Звериное чутьё II

1

Я не знаю, сколько я проспал. И проснулся ли я вообще. Моё сознание всплыло на поверхность, как пузырёк воздуха из глубины. Первое, что я почувствовал, был холод. Он въелся в мои кости, стал частью меня, моей новой плотью. Второе — голод. Он скручивал желудок в тугой узел и напоминал о себе глухим, назойливым урчанием. Я медленно приоткрыл глаза. Надо мной был серый, затянутый облаками свод неба. Шёл дождь. Мелкий, противный, ледяной. Я лежал всё там же, на мокрой траве, голый, дрожащий, никому не нужный. «Это реальность, Стюарт. Твоя новая реальность…» — прошептал внутренний голос. Я попытался сесть, но тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, а в голове зашумело. Я перевернулся на живот и, опираясь на локти, с трудом поднялся на колени. Мои руки дрожали. Я взглянул на них — они были грязными, сбитыми, с заусенцами и царапинами. Моё тело покрывали синяки и ссадины, которые я не помнил, как получил. Я был похож на дикаря. На зверя, который только что вырвался из клетки и не знает, куда бежать. «Я больше не человек…» — пронеслось у меня в голове. Эта мысль не испугала меня. Наоборот, она принесла странное облегчение. Если я больше не человек, значит, ко мне неприменимы человеческие законы. Человеческая боль. Человеческое горе. Я могу просто… существовать. Я кое-как поднялся на ноги и огляделся. Лес был таким же, как и вчера, но теперь он казался мне не враждебным, а единственным возможным убежищем. Там, за его пределами, был мир, который я больше не хотел видеть. Там был мой кровавый дом, соседи, полиция, вопросы, на которые у меня не было ответов, и ужас, от которого хотелось выть. Здесь, в чаще, я был один. И это было лучше.

2

Голод заставил меня двигаться. Я побрёл в сторону дома Бенджамина. Я понимал, что его там нет, но, возможно, там осталась хоть какая-то еда. Пока я шёл, я старался не смотреть по сторонам, не думать о том, что несколько дней назад я шёл по этому же пути с лисом, который обещал мне, что мы встретимся. «Он солгал» — холодно констатировал мой рассудок. — «Или просто ошибся. Звериное чутьё иногда подводит. Особенно, когда дело касается людей из Пандоры». Дом Бенджамина стоял на том же месте. Деревянный, уютный, но теперь пустой и безжизненный. Я толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Внутри было темно и пыльно. На столе всё ещё стояла тарелка, в которой я ел коренья дерева Трьяд. Я подошёл к старому, потрёпанному шкафу и открыл его. На полках лежали какие-то травы, банки с сушёными ягодами и несколько корнеплодов, покрытых тонкой плёнкой. Я не знал, можно ли это есть, но голод был сильнее страха. Я взял один корнеплод, надкусил его — он был горьким и жёстким, но я жевал, давился и глотал, чувствуя, как мой желудок благодарно принимает хоть какую-то пищу. Я съел всё, что нашёл. Это был не обед, и даже не перекус, но это заглушило голод на несколько часов. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене, и уставился в потолок. «Что дальше? Ты собираешься жить здесь?» — спросил меня внутренний голос. Я пожал плечами. А почему бы и нет? Внешний мир был мне не нужен. Там не было никого, кто бы меня ждал. Мои родители мертвы. Друзей у меня не было. Единственный человек, с которым я чувствовал себя живым, ушёл в Сенерсэди и оставил меня здесь. Я нашёл в углу какое-то рваное одеяло, вытряхнул из него пыль и набросил на плечи. Я всё ещё не хотел надевать одежду. Одежда была символом человеческого мира, мира, от которого я отрёкся. А одеяло было просто тканью, которая согревала.

3

Дни тянулись один за другим, похожие друг на друга, как капли воды. Я перестал считать их. Я перестал что-либо считать. Я ел то, что находил в лесу. Иногда попадались грибы, иногда какие-то ягоды, которые я пробовал с осторожностью, откладывая те, что казались незнакомыми. Однажды я нашёл ручей и напился воды. Она была ледяной, и от неё ломило зубы, но это была лучшая вода в моей жизни. Я почти не разговаривал. Я не видел в этом смысла. Мои мысли были отрывистыми, обрывочными, как осколки разбитого зеркала. Иногда я вспоминал родителей. Их лица расплывались, и я с трудом мог удержать их образы в сознании. Это пугало меня. Я пытался вспомнить запах маминых пирогов, папин смех, но всё это ускользало, таяло, как туман под солнцем. «Я забываю их…» — думал я. И вместо боли в груди разрасталась та же пустота. Я бродил по лесу без цели. Мои стопы огрубели, покрылись мозолями, я перестал чувствовать каждый камешек и ветку под ногами. Моё тело привыкло к холоду, к голоду, к одиночеству. Оно адаптировалось. Становилось сильнее. Или наоборот — слабее. Я не мог понять. Я превращался в лесное существо. Как-то раз, проходя мимо лужи, я увидел своё отражение. Оно было чужим. Волосы спутались, свалялись в колтуны. Лицо заострилось, глаза впали, и в них горел холодный, нечеловеческий блеск. Я смотрел на это лицо, и оно мне не нравилось. Оно было лицом того, кто перестал быть человеком.

4

Прошла неделя. Или две. Или больше. Однажды, я сидел на поваленном дереве и смотрел на дымку, которая стелилась над лесом. В моих руках был сапфировый медальон. Тот самый, который подарил мне Бенджамин. Я держал его в ладонях, ощущая, как камень медленно нагревается от моего тепла, и думал. «Зачем он мне? Что он мне даёт? Удачу? Какая к чёрту удача, когда у меня ничего не осталось?» Я смотрел на золотую цифру «33» и надпись «удачи» и не чувствовал ничего. Только глухое, холодное безразличие. Я хотел выбросить его, но моя рука не слушалась. Вместо этого я надел цепочку на шею. Медальон коснулся моей груди, и на секунду мне показалось, что от него исходит едва ощутимое тепло. Или мне просто показалось. — Бенджамин… — прошептал я в пустоту. В ответ мне прошелестел ветер. — Ты там, в своём Сенерсэди… — продолжил я, не глядя в небо. — У тебя есть работа, есть миссия. А я здесь… я пытаюсь просто выжить. И знаешь, что самое смешное? Я усмехнулся, и этот смех был горьким, как те коренья, которые я съел несколько дней назад. — Я не жду тебя. Понимаешь? Я не жду, что ты появишься, увидишь меня таким и скажешь, что я ошибаюсь. Ты ушёл, и это нормально. У тебя своя жизнь. А у меня… у меня теперь вот это. Лес. Холод. И тишина. Я замолчал, потому что говорить больше было не о чем. Мне казалось, что я схожу с ума, когда разговариваю сам с собой. Но это было единственное, что осталось от того Стюарта Райанса, который читал книги и писал повести. Я чувствовал, как он умирает, как растворяется в этой пустоте, оставляя место чему-то новому. Чему-то дикому. Чему-то, что не умеет чувствовать. Я закрыл глаза и позволил тишине леса окружить меня. Это было моё отчуждение. Моя личная зима, которая не обещала весны.