти последние месяцы, но и после гибели Жиля, Элио, его брата и всех остальных. Его глаза начинают слезиться от одних только мыслей об этом, и Айртон тут же переплетает пальцы Алена, фактически сжимая его собственную ладонь. — Почему, Ален? Ален пожимает плечами и пытается сдержать слёзы, но это, конечно, довольно бессмысленно, когда Айртон может в точности почувствовать всё, через что ему пришлось пройти. И, вероятно, в какой-то степени даже способен воспроизвести это через воспоминания Алена. — Это… — Ален продолжает смотреть вниз на их переплетённые пальцы. — Иначе я просто не смогу уснуть. Я лежу по ночам, и, и… Имола… это всё, о чём я… — он сглатывает. — Это всё, о чём я могу думать. Он шмыгает носом. — Они мне нужны. Это единственный способ для меня хоть немного отдохнуть. — Мне жаль. — Не извиняйся. Айртон, не выпуская руку, которую Ален всё ещё контролирует сам, разворачивает их так, чтобы они сели на кровать. Зеркало теперь ближе, и если Ален держит голову прямо, то кажется, будто Айртон сидит здесь, прямо рядом с ним, — пускай даже и облачённый в эти дурацкие пижамные штаны Алена. Боже мой, что бы Ален только ни отдал, чтобы прикоснуться к нему. — Нет. Я действительно хочу извиниться. Глаза Айртона — тёмные, искренние. Вдруг Ален осознает, как сильно тот вырос, насколько сильно он изменился по сравнению с тем застенчивым мальчиком, которого он встретил в Германии, и с тем одержимым яростью безумцем, с которым они соревновались в Макларен. — Ален, пусть я и не был в сознании всё это время, я всё равно мог… Он жестикулирует: — …чувствовать. Кое-что из того, что чувствовал ты. Я не могу вспомнить всё толком, но… я не был счастлив. Я был… Он тоже плачет, его большие карие глаза полны слёз. Это напоминает Алену об их встречах в те последние шесть месяцев: «Пожалуйста, останься, Ален, пожалуйста, вернись… пожалуйста…» Ален ещё крепче сжимает руку Айртона. — И я действительно хочу извиниться, потому что… потому что мне жаль, что я заставил тебя через это пройти. Я никогда… Я знал, что машина была плохой, и всё равно… — Нет. Не вини себя, — прерывает его Ален. — Ты не мог знать. Это был несчастный случай, Айртон… — Да, но я не должен был садиться за руль. Не после Роланда. Я никогда не хотел обрекать тебя на всё это, Ален. Никогда. Я… Ален наотрез отказывается выпускать руку Айртона, поэтому вытирает их слёзы, которые, кажется, катятся теперь в два раза быстрее, тыльной стороной рукава своей пижамы. — В этом не было твоей вины. Ни капли. Всё из-за машины. — Я знаю, но я чувствовал. Я знал, что это случится, и всё равно… Я всё равно выехал на трассу. Моя гордость. Я не должен был… — Нет, Айртон. Сослагательное наклонение будет всегда. Всегда. Но они разобрали машину по винтику — и это была неисправность в болиде. Дело не в тебе. Ты не мог этого предугадать. Как и я. Такое случается, — твёрдо говорит Ален. Это именно то прояснение, которое было нужно ему неделю назад, месяц назад; то прояснение, которое он искал на сеансе терапии, в разговорах с Найджелом и Бернадетт. Утешение, избавление — всё это время оно жило внутри него самого. А не в ком-то другом. Он вздыхает: — Важно лишь то, что ты вернулся. Теперь ты здесь. Мы вместе. Я бы прошёл через этот ад и сотню раз, если бы это дало мне хотя бы один такой день. Айртон смотрит на него с выражением, которое Ален много раз видел на его лице. Точно так же он выглядит на подиуме, или когда надевает шлем перед гонкой, или когда подхватывает Бруно на руки в боксах Макларен. Это любовь. Ален чувствует её в своей груди, отчётливо и безошибочно. От этого чувства перехватывает дыхание. Как он мог не замечать этого раньше? Всё ведь было так очевидно. — Ален. — Айртон. — Я люблю тебя. — Я знаю, — шепчет Ален в ответ. — Я знаю. Айртон сквозь слёзы расплывается в улыбке, и Ален быстро проводит языком по губам, слизывая солёные капли. Айртон тихонько смеётся и отпускает руку Алена, чтобы как следует вытереть их лицо и глаза. — Я знаю. Ален укладывает их в постель и с улыбкой наблюдает за тем, как Айртон пинает ногами одеяло, устраиваясь поудобнее. — Что-то постельное бельё у тебя так себе. Ален смеётся сквозь слёзы. Смех выходит хриплым, но искренним. — Это был свадебный подарок от мамы. — Постельное бельё? Тебе не кажется, что это как-то… слишком банально? Ален пожимает плечами: — Мы же французы. — Ну, оно колется. — Ты просто избалован. Ничего оно не колется. Не задумываясь, он тянется за своими таблетками. Он уже начинает вытряхивать их из флакона, когда Айртон, кажется, соображает, что происходит, и перехватывает руку Алена на полпути. — Что ты делаешь? — Я же только что сказал тебе. Они мне нужны. — Но, Ален. Они вредные. Ален стискивает зубы. Он не намерен устраивать этот спор, ему этого не хочется. Особенно сейчас, когда всё так хорошо. — Айртон, я не хочу это обсуждать. Пожалуйста. Айртон лишь крепче вцепляется во флакон, пытаясь убрать его подальше от другой руки Алена. Что выглядит просто нелепо. — Ты и так достаточно себе навредил. Я не позволю тебе продолжать в том же духе. — Айртон, я знаю, ты хочешь как лучше, но без них я просто… Я… Ален думает о лунатизме, о кошмарах… и обо всём остальном. Он вспоминает, в каком состоянии был после гибели Жиля, прежде чем снова начал принимать снотворное, — как просыпался с криком, раздирая собственную кожу ногтями, лишь бы прийти в себя. Вспоминает, как это оттолкнуло Мари, как это разрушило их отношения. — Мне и так хватает того, что через это приходится проходить мне самому. Я не стану обрекать на это ещё и тебя, — говорит Ален, и он действительно так думает. Он непреклонен. Айртон может сколько угодно говорить, что любит его, и Ален чувствует, что это правда, но что, если через несколько месяцев, натерпевшись всего этого аленевского дерьма, он передумает? И снова уйдёт? Или… — Ален. Ален, послушай. Айртон отставляет таблетки в сторону, и его тон звучит твёрдо. — Этого не случится. Не случится. Обещаю. — Ты не можешь этого знать, — тихо произносит Ален. — Знаю. Ален, подумай о том, через что мы прошли. Я всё понимаю. Если уж на то пошло, я единственный человек, который способен это понять. И я всё ещё здесь. Я никуда не уйду. Ален по-прежнему чувствует неуверенность. Айртон осторожно возвращает таблетки Алену. Своего рода знак примирения. — Если тебе так спокойнее, то принимай их. Но я надеюсь, что мы со всем этим справимся и дойдём до этапа, когда они тебе больше не понадобятся. Ален в очередной раз поражён тем, насколько взрослым и мудрым стал Айртон. Кажется, их телефонные звонки в последние шесть месяцев и весь этот пережитый опыт заставили его по-настоящему раскрыться. От этого Алену на мгновение становится грустно — ведь больше никто и никогда этого не увидит. Только он один будет знать, какой огромный путь прошёл Айртон. И им снова овладевает скорбь.Он вытряхивает из флакона три таблетки. Айртон молчит, позволяя ему самому принять решение. Ален колеблется, возвращает две штуки обратно в бутылочку и всухую сглатывает одну. Маленькие шаги. Айртон хранит молчание, пока Ален выключает лампу и поуютнее устраивается в постели. Постели, которая вовсе не колется — спасибо большое. — Спасибо тебе, — шепчет Ален в темноту. — Это я должен говорить тебе спасибо. Они улыбаются, и Ален даже не уверен, кто именно из них двоих это делает. Какое же это великолепное чувство. — Мы со всем справимся, Ален. Обязательно. Ален сонно зевает. — Я знаю. Впервые за много месяцев Ален засыпает без чувства одиночества, согретый и убаюканный чужой любовью, тепло разливающейся в его груди.

***

Когда Ален приходит в себя, он оказывается обнажённым. Лежащим на… ничём. Собственно, чем больше он оглядывается по сторонам, тем отчётливее понимает, что ничего не видит. И дело вовсе не в отсутствии света. Потому что свет есть. Маленькие, булавочные уколы света повсюду вокруг, похожие на звёзды или на то, как будто кто-то продырявил крошечные кружочки в чёрном картоне и посветил сквозь них фонариком. Вокруг просто ничего нет. Ни пола, ни потолка, ни… ничего. Но это не доставляет дискомфорта. Как раз наоборот. Алену ни жарко, ни холодно, он не чувствует ни тревоги, ни беспокойства. Рядом с Аленом, уже проснувшись, лежит Айртон. На этот раз это не отражение, не мимолётное видение на периферии зрения, а настоящий, осязаемый Айртон — в каких-то сантиметрах от него. Он мягко улыбается Алену, его тёмные глаза искрятся, как глубокие опалы в этом мрачном пространстве. Тёмные волосы спадают ему на глаза, и Ален ни на секунду не задумывается, прежде чем протянуть руку и осторожно убрать их в сторону. — Я сплю? — шёпотом спрашивает Ален, не желая разрушать то тихое умиротворение и блаженство, что наполняют его. — Да. Но это по-настоящему, — так же шёпотом отвечает Айртон. — В этом нет никакого смысла, — Ален тихонько посмеивается. — Нет, — улыбается Айртон, — действительно нет, правда? Айртон прекрасен. Он самый прекрасный человек, которого Ален когда-либо видел в своей жизни. Он похож на лик Божий, пока лежит здесь и втихомолку прыскает со смеху над чем-то совершенно глупым, прямо как какой-то подросток. И впервые в жизни эта мысль не пугает Алена. Он и сам толком не знает почему; строго говоря, здесь он вообще мало в чём уверен. Он не знает, где находится и как всё это может быть реальным, но что-то подсказывает ему, что это неважно. Он рядом с Айртоном, со своим Айртоном, и только это имеет значение. Он в безопасности. Ему не страшно. Айртон прекрасен. Ален мысленно прокручивает эту мысль. Это правда. Айртон любит меня. И это тоже правда. Ален думает о том, как ощущалась в его теле любовь, которую питал к нему Айртон. Ему кажется, что то чувство очень похоже на то, как ощущается это пространство, где он сейчас находится. Где бы это ни было, они весьма близки. — О чём ты думаешь? — спрашивает Айртон, любопытный как всегда. Ален поворачивается на бок, чтобы оказаться прямо лицом к нему. — Ни о чём важном. Поцеловать его оказывается проще всего на свете. Ален даже не задумывается об этом — просто подаётся вперёд и делает это. Айртон мгновенно отвечает на поцелуй. Он обнимает ладонью затылок Алена и целует его в ответ — долго и неторопливо. Словно ждал этого всю свою жизнь, словно смакует каждое мгновение. Его губы такие мягкие, его нос такой большой, а ресницы такие длинные, что они щекочут щёки Алена при каждом взмахе. Его крупные ладони баюкают затылок Алена, словно тот — самая большая драгоценность в мире. На вкус он как звёздная пыль. Ален отстраняется и на секунду замирает, чтобы перевести дыхание, позволяя себе просто смотреть на Айртона — такого близкого, осязаемого и прекрасного. — Я скучал по тебе. — Я тоже скучал по тебе, Ален, — вздыхает Айртон, всё ещё не открывая глаз. — Я люблю тебя, — тихо произносит Ален. Это не для кого-то другого. Это только для них двоих. — Я тоже тебя люблю. Айртон снова целует его, на этот раз более уверенно и твёрдо — всё ещё без отчаяния, но уже и не медленно, и Ален с огромным удовольствием отдаётся происходящему, наслаждаясь этим темпом и каждым ощущением. Айртон искусно орудует языком и ещё более искусно — руками, которые стремительно опускаются ниже, исследуя тело Алена. — Хочешь узнать секрет? — бормочет Айртон, и его слова можно разобрать лишь наполовину, потому что он наотрез отказывается отрываться от губ Алена, пока говорит это. Ален увлечённо кивает. — Тот сон, который тебе приснился… он был моим. Не твоим. Ален ничего не может поделать со стоном, который вырывается у него из груди, и с тем, как его бёдра заинтересованно подёргиваются. Чёрт. — Мне снились такие сны целых десять лет, Ален. Тебе понравилось? — Да, — тяжело дыша, выдыхает Ален прямо в губы Айртона. Он чувствует, как ему становится всё горячее, а пульс взлетает до небес. Давешнее смущение в ванной теперь кажется делом световых лет назад. Язык Айртона очерчивает контуры зубов Алена: — Да? Наконец его ладонь ложится на бёдра Алена, и тот подаётся вперёд, всем телом прижимаясь к Айртону, словно змея, которая ищет тепловую лампу. Это прикосновение кожа к коже по всему телу ощущается просто божественно. — Что именно тебе понравилось? — Ты. На коленях передо мной, смотрящий на меня вот так… вот так, — лепечет Ален. Айртон приподнимает голову, отстраняясь от Алена, и пристально смотрит на него. — Я всегда на тебя так смотрел. Он целует Алена в лоб, затем приподнимается и начинает медленно спускаться поцелуями по его телу. Грудь Алена высоко вздымается в предвкушении — он знает, что сейчас произойдёт. Он знает, и его руки дрожат от возбуждения и неистового желания. — Пожалуйста, Айртон. Пожалуйста. Айртон улыбается ему, устроившись на коленях перед Аленом. — Тебе не нужно умолять, — говорит он. — Со мной тебе вообще ни о чём не нужно умолять. Он опускает голову и берёт Алена в рот, его красивые розовые губы обхватывают член Алена, и он мягко улыбается, принимаясь ласкать его губами и языком. Ален закатывает глаза.

***

В конце концов Ален просыпается. Они с Айртоном снова стали единым целым, в одном теле, вернувшись в маленькую квартиру в Монако. Айртон ещё только просыпается, его мысли медленные, тягучие и импульсивные. — Давай ещё поспим. Я устал. — А я нет. — Хм. Похоже, это твои проблемы. Айртон закрывает их глаза. — Чем мы займёмся сегодня? — тихо спрашивает Ален. Весь мир у их ног. Они могли бы купить билеты на самолёт, улететь туда, где их никто никогда не узнает, бездельничать на пляжах и есть потрясающую еду. Или же они могли бы остаться в постели на весь день и сплетничать, как раньше по телефону. Оба варианта кажутся Алену одинаково заманчивыми. Айртон задумывается. Ответ для него очевиден. — Давай пойдём в церковь. Ален размышляет об этом. Он думает о том, что подарили ему последние двадцать четыре часа. Кого они ему подарили. Впервые в жизни Ален ловит себя на том, что искренне хочет пойти в церковь. Он переворачивается на другой бок и решает попытаться поспать ещё немного. В любом случае у них в запасе есть ещё как минимум час, прежде чем придётся вставать.